Книга: Метро 2035: Преданный пес
Назад: Глава тринадцатая. Хруст костей и безумие
Дальше: Эпилог

Глава четырнадцатая. Призрачное счастье

Не верь в хэппи-энд, в жизни так не бывает
Песни Койота
Огромная кошка, напружинившись, заурчала, блеснув клыками и выпуская когти. Хаунд, перехватив правой рукой нож как вышло, надеялся на левую, уже державшую топорик. Сдыхать так с музыкой, натюрлих. Кровь-кишки, все как он любил, точно.
Зверь, хлестанув хвостом, заурчал сильнее, прижав уши.
Хаунд особо зоологом себя не считал, но вот так животины поступают, лишь испугавшись. Кто мог озадачить полосатую красотку? Летающая падла, не иначе. Хаунд втянул воздух, стараясь пробиться через ветер, лениво бьющий в лицо. Вчерашний смрад, идущий от огромной туши, сложно перепутать с чем-то другим.
Не воняло ей. Совсем. В отличие от стаи обезьян, оказавшихся за спиной. Верно?
Ворчание, переходящее в рык, подтвердило ответ. Двадцать голов, не меньше. И ведь это только самцы, судя по запаху. Ну…
– Убью тебя, – Хаунд дернул ноздрями, раздувая их, оскалился, вывалив язык, и харкнул в тигрицу, – падла! Иди сюда! Ну!
Кошка зашипела в ответ, скрежетнула когтями, сделала шаг назад. Отступала, не желая связываться с орущими и ревущими обезьянами, окружившими Хаунда полукольцом. Радовала и грела душу своим поступком и заставляла думать о близком будущем. Одна, пусть и шибко большая кошатина, это плохо, очень плохо. Но стая обезьян-мутантов, двадцать злых боевитых самцов – просто зер шлехт, никак иначе не скажешь.
Тигра ушла совершенно независимо, через десяток трусливых шажочков повернувшись и потрусив с видом – да на хер вы мне не сдались, паскуды немытые, воняете сильно. Сожрешь, потом диарея замучает, не иначе.
Хаунд оглянулся, разворачиваясь, и оскалился в ответ на выставленные зубищи самого большого серо-мохнатого:
– И как же мне теперь вас убивать-то, обалдуи?
Неудивительно, что ответа не случилось. Обезьяны тупо замкнули окружение, взяв Пса плотно и основательно. Не спешили нападать, запугивали, рычали и гордо демонстрировали клычища.
Тонкий момент, самое начало схватки. Хаунд не добыча, а почему-то соперник… Почему?
Он зарычал, напирая грудью на вожака. Тот рявкнул, встал на задние лапы, несколько раз сильно махнув передними, показывая когти. Хаунд, войдя в раж, помахал топором, заметил рядом ветку, подкинул ногой и перерубил. Вожак, заухав и сжав руки во вполне себе кулачищи, вмазал по асфальту, раскрошив немалый его кусок.
– Яволь, герр колонель, – Хаунд хмыкнул, неожиданно начав понимать, – длиной достоинства мы померялись. Чего еще, а?
Вожак рявкнул, сев и понемногу успокаиваясь. Вот оно, сгодилась та самая часть натуры, что звериная. Псу хотелось улыбаться, как счастливому подростку, каким себя и не понял. Но нельзя – покажи зубы, снова повеет агрессией. А все просто.
Его приняли за своего, не иначе. Из-за запаха, где человеком несет не полностью, из-за шерсти, растущей по шее и лезущей через ворот растянутого свитера с груди. Не совсем за своего, но и рвать на куски не спешили, разобравшись. Тарзан, натюрлих, от обезьян, сочинение герра Берроуза, том хрен знает какой-то.
Хорошо, что дальше? Инициация в стаю, красивая лохматая красотка или бой с претендентом на заместителя вожака? Обезьяны расходиться не думали, сидели кружком и ждали решения главного.
И тут рыкнуло с въезда в город, протяжно и заявляя свои права на эту часть территории. И не умолкало, явственно двигаясь сюда. Вожак, втянув новый в этой ситуации запах, фыркнул, демонстрируя знание мира и сообразительность, встал и отправился в сторону железки. На прощание, обернувшись, рыкнул, явно приглашая присоединиться к уходящей стае.
– Не в этот раз. – Хаунд помахал зверю, помешавшему его, возможно, последней рукопашной схватке. – Счастливой охоты, брат.
