Книга: Пепел Анны
Назад: Глава 9 Санта-Клара
Дальше: Глава 11 Вивир афуера

Глава 10
Английский день

Я спустился к бассейну раньше, чем сантехнический негр. Душевая стенка была раскурочена окончательно, разбита в куски и в пыль, трубы вытянули за горло и попробовали поломать, но те оказались крепкими змеями и усидели в гнездах, лейки, правда, свернули.
На дне бассейна под водой лежала задумчивая кувалда. Некоторое время я думал – к чему это, потом плюнул и стал купаться, доставать кувалду не стал. Никого в бассейне не появилось в это утро, и на балконах соседних домов никто не пил кофе, безлюдное утро. Мне показалось, что и машин на авениде немного, или передвигаются бесшумно, или опять прозрачная вата опустилась на город, или я снова оглох, однажды я уже глох. Тогда папа сказал, что пять шестых планеты покрыто океаном – это неспроста. Что на Луне побывало больше людей, чем на дне Марианской впадины. Что жизнь – она выползла из моря, это уж потом Кукулькан. А полтора миллиарда лет назад серую в прожилках плесень выбросило на вулканический пляж – и вуаля! – мы наблюдаем вокруг себя печальные последствия. Одним словом, сынище, пора посетить океанариум. Я был совершенно не против, и на выходные мы отправились. Октябрь тогда продолжался дождливый, мы приехали с утра, желающих наблюдать разноцветных морских гадов, погрязших в своей глазастой придонной жизни, собралось немного. Главным образом они топтались на втором уровне, там, где обитали белуха, косатка и чучело кашалота.
Кашалот не особо впечатлял, болтался с пустым выпуклым глазом, подвешенный на подржавевших тросах, белуха походила на большого лобастого дельфина, с хитрой зубастой мордой, этакий подводный бультерьер. Она любила публику, стучала головой в стекло и кривлялась, но народ возле белухи особо не задерживался. Меня тоже больше интересовала косатка, как и всех. Жизнерадостный кит-убийца.
Косатка обитала в огромном отдельном бассейне, одна стена которого была прозрачной и вогнутой, отчего при приближении представлялось, что ты немного внутри воды. В тот день косатка вредничала и не казалась, прячась в аквариумной дали. Мы подождали некоторое время, но так ничего и не дождались.
А потом меня забыли перед стеклом, всем было плевать, а я подлез под барьер и приблизился к прозрачной стене. Неожиданно она оказалась холодной и чуть шершавой на ощупь, я поводил по ней лбом и рассмеялся – щекотно. Бассейн передо мной был пуст, вода, прозрачная вблизи, зеленела в глубине. Я стоял один, смотрел, все спустились вниз и гладили песчаных скатов. Косатка не торопилась, но вдруг стало тихо-тихо, и я с ужасом понял, что косатка здесь. У меня за спиной. И если я пошевелюсь, она окажется рядом. Это снилось мне потом много раз, так что постепенно я стал сомневаться, было ли это на самом деле.
Вернулся в номер.
Позвонила мама, сказала, чтобы я был готов. Я не понял, а мама сказала, что она, кажется, акклиматизировалась. Я немного насторожился. Акклиматизированная мама подобна урагану, все кукульканы, занесенные на остров еще весной южным ветром, трепещут и стремятся убраться подальше.
В номере мамы звучала музыка, телевизор работал так, что под обоями перекатывались мелкие цементные камешки. Холодильник был открыт, мама вытаскивала из морозилки плоские синие контейнеры, покрытые инеем, и вставляла их в переносной автомобильный холодильник.
– Привет, – сказала мама. – Как вчера скатались?
– Нормально. Познавательно. Памятник на месте.
– А, команданте… Ну-ну. Народ Санта-Клары помнит своего освободителя. А мы ведь с тобой за мороженым едем.
– Куда?
– В Аламар. Там самое вкусное мороженое в мире.
– Это было восемнадцать лет назад, – напомнил я.
– Могу поспорить, ничего не поменялось.
Мама предложила мне поспорить на пятнадцать тысяч долларов, что мороженое ничуть не поменяло качества, я поспорил. Просто так.