И обернулся к приближавшемуся монстру.
Длинному, на четырех мостах, с горбатым отсеком КУНГа за тупоносой безкапотной кабиной, фыркающему выхлопами сразу двух дизельных двигателей, тащившему немаленький прицеп, до войны необходимый для транспортировки подбитой бронетехники.
А также Кулибину и Эдди, смотрящим на Хаунда с обезьянами. Эдди явно удивлялся, а вот калека хранил самое настоящее бесстрастное выражение на небритой роже. Типа, мол, и не такое видал, нашел чем удивить.
Эдди выпрыгнул, едва машина встала. В пару шагов оказался рядом, обнял и начал хлопать Хаунда по спине и плечам, радуясь и, заодно, выбивая пыль.
– И я тебя рад видеть, камрад, – остановил трубадура Хаунд, приобняв и начав обнюхивать, – где вкусный подарок дяде Хаунду?
– Щас! – Эдди полез в карман косухи и сотворил чудо. Одну из последних имевшихся в Самаре сигар-«кубинок». – А на!
– Красавец-мужчина и просто Санта-Клаус, – проворчал Хаунд, занявшись своим любимым десертом, – потешил старика. Эй, кибернетический организм, ты, может, поторопишься?
Кулибин, явно нежелающий торопиться, спускался на землю почти минуту и встал, прислонившись к колесу. Прищурился, рассматривая напарника, довольно хекнул.
– Смотрю, ты косишь под пирата? Повязку на глаз, крюк в руку и попугая на плечо, вылитый, ни дна тебе ни покрышки, капитан Флинт перед выходом на пенсию. Хорошо хоть уши обкорнали давно, а то, зуб даю, серьги были.
– И чего?
Эдди вдруг покраснел, надулся и отодвинулся в сторону, корчась от еле сдерживаемого смеха.
– Вот! – Кулибин со значением выстрелил указательным пальцем куда-то в переносицу Хаунда. – Сразу видно, не русский ты человек, а басурман. Вот спроси у меня, кто носит серьги в ухе?
Хаунд, явно чувствуя подставу, спросил.
Кулибин довольно оскалился:
– Серьги в ухе, как говорит старая народно-патриархальная мудрость, носят либо пираты, либо гомосеки. И…
Он удивленно оглянулся:
– Я что-то не наблюдая тут пиратского брига под черным флагом…
Эдди гоготал как откормленный стоялый конь, не скрываясь и даже пустив слезу от восторга. Хаунд, грызя кончик толстой сигары, задумчиво покосился на нее и выпустил дым через ноздри, жалея о двух вещах: что не может пыхнуть им еще и через уши, и что этот мозгоклюй вообще никак не пострадал за всю поездку, при этом умудрившись прикатить точно в запланированное время. Почти. Опоздав на два дня. Но это, по нынешним меркам, не считается. Объяснится потом.
Кулибин вздохнул:
– Ну что ты, Хаунд, за человек, если нет у тебя чувства юмора к жестким мужским приколам, а?
– Да я и не совсем человек, – Пес оскалился, – меня вон вообще, звали в стаю к настоящим самцам. Даже обещали не меньше двух половозрелых молоденьких и мило шерстистых дам.
– Мы заметили. – Эдди похлопал по биноклю в чехле, висевшем на поясе. – Я заметил.
– Что бы нам делать без такого, прости Господи, словоблудного штурмана, – Кулибин махнул на него рукой, – ладно, теперь серьезно. Что с рукой, глазом и заводом?
Хаунд кивнул на едва заметную стену вдалеке:
– Место нашел, завод в ангаре. Но не проверял, занят был. На руке нет мизинца с безымянным, от слова совершенно. Глаз вроде не сильно поврежден, но смотреть пока не могу, слезится и болит. Как дальше – видно будет. И натюрлих, спор ты выиграл.
– Ну, слава яйцам, хоть что-то хорошее, – кивнул Кулибин, – а то я в корень умотался пытаться выдумывать всяческие залепухи со словесными кружевами в адрес нашего мандолиза… мандолиста… мандолиниста… Эдди, как правильно?
– Барда.
– Хуярда. Так, дружок, с тобой вроде понятно. Не ссы, Хаунд, дядя Кулибин тебя немножко починит, сделает, натурально, киборгом.
– Сможешь, йа?