– Есть вещи, которые не меняются, – заметила мама. – Весь мир может легко сорваться с оси, а мороженое из Аламара будет самое вкусное.
– Его наверняка делают из пальмового масла, – сказал я.
– Важно не из чего делают, а как делают.
Это удивительно. Обычно мама горячая противница пальмового масла и прочих Е 452. Но, видимо, ветер свободы. С ветром свободы хорошо и пальмовое масло.
– Важен мастер! Мастер может все…
Вот берешь из картонной бочки шмат пальмового масла, берешь голову молодого крокодила и полосу хребтового мяса, еще лука побольше, имбирь или какая-нибудь вырвиглазная редька, можно мед, три часа маринуешь, отгоняя койотов. Потом можно готовить, главное, жарить на углях и обязательно на открытом воздухе. Так вот, сыночка. Как-то раз, после возвращения с литературного фестиваля, мама решила приготовить бобра. В одном из суздальских подвальчиков ей подавали тушеного бобра в брусничном соусе, обложенного вязигой и еловой хвоей, с киселем. Вдохновленная мама позвонила знакомому охотнику и купила осеннего бобра. Битый бобер мрачной тушей лежал в нашей ванной три дня в холодной воде, мы ходили на него смотреть, а мама никак не могла к нему подступиться.
Закончилось тем, что на четвертый день бобер резко и качественно испортился. Он как-то размяк, увеличился в размерах и занял всю ванную, собрав в себя всю воду, бабушка, заглянувшая на огонек, сказала, что наш бобер похож на мужика. Ни о какой кулинарии речь больше не шла, мама к посконным рецептам утратила всякий ток, и теперь речь шла о том, кому это благовоние тащить на помойку. Отец немедленно уехал в Ярославль, и с бобром разбирался я. Думаю, весил он килограммов пятьдесят, когда я пер его вниз по лестнице, некоторые встречные смотрели на меня как на душегуба.
– Ты что это? – мама поймала меня за шею. – Ты как-то странно выглядишь, я вижу…
– Да нет, это… короче, дворец памяти обрушился на меня своими стремительными водопадами.
– А… вы этим бобром меня всю жизнь теперь попрекать будете, – угадала мама.
Она приложила ко лбу холодильный контейнер, тут же отдернула, на лбу у нее отпечаталась белая пятерка.
– Да я не про бобра… Мы сейчас едем?
– Сейчас. Видишь же, собираюсь. Я звонила Лусии, хотела пригласить Аню, но она опять занята сегодня, – мама заряжала холодильник синими ледяными обоймами. – У них что-то там…
Мама прищемила палец, ойкнула.
– Неотложное, – мама подула на палец. – Можно подумать, мир рушится… Что это у тебя на руке? Родинка?
– Комар куснул, – пояснил я. – Чешется.
Мама немедленно выдала мне антисептический гель и велела использовать. Я использовал. Щипал немного этот гель, зато запах мятный.
– Давно укусил?
– Вчера. Или позавчера…
Мама тут же принялась меня осматривать, пощупала под мышками лимфатические узлы, заставила высунуть язык, оттянула веки и изучила радужную оболочку. Суставы на пальцах прощупала, пальцы гнулись.
– Все вроде нормально, – сказала мама. – Хотя…
Еще раз в глаза мои слазила. Пощупала лоб.
– С этими комарами лучше не шутить, – сказала она. – У моей подруги в Доминикане ребенка укусил комар, так потом денге у него нашли.
– У комара?
– Не смешно. Надо шутить веселее.
Мама достала из холодильника еще два контейнера с хладагентом и вогнала их в холодильник, как магазины в штурмовую винтовку.
– Готово. Нам пора. Аламар ждет.
Мама навесила холодильник мне на плечо. Он был легче бобра, и лифт в этот раз работал. А кондиционер в машине не работал, залезать в разогретую банку не хотелось. Мы опустили все окна и ждали, пока внутри хоть немного простынет. Но вентиляторы лишь гоняли сухой воздух.
На углу показалась ореховая женщина под руку с народной женщиной, обе веселые и в поисках утренних жертв, завидев нас, сделали вид, что мы им категорически неинтересны, и перебрались на другую сторону улицы. Смеялись, размахивали руками и сигаретами, громко разговаривали, подбираясь на расстояние коммерческого броска.
Мама, разумеется, многолетним опытом филолога прозрела эти наивные маневры островитянок, быстро втолкнула меня в машину, сама впрыгнула за руль, мы поехали. Ореховая и народная женщины дружественно махали нам вслед, опять не обиделись. А я как-то к ним привык, куда ни пойдешь, их встретишь, наверное, тут рядом живут. Веселые тетки. Я подумал, что сегодня продавщицы были как никогда близки к успеху, из приличия к их настойчивости я купил бы орехов и сфотографировался бы с народницей за пять куков. Но судьба не сложилась, не повезло.
Мы поехали по направлению к тоннелю под бухтой, но въезжать в него не стали, мама свернула направо, дальше по набережной в сторону порта.
– Аламар недалеко, – сказала мама. – Там красиво. И полезно.
Для моего сенсорного бэкграунда. Потому что еще год-два, и передо мной неотвратимо ляжет дальнейший, усеянный корягами и рогатками, но, в принципе, умеренной тернистости жизненный путь, естественный отбор живо затянет мои глаза спасительной катарактой, и уже чисто не посмотреть, только в полшага и в пол-огляда, так что дыши, сыночко, дыши, собирай в пузырек молочные зубки, потом вспомнишь, потом скажешь спасибо.
– Почему в Аламар? – поинтересовался я.
– Там был городок для совслужащих, – ответила мама. – Восемнадцать лет назад никого уже здесь не оставалось, а магазинчик еще работал, и в нем мороженое. Самое лучшее!
– А поближе никак?
Мама закрыла глаза. Прилив воспоминаний, на мое жалкое предложение она не обратила внимания.
– За дорогой следи, – посоветовал я.
Мама открыла глаза.
– В городе есть известная мороженица, называется «Копелия», туда сразу с завода поставляется ящиками. Неплохо, но там все местные тусуются, народу полно всегда, а кондиционеры не работают. Так что мы всегда ехали в пригороды и покупали, потому что одно и то же…
Потом скажешь спасибо. Скажу.
– Ты, конечно, не помнишь, но раньше все мороженое было совершенно другого вкуса. Даже у нас, дома. А здесь еще лучше.
Слева чернела бухта, кораблей никаких, справа город. Тут, кстати, опрятный и подлатанный, отели, рестораны, потом раз – неожиданный белый православный собор. Мама немедленно приткнулась у фонаря, стала изучать и фотографировать, я остался в машине. Со стороны бухты тянуло прохладным ветерком, выходить не хотелось.
Мама вернулась через пять минут, потирая в ладонях телефон.
– Иконы Казанской Божьей Матери, – сообщила она. – А раньше тут ничего такого не было, обычный дом, кажется…
Мама любит соборы. Стоит оказаться в Барселоне, как сразу бежит в Саграда Фамилию, смотреть, достроили ли? Опять же, каждый раз, когда мимо Кельнского собора проходит, всегда подписывает петицию о переносе вокзала на другой берег, лучше вообще в Румынию.
– Хорошо сделано, – сказала она. – В новгородском стиле, неожиданно для Латинской Америки. Хотя, по-моему, не чистая новгородчина, сильно вижу Псков, да и московское влияние есть, погляди – колокольня-то шатровая!
Я поглядел. Колокольня шатровая. Псковское влияние. Московское влияние. У нас дома три альбома таких.
– Но по-настоящему новгородских церквей уж не найти, – сообщила мама с сожалением. – В самом Новгороде, и то немного, из старых.
Сейчас про лепоту расскажет. Все не Джексонвилл.
– Старые новгородские храмы все неровные, – сказала мама. – Они точно руками вылеплены, а не по линейке отчерчены, чтобы казалось, что храмы живые. Окна, и те разного размера делались. А здесь…
Мама кивнула на гаванскую церковь.
– Здесь все ровно.
– У нас давно все ровно, – напомнил я. – Везде все ровно.