– Ну… – Мастер почесал щеку с щетиной. – Решение на поверхности, шарнирная система, жесткий каркас для тяг и переключателей положений. Рычажное управление в районе за запястьем. Обошьем кожей, может, найдем накладки из серебра с картинками. Все бабы твои будут.
– Они и так мои, если захочу. – Хаунд кивнул, уже рисуя в голове конструкцию. – Нож держать не выйдет. Стрелять? Не хотелось бы использовать интеллект и затраченные усилия для навыка держать ложку и подтирать зад.
– На рынке города скоро начнется бум на пистолеты системы Маузера, модели девяносто шесть Боло. Так, судя по твоим внимательно смотрящим глазам… глазу, ты уже ничего не понимаешь. Это меня не удивляет, ведь я прекрасно помню, что тебе сложно даются простые задачки по механике.
Сделаем удлиненную рукоятку с системой хватки, как у спортивных пистолей, только рассверлим под твои сосиски. Рамочный приклад, складной, как у мини-УЗИ, чтобы ложился на предплечье, не доставая локтя. Так сможешь поначалу точнее пулять.
И система перезарядки у него не как у автоматических, не в рукоятку, а обоймой и сверху в подаватель. Если увеличить магазин, то сможешь таскать с собой патронов двадцать-двадцать пять только в заряженном состоянии. В восхищении, надеюсь, от моего технического гения?
Хаунд кивнул. Перспектива рисовалась куда лучше предполагаемой.
– Вот, знаешь, чего мне жалко в плане твоего буркала?
– Чего?
– Что ты, сука, ни хрена не длинноногая и охренительно красивая блондинка с романтичным подбородком. Иначе сделал бы тебе белую повязку на глаз, да с красным крестом, смотрел бы и вспоминал счастливые молодые годы и любимые фильмы Тарантино.
– Кулибин, – Хаунд затянулся, – признайся, что ты мне завидуешь и ненавидишь?
– Еще как, – согласился тот, – ты здоровый облом с ногами, руками и членом в половину моей руки. А я?
– Подглядывал?
– Да иди ты в жопу, – махнул рукой технарь, – нет у тебя чувства юмора, говорю же. Ладно, покоцанная Элли, встретившая разом Страшилу Мудрого и Железного Дровосека в моем лице, поехали зырить завод.
– А я кто, Храбрый Лев? – поинтересовался Эдди.
– Ты крылатая обезьяна. Хотя, нет, чего я… Ты форменный дуболом, генерал Лан Пирот, перекинувшийся в учителя танцев. Рожу за два дня не обосрешь, плечи в косую сажень, а всего толку – песенки бряцать и баб хендожить. Особенно чужих и в отсутствие мужиков.
– Вы два сраных клоуна и мудозвона, взрывающих мне мозг сразу после того, как я вернулся из Ада, натюрлих. – Пес ухмыльнулся. – Но без вас было скучно.
– Нам тоже. Поехали на завод смотреть.

 

Про Ерша Хаунд вспомнил одновременно с грохнувшим одним стволом ТОЗом.
– Чо за еб твою мать! – Эдди рухнул на землю.
– Ерш!
– Хаунд, я в плен больше не пойду! Тебе надо, так сдавайся!
– Какой, на хер, плен?!
– Да они ж на танке тут прохерачили, какой! Ты чо, слышь, лапки кверху и все?
– Это моя машина! Мои люди!
– Откуда у тебя танк, блядь?!
– Оттуда! Я Хаунд, Ерш, у меня все наперед просчитано, Кот – случайность. И это ни хрена не танк, а вездеходный артиллерийский специальный автомобильный тягач.
– Ты его догнал? Кота?
– Да. Сдох.
– Ладно, слышишь, подходи.
Кулибин, вытирая лоб, косился на рукав своего бушлата, торчавший наружу ватой.
– Хаунд, а кто этот чудесный юноша, блядь, а? Эй, истеричка, я тебе пинков надаю щас, и не надо смотреть на протезы вместо ног, больнее будет. Ты меня чуть руки не лишил, обморок!
Ерш выглянул из глубины остатков тента фуры, стоящей перед ангаром. Внимательно осмотрел всех троих, уважительно и долго изучая «Ураган», и виновато пожал плечами.
– Это Кулибин, – Хаунд показал на механика, – у него нет ног, он гений и если ты его доведешь, он тебе протез в задницу запихает. А еще не садись с ним бухать. Это Эдди, он добрый.
– И? – Эдди обиженно посмотрел на Хаунда.