– Это неудивительно, – вздохнула мама. – Новое время, мир – как машина, а в машине не может быть кривых частей. Так проще. Но что-то в этих равных долях исчезло…
Я, как достойный и образованный сын, должен был поддержать маму в ее тоске по старым добрым ламповым временам, но я не поддержал. Маме стало скучно, и про зловещую роль золотого сечения в мировой истории она рассказывать не стала, мы продолжили путь в Аламар, обогнули бухту, затем снова повернули к морю.
– Ты, пожалуй, прав, – сказала мама после поворота. – Кое-что меняется даже здесь, видимо, без обновления совсем никак. Но не мороженое. Мороженое не меняется. А знаешь почему?
– Почему?
– Оборудование. На новое оборудование нет денег, а старое может работать исключительно на настоящих сливках. Бывает, что цивилизация работает против человека.
Выбрались на окружную дорогу, я отметил, что стал узнавать местность, по этой дороге мы с отцом в Санта-Клару ездили, приметные пальмы.
– Понимаешь, настоящее мороженое совершенно не такое, как мы привыкли, – мама старомодно выставила в окно локоть. – Оно не слишком сладкое и не слишком жирное. Потому что если слишком сладкое, то сахара, значит, переложили неспроста, а чтобы отбить вкус масла. А масло перекладывают, чтобы…
– А как же кашу маслом…
Это профанский взгляд. Маслом можно все что хочешь испортить. Слишком жирное мороженое отбивает всякое желание его есть, хуже – при поедании неправильного мороженого увеличивается риск заболеть многочисленными болезнями…
Я смотрел на дорогу. Справа катила колонна бледнолицых велосипедистов в майках с канадским кленом.
– Да, сейчас у нас много мороженого из Европы, и там порой интересные вкусы встречаются, особенно швейцарские сливки. Но с классикой все равно ничего не сравнится.
Я неосторожно вспомнил, что Великанова была в Голландии и пробовала рыбное мороженое. Мама тут же сказала, что пищевые предпочтения, равно как и пищевая неразборчивость, могут сказать про человека многое. Нельзя полностью доверять людям, склонным к нарушению границ. А потом, мороженое с рыбой – это редкая дрянь.
– Понимаешь, должны быть некоторые незыблемые вещи, – мама даже скорость от возмущения снизила. – Кофе, мороженое, пирожки с капустой. Если Великанова ест мороженое с рыбой, то она… она, кстати, электронные книги читает или человеческие? Впрочем, не отвечай, и так ясно, что электронные. А это, знаешь ли, диагноз…
Примерно следующие десять километров в маме бушевал паладин Ложи Гуттенберга. Было много сказано про аматеров электронного чтения, которые с виду вроде бы обычные люди, но в сущности призывают царство Антихриста на Землю, я же думал про панцирных щук. Все-таки это удивительно мерзкие рыбы.
– Мир делится на тех, кто читает электронные книги, и тех, для кого это неприемлемо. Первые преимущественно путешествуют в электричках…
Мама еще раз помянула Великанову и ее безрадостное будущее, но тут мы повернули и приехали в Аламар.
Аламар не впечатлял. Может, восемнадцать лет назад он выглядел привлекательнее, но не сейчас. Хотя, наверное, привлекательнее он выглядел сорок лет назад, когда строился и готовился к радостному будущему. Сейчас похож на сарайный городок. Пяти- и шестиэтажные дома раньше явно были белого цвета, сейчас посерели, порыжели, а кое-где проросли черными пятнами плесени. Жара и влажность поработали над застройкой, но местные поработали еще больше – к каждому дому пристроили жестяные гаражи, дощатые сараи, непонятные строения из фанеры. Целых окон мало осталось, но жители поменяли их на решетчатые деревянные жалюзи. Газоны между домами оказались вытоптанными до красноты, на некоторых зеленели свежие огороды, на других играли в футбол дети. Лениво так, в охотку, у нас так не играют, у нас футбол – война.
– Очаровательное местечко, – сказала мама. – Магазин два раза направо.
Она сделала направо первый раз.
Хотя кое-где дома выглядели неплохо, кое-где их даже подкрасили бордовым.
Мама сделала направо второй раз.