– И все. А это Ерш, контрабандист, причем водный, йа, пират в душе и романтик. Он хочет себе чертов баркас и на нем спуститься до Астрахани.
– Что водил? – вдруг очень строго спросил Кулибин. – На чем ходил?
– Да на всем, что по реке шатается. От казанок и до буксира, в Мелекесе подрабатывал как-то. С парусом тоже умею. А чего?
Кулибин и Эдди переглянулись.
– Пока ничего, посмотрим.
Хаунд, пока тоже ничего не поняв, пожал плечами и двинул к ангару.
– Эй, ваша милость, вы куда? – остановил его Кулибин.
– Искать свой завод, натюрлих.
Тот покачал головой, всем видом показывая, насколько кое-кто тут порой туповат. И похлопал рукой по стенке одного из морских контейнеров, жавшихся к ангару.
– Вот он дурило. Вот отметки, они же были в сопроводилках. Вот номер контейнера, это важнее. Щас достанем инструмент, срежем замки и проверим. Ну пойми ты, нехристь, это Россия. Тут даже в войну раздолбаи забивали на инструкции, а уж в мирное-то время… Завод, херзавод, экспериментальное оборудование, бла-бла-бла, привезли поздно или в пятницу, грузчики уже в дрова, день граненого стакана же. Тут и оставили. А утром чик-чирик, хуяк, ку-ку, хера дембель старику, шарик полыхает со всех сторон, всем насрать, а потом все умерли. Понимаешь?
Хаунд сплюнул. Злость внутри клокотала, выкипая через край.
– Не злись. – Эдди похлопал по плечу. – Ты молодец, Пес. Ты смог это сделать, никто бы не справился. На болту ведь прокрутил, получается, думать заставил о другом, делая нужное тебе. Осталось главное – уделать всех и баста.
– Вы, слышь, вообще о чем? – спросил ни хрена не понимающий Ерш. – А?
– Потом, йа, – буркнул Хаунд. – Кулибин?
– Чего?
– «Ураган» целый. Полностью. Я такого не ожидал.
– Сам не ожидал. Мальчишка постарался, выжал все возможное. Интересно только, живой или нет?
– Не проверял?
– Так… – Кулибин мотнул головой. – Радиомолчание же. Я вот, в рот их чих-пых, вовсю подозреваю фейсов в прослушке эфира сразу, как станции заработали на всю катушку. Контора и есть Контора, следи и защищай, епта. Но, думаю, теперь можно. А чего делать будем потом, если живой?
Хаунд скрипнул зубами, едва подавив полыхнувшее внутри пламя. Даже не злости, нет. Самой настоящей ненависти.
– Проверяй.
Эдди уже тащил старую армейскую Р-159 с длиннющим хлыстом антенны.
– Я ему сказал, что если что пойдет не так – стараться доехать километров на двадцать пять до Отрадного, встать, развернуть свою и ждать.
– Координат у него нет, йа?
– Нет. – Кулибин хмыкнул. – Я ж не дурнее паровоза, сам понимаешь. Сейчас попробуем.
Хаунд оставил его колдовать с прибором и, попыхивая сигарой, залез в кабину, ища очень сейчас необходимое. Интуиция не подвела, пойло обнаружилось за сиденьем, в плетеной части чехла.
Ерш не отказался, хлебнув и затихнув. Парня немного лихорадило, что совершенно не удивляло с такими дырками.
– Ты, слышь, недоволен.
– Йа… – Хаунд приложился надолго. – Потерял многое. А это… это еще неизвестно, что даст, натюрлих.
– А что там?
– Завод по переработке нефти в топливо.
Ерш икнул, взял бутыль и глотнул еще раз. Больше.
– Не гонишь?
– Найн, нет, то есть. Экспериментальная установка. Теперь наша.
– А чего злишься?
Хаунд не ответил. Пока и самому было непонятно. Злился и все тут, йа.
– Слышишь меня? – Кулибин оторвался от наушника, отпустив тангетку с микрофоном. – Живой.
Хаунд кивнул. Живой, так живой, какая теперь разница?
– Пусть катит сюда утром и смотрит, чтобы хвоста не случилось. Пока займемся контейнером. Эдди, возьми пулемет и заберись на стену, вон там. Если увидишь, натюрлих, огромную хреновину с крыльями, ори и беги сюда. Ее только с граника брать… Да, это не ты до белки допился, шайссе, это она тут водится. Стервь какая-то, кожаная, тухлятиной воняет.