Лучше бы они не подкрашивали дома бордовым. Сезон дождей, все такое, стены потекли небольшим таким сайлент хиллом.
– Я так и знала! – мама просигналила. – Все на месте! Смотри!
Больше всего магазин напоминал КПП Кантемировской дивизии. Первый этаж из тяжелых бетонных блоков, второй надстроен неровными пеноблоками, проложенными серым цементом. Капонира с башней от БМД нет, но, не исключено, раньше он имелся.
Мама припарковала BMW возле удивительно самодельного автомобиля, построенного, как мне показалось, из телеги и лодочного мотора. В телеге спал местный человек в красной футболке.
– Ну вот и приехали, – мама с энтузиазмом вылезла из машины.
И я вылез.
Местный человек услышал нас и, не вылезая из мототелеги, стал предлагать сигары, кофе с фабрики, бусы из раковин и экскурсию вдоль океана. Не очень усиленно он это делал, так, на отвяжись.
В магазине торговали хлебом, сухим молоком в жестяных банках, джемом в стеклянных банках, макаронами, рисом, пивом. И мороженым. Для мороженого отводились два больших прозрачных ларя, мама направилась сразу к ним. Толстая продавщица за прилавком нами не заинтересовалась, читала газету, я хотел пить, купил полтора литра за один кук, мама очнулась от созерцания и отправила меня к машине за холодильником. Местный человек снова предложил мне сигары, бусы и экскурсию к самому большому баобабу на острове.
Когда я вернулся с холодильником в магазин, мама с выбором определилась. То есть она достала из ларя по две порции каждого сорта и теперь считала, сколько денег, оказалось, что мороженого мама набрала почти на тридцать долларов. Продавщица равнодушно приняла бумажные конвертируемые песо, отсыпала горкой блестящей сдачи, вернулась к газете. Я складывал мороженое в переносной холодильник, думал, что хватит на неделю теперь. Мама была довольна и утверждала, что ничуть не изменилась даже упаковка. Продавщица читала.
В магазин заглянул высокий парень с сумкой через плечо, стал покупать рис. Уши у него были так себе, не очень, у парня проблемы с почками. Продавщица взвешивала рис алюминиевым совком, сорила по прилавку, сгребала ладонью и подсыпала обратно в мешок. Вдруг она замерла и уставилась на радиоприемник, рис просыпался по прилавку и тонкой струйкой с цоканьем побежал на пол. По радио передавали, кажется, новости, то ли про погоду, то ли империализм проклинали, возможно, и то и другое, возможно, империализм испортил погоду, распылил над Флоридой пять самолетов йодида серебра, и теперь к Гаване приближается обширный грозовой фронт, но силы обороны на страже, во всеоружии и ждут.
Парень тоже забыл про покупки и смотрел на приемник. Я закрыл холодильник крышкой, и мы удалились из магазина. Местный человек на телеге предложил кофе и сигары, и еще что-то добавил, присвистнув. Мама сказала ему спасибо. Небо над морем было чисто, никаких туч, никаких щупалец. Одно мороженое я оставил, прикладывал к руке, чтобы не так сильно чесалось.
Мы забрались в машину, я думал, поедем обратно в город, но мы свернули к морю, тут к морю удобно, каждая улочка к морю.
– Глупо есть мороженое в номере, – пояснила мама. – Или на скамейке на Прадо. Тут рядом чудесный вид.
Я против ничего не имел.
Выбрались на объездную дорогу, идущую по окраине Аламара ровно между тропическими хрущевками и морем. Съехали на проселок, припарковались в пыли возле кактуса. Стали есть мороженое. Если честно, у меня язык уже на втором отмерз, я мороженого не любитель. Но хорошее мороженое. Некоторое, похоже, действительно из сливок. Карамельный вкус присутствует. Фруктовый вкус. Кисленькое. Апельсиновое попалось. На пятом я перестал их различать, а мама перепробовала все, под чудесный вид мороженое действительно пробовалось хорошо.
– Да, – сказала она. – Ты проиграл. Мороженое точно такое же, как раньше. Ничуть не изменилось. С тебя пятнадцать тысяч долларов.
– Ладно, – махнул я рукой. – Только ногти постригу.
Мама стала пробовать мороженое по второму кругу, а я убрал свое в холодильник, потом съем, в одиночестве. Если в одиночестве посмотреть налево, видно Гавану, если посмотреть направо и хоть чуть прищуриться, заметишь пляж, наверное, тот, на котором с Анной купались, там, где невезучие японцы, Санта-Мария.
Из-за моря подул ветер, разобрал на дельфины волны у плоских черных скал, до нас долетало немного соли, мама не удержалась.
– Запомни, – сказала мама. – Мороженое с солью – это вкус Кубы. Больше такого не встретишь.
– Ага, – сказал я.
– Мороженое с солью – это тебе не мороженое с какой-то селедкой, которой перед сном обжирается твоя Великанова. Это…
Ветерок сделался сильней, стал швыряться брызгами покрупнее, маме попало в глаз, отчего она скатилась в панику и вылила в этот глаз всю недопитую мной воду. Это ей за Великанову прилетело, Великанова не прощает обид.
Частично восстановив зрение, мама молча вернулась за руль, и мы поехали обратно в Гавану. Я открыл крышку холодильника, вытащил ледяной магазин и стал примораживать блямбу на руке. Щипало. Глаз у мамы раскраснелся и распух, мама выглядела устрашающе. Возле дороги стоял человек в сомбреро, продавал коричневую бурду в бутылках и пласты вишневого гуавового джема, который продают в Гаване на каждом углу. Мама остановилась, въехав правыми колесами в землю. BMW затрещал абээсом, пыль нагнала нас и тут же осела, хлопнув в затылок жеваной перчаткой, я закашлялся.
– Это надо попробовать, – мама указала на гуавовый джем. – Это обязательно надо попробовать.
– Можно купить дома, – сказал я.
Но мама заявила, что дома свежей гуавы не сыскать, хоть сотрись – там, возле отеля, лежалая гуава, лишь бы туристам впарить, не то что здесь, да и не гуава вовсе, а чурчхелла какая, ну, или желе из гнилых бананов. Поэтому мы купили у гуавного человека гуавового джема, две длинных толстых полосы. Пробовать я не стал, это, наверное, потом и с чаем.
– В ней много витаминов, – заверила мама. – Больше, чем в актинидии.
Я и не сомневался, гораздо больше. Поехали дальше. Сделалось жарче, из глубины острова наступил зной, над асфальтом закипели прозрачные призраки, я посмотрел в правое зеркало заднего вида. Чуть дальше гуавного человека я увидел сутулого в плаще. Откуда-то появился на обочине и теперь стоял.
– Что ты все вертишься? – спросила мама.
– Там человек.
– Мне кажется, стало жарче, – сказала мама.
– Стало жарче, – сказал я.
– Нет, это невыносимо, – мама стала принимать к обочине. – Какой еще человек?
– Недалеко же ехать, можно и потерпеть.
– Нет там никакого человека.
Мы остановились. Мама выбралась из машины.
– Я не собираюсь терпеть эту жарищу, – повторила мама.
– Двадцать минут до города.
– А если пробки? Нет уж! Я не собираюсь ничего терпеть, особенно в моем возрасте. Это разрушает нервную систему, вспомни дядю Ваню.
– Какого дядю Ваню?
– Того самого, у Чехова. Терпел-терпел, потом за пистолет схватился. Надо так сделать…
К маме, кажется, подступало.
– Все люди делятся на дядю Ваню и… – Мама посмотрела на холодильник. – Там, в пьесе нет никого, кто был бы наоборот. Одним словом, на дядю Ваню наоборот. Вот те, кто дядя Ваня – они всю жизнь продают у дороги гуавовое варенье. А те, кто наоборот – они…
Мама немного запуталась и повторила, что дядя Ваня со своим небом в алмазах может идти наискосок облезлым перелеском, мама не собирается ехать в жаре. После чего поступила находчиво – выщелкнула из холодильника восемь морозильных контейнеров и разложила их возле обдувных сопел, вентиляцию же мама запустила на полную. Оказалось, что такой метод вполне себе действенный, прохладно стало почти сразу.
– А мороженое?