 

Дорога ярости 14
Ночь Зуб провел в поле. Самом настоящем, заставленном скирдами соломы. Парни с Плеча, переговорив с появившимися как из-под земли хозяевами, попросили не разводить костров. Дожди дождями, а остатки неубранной соломы приберут. Особенно если не спалит незваный гостюшка с города. Городских тут почему-то не особо жаловали.
Ехать ночью? Самоубийство. Свет привлечет кого угодно, звук мотора тоже. А не включая фар, не проехать.
Только ему не спалось. Зуб смотрел через свою амбразуру вверх, благо небо открылось полностью. Сейчас такое все чаще, когда звезды не прячутся, освобожденные от мрака двадцатилетнего заточения. Ему они нравились. Загадки в них Зуб не видел, просто любовался мерцанием, таким заметным на черном бесконечном шатре в выси.
Успокаивало.
В голове тихо играла мелодия. Эдди, когда ему надоедали бесконечные вариации про страх темноты, две минуты до полночи и, до кучи, ангельскую пыль, штиль, закат и остальное из обожаемых песен «Железной девы» с «Арией», удивлял. Наигрывал небыстрые проигрыши и мурлыкал Джонни Кэша. Эти Зубу нравились больше. Спокойные, без надрыва, похожие друг на друга и разные. Он слушал и запоминал. Голова же штука такая, может что угодно записать, если правильно пользоваться, вот он и пользовался.
– И в земле меня не удержать…
В землю ему не хотелось. Совершенно. Жизнь, пусть сейчас она и не особо добрая штука, все же замечательна. Даже если и…
Проснувшись, Зуб не смог вспомнить – чего ж там за «и» мелькнуло и пропало. Куда сильнее беспокоили сведенные мышцы. Он даже не откинул сидушку, так и провалился в сон, сидя с прямой спиной.
Осень стала совсем ощутимой. Вчера утром еще как-то теплилось осознание всего лишь первого ее месяца. Сейчас, вместе с сырым туманом и промозглым ветром, никаких иллюзий не оставалось. Стало холодно, не за горами недельные дожди и прячущийся где-то на севере снег.
Только даже ему Зуб бы обрадовался. Ведь снег означал бы одно: Зуб жив.
Карта рассказывала про сорок километров. Верить в спокойную дорогу ему хотелось, но казалось смешным. Кусок не лез в горло, но он все же кое-как поел. Три куска сала, сухарь, едва размокший в воде. Нормально, сил достаточно, в себя пришел, пора и в путь. Срок, назначенный в самом начале, вышел вчера. Только не страшно. С Кулибиным Зуб говорил перед самой темнотой. Его ждали все, вся их гоп-компания, выжившая в вероломном нападении. Хитрость удалась.
Знать бы еще, что Хаунд и остальные забыли в Отрадном?
«Ласточка», пофыркивая, ковыляла по влажно-склизкому полю. За ночь земля раскисла, покрышки раскидывали грязь, не отпускавшую неожиданных гостей. Мелькнувшие за перепревшими и начавшими гнить стогами селяне покоя не внушали. Уважение к мужикам с Плеча, понятно, дело такое… Но и заграбастать в хозяйство рабочую машину, раба и его приблуды, наверняка напичканные одна на другую, местным явно хотелось.
Люди оскотиниваются быстро. Это Кулибин сказал еще весной, занимаясь починкой «урагана». Война с Бедой это только доказали. И привести их в норму запросто, уговорами и даже деловыми предложениями, ни хрена не выйдет. В городе, где несколько властей, договориться не могут. А тут, посреди области размером в пару-тройку маленьких европейских стран тем более.
Террор. Полевые суды-тройки. Гарнизоны и патрули. Хаунд и его банда только так видели возможность наведения порядка. Стальной позвоночный столб власти, обросший костяком и мускулами силовиков. Распределение ресурсов под четким контролем и совсем уж жесткий сбор их же. Трудовые лагеря с исправительными наказаниями всем нарушившим законы возрождающейся страны. Дублирующие друг друга органы контроля и третий, присматривающий за ними. Война со спекулянтами и ростовщиками, бандами и зажравшимися начальничками на местах. Проверки, летучки и карательные отряды, топящие в крови любую попытку бунта.