– Ну, мы же его попробовали, убедились, – зевнула мама. – Отец мороженое не любит… Надо его выкинуть.
– Зачем? – не понял я.
– Знаешь, я не хочу ехать в Гавану в сушилке для грибов, – мама стукнула BMW. – Он не может кондиционер заправить, а я страдай. Поэтому сделаем так.
Мама опрокинула холодильник, высыпав мороженое на заднее сиденье.
– Мороженое растает, – сказал я. – Так мы его не довезем.
– Да, – согласилась мама. – Надо выкинуть, я же говорю, все сиденье перепачкает, отец разорется.
– Может, его это… – я кивнул в сторону Аламара. – Вернуться и раздать?
– Кому?
– Местным. Здешним то есть, футболистам.
– Да брось ты, – махнула рукой мама. – Как ты это себе представляешь? Раздать надкусанное? Не смеши.
Ну да.
– Сегодня, между прочим, в ресторан напротив Капитолия лобстеров завозят, – сообщила мама. – Если до одиннадцати успеем, то попробуем свежевыловленных…
– А если после одиннадцати?
– А если после одиннадцати, свежих не будет – будут котлеты. Это… другой вкус.
Мама выгребла мороженое с сиденья в кювет. Мимо нас протарахтела мототелега. За кормилом ее сидел местный, он рулил. За ним в телеге трясся горбатый человек в плаще. Я думал, тот же, что в Санта-Кларе, фотограф, но этот горбач оказался другой, лицо еще длиннее и носатее, и руки длинные, как у моего деда по отцовской линии, он был тракторист. Горбатый держался за телегу и смотрел немигающим взглядом поперек дороги. Наверное, местный человек уговорил его посетить экскурсию вдоль морского побережья, или съездить в частную сигарилью, или купить кофе, или шляпу из плетеной соломы.
– Эй, что с тобой? – мама ткнула меня в бок.
– Да это… Смешная телега.
– Смешная телега, смешная телега… По-моему, у Томаса Манна есть про некую телегу, помнишь, в «Волшебной горе»…
– Там нет про телегу, – перебил я.
Я, само собой, «Волшебную гору» не читал, но и мама наверняка ее не блестяще помнила, мама запнулась, и мы вернулись в город, и успели к полуденным лобстерам напротив Капитолия.
Отец уже заказал столик и дожидался нас в ресторанной темноте, читая книжку на испанском и дразня ногтями по стеклу полосатого астранотуса. Настроение у отца было умиротворенным, он предложил плотно перекусить и отправиться на кладбище Колон.
Мама засмеялась, напомнив, что она восемнадцать лет назад на кладбище Колон не была и сейчас туда не поедет, ей непонятны поклонники чуждых могил, лично она никакого успокоения на кладбищах не ощущает, а если отец намерен покормить тамошних кошек, то пусть так честно и скажет. Отец явно хотел покормить кладбищенских кошек, еще бы, конкурент Иван Никифорович дышит в затылок, но стал доказывать, что кладбище Колон ему интересно само по себе, там множество достойных людей и архитектурных памятников, культурный человек там часами способен ходить и наслаждаться. Отец недавно делал оттуда репортаж, кладбище серьезно отремонтировали, как новенькое стало. Там захоронен миллион человек, в частности, чемпион мира Касабланка и целая куча знаменитых боксеров, если ты устанешь бродить между миллиона могил, ты можешь отдохнуть в сени красивого склепа.
Я стал склоняться к посещению кладбища, но тут принесли обед. Мы хорошенько пообедали, и после обеда мне не сильно захотелось на кладбище, на могилы шахматистов, боксеров, поэтов и композиторов. Отец сказал, что я и мама все следующие восемнадцать лет будем жалеть и биться головой, но за вихры он нас тащить не станет, свобода воли, то-се. Мама ответила, что переживет, с трудом, но переживет.
Мы разошлись каждый в свою сторону, мама взяла велосипедного человека и отправилась в гостиницу работать над рукописью, отец забрал BMW и не сказал куда, но я думаю, все-таки на кладбище. Я остался один. В гостиницу не хотелось. Некоторое время я посидел на скамейке, потом заглянул в магазин и купил воды. Потом я не знал что делать. Мне хотелось увидеть Анну, поговорить с ней об этих странных людях, которым не жарко в плащах, ну, или просто прогуляться вдоль моря. Я позвонил ей, она ответила, сказала, что сегодня действительно занята, завтра у нее свободный день, можем встретиться.