– Все это уже проходили, ебаный ты насос, – ворчал Кулибин, ностальгирующий по доллару за пятнадцать рублей, первому «Настоящему герою», молодости, когда хер стоял и ноги были. – История, обормот, она циклична. Только случись война – тут же вылезают комиссары. И лагеря. Знаешь, откуда у нас в Гражданскую оно появилось? Думаешь, от большевиков? Хера те на воротник, от опыта другой гражданской, Севера и Юга, в стане самого настоящего, а не вероятного, противника. Оттуда оно и пошло, разве что трибуналы с ЧОНовцами случились раньше, во Франции, когда Вандею с жанами-шуанами революционеры гробили. И нас оно снова ждет, поверь мне.
Зуб гнал по трассе, выбравшись с третьей попытки на асфальт. Странно, но дорога оказалась почти отличной. Машина шла ровно, слева и справа тянулись поля с лугами, окаймленный лесом и пролесками. Курганы, подъемы-спуски, но небольшие, иногда открывалось и настоящее приволье, когда отсюда и до края – только желтая степная трава и небо над ней.
Зуб крутил баранку, автоматом переключал скорости, давил на педали и смотрел вперед. И думал. Думы оказывались невеселыми. Потому что Кулибин оказался прав. Не попытались его схарчить всего за неполный световой день, если сложить, только ведьма и Илья с дальнобоями. А остальные, даже не знающие бродягу на «девятке»? То-то… что возвращающаяся жизнь, конечно, это добро. Только кулаки у добра должны быть сильнее и постоянно готовы сломать противника. Даже если противник кажется правым.
Сам Зуб полгода назад только и жил, что грабежами, боями и погонями вместе с Воронами. Шесть сраных месяцев, а в башке уже целая философия с рассуждениями. Крандец, короче.
Да и планы у Хаунда поменялись. С Воронами раскол, с сестрой его споры. Пес не ждал, когда в городе начнется война, не ждал покупателей на его услуги. Расхотел стать своим в правительстве новой Самары, собирающей назад свои волости, и теперь желал быть свободным, взяв свое и не отдавая ничего. И Зуб его понимал.
Когда вокруг бой, то все просто – свои и чужие, враги. Бей и выживай. А отправь его с заданием сюда, например, примучить сельцо, заставить пахать на благо земли самарской, а не единолично, справится ли?
– И в земле меня не удержать…
На земле крестьян удержать тоже сложно. В землю закопать проще. А ему немного расхотелось. Защищаясь, если лезут, да. А вот так… расстроился внутри механизм, казалось все неправильным. Движку вон здорово, молоти и молоти себе, накручивать километры помогай. Только он, Зуб, не движок бессловесный, у него мысли есть.
Проезжая через Черкассы, не удержался. Остановился на мосту, смотрел на реку, спокойно бегущую по своим делам. На еще не утонувшие коряги с листьями, сплавляющиеся вниз, к Самарке. Вот и его так же несет, куда прибьет, выкинет или потопит?
Село лежало вокруг мертвым и немым костяком самого себя. Страшно. Ни дымка, ни человека. Только разваленные дома, упавшие заборы, сгнившие машины и ветер, гонявший подсохшую листву. Все.
Пустота вокруг. Пустота внутри. Зуб гнал по трассе, следя за дорогой и стараясь не думать. Там свои, там появится цель и все встанет на места. Это просто от одиночества и озлобленности на мир вокруг. Непонимание и отторжение, точно. Хренов Кулибин со своими сохраненными книгами и привычкой заставлять их читать. Раньше было проще. Раньше не хотелось думать.
Эдди Зуб заметил издалека. Тот, выглядывая из развалин белого здания, махал ему красным платком-банданой, обычно намотанной на шее. Ну вот и все, конец пути.
«Ласточка», вкатившись во двор, фыркнула, затихая. Как поприветствовала огромного старшего брата-«урагана», знакомого до миллиметра. Кулибин, недовольно осматривающий огромный тракторный прицеп-перевозчик, плевался и ругался. Хаунд заметив Зуба, кивнул и поманил к ним.
И радости никакой нет, только Эдди вон лыбится… Лыбился.
– Молодец, йа. – Хаунд, замотанный по голове, смотрел строго и зло. – А меня сделали короче на несколько сантиметров. Вот.
И положил ладонь правой руки на правое плечо Зуба. На правое? Зуб вздрогнул и…
Хаунд ударил его локтем в голову, вырубив, а не насмерть. Мальчишка еще нужен.
Назад: Глава тринадцатая. Хруст костей и безумие
Дальше: Эпилог