Так вот. Всего два часа дня, я не знал, что делать. Возле остановилось такси, водитель предложил ехать куда-то за десять куков, я сел в машину. Он все тарахтел про Эль Моро и Малекон, но я вдруг сказал, что хочу в школу Гагарина, водитель сразу понял.
Водитель попался неторопливый, ехал медленно. В этот раз я меньше смотрел на море и народ на набережной, а больше смотрел на дома. Мне понравился один дом в самом конце, высокий и отдельный. Я подумал, что хорошо, наверное, там жить на последнем этаже. Вот так, возле большого окна.
Водитель остановился прямо напротив ворот школы Гагарина, спросил, надо ли подождать, я сказал, что не надо, он забрал деньги и укатил. Я не знал, зачем я сюда приехал, на входе стояла одинокая табуретка, охранник ушел, ну, или и не приходил.
Внутри было, как вчера, тихо. Я побродил по двору, постоял под деревом Гагарина. Сейба. Подумал, как эта сейба размножается, семенами или побегами? Вот если взять шишку, привезти домой, посадить на даче, в теплицу. Подрастить чуть, а потом подарить в дом детского творчества, в зимний сад, пусть и у них.
Обошел двор вокруг еще раз. Вчера здесь было по-другому, а сегодня скучно и плоско. Наверное, солнце чуть не с той стороны, отчего половина двора лежит в тени, а на другой светло, и граница слишком четкая и точно плавится в обе стороны. Голова от этого терминаторства болит. То есть глаза болят, мне в глаз попала морская вода, вот теперь растер.
Трещины в бетоне были глубже, чем показались мне вчера.
Поднялся на галерею. Что-то плохо сегодня думалось. И горло заболело, вот не надо все-таки есть мороженое в жарком климате, пусть и самое вкусное в мире. Хорошо, что орехов у ореховой женщины не купил, тогда точно горло распухло бы не хуже глаза.
Почитал забеленные надписи. Одна относительно свежая попалась, Толя предлагал встретиться здесь в две тысячи двадцатом, в день последнего звонка, недолго ждать осталось. Я вдруг позавидовал этому оптимистическому Толе, который собирался встретиться со своими товарищами, и отчего-то решил тоже тут написать, хотя никогда не учился здесь и не собирался ни с какими товарищами встречаться. А еще отчего-то я вспомнил, что вот столько уже прожил, а никогда нигде не написал, ни на стене, ни на школьном столе, ни в автобусе на спинке сиденья, ни на подлокотнике кресла, ни в лифте, не по-человечески как-то прожил. Я решил это упущение исправить, именно в этом достойном месте.
Монетка в полпесо, однако, не справилась с краской и не дорезала до штукатурки, корябнула, как ногтем, поверху. Че Гевара в три песо, конечно, справлялся лучше, но все равно на одну букву у меня пять минут потратилось, да и жаль Че.
Потом нашелся ключ. Тот самый, от отцовской квартиры в Ведадо, с синей биркой пластмассового адреса. С ключом получалось легче, я быстро справился.
Я был здесь.
Ну и пальцем немного затер, чтобы надпись не казалась новой.
Подумал, что неплохо бы поставить еще дату, но тут послышались голоса, там в арке ворот акустика хорошая, здесь ведь раньше церковь была, оттуда, с балкончика башни, проповеди читали, или привратный колокол монастырский звонил, а потом его на школьный звонок поменяли. Но акустику ни на что не поменяешь, когда слово скажешь, по всему двору слышно.
Голоса, двое. Пацан и девчонка.
Стоило уйти, но не знаю, почему я не ушел, повел себя глупо, как какой соломенный дурак, скучный жилец Тринидада. Я толкнул ближайшую дверь, она оказалась открыта.
Почему-то я ожидал встретить парты. Старинные такие, с черными откидывающимися крышками, я видел в музее просвещения Красноярского края. Там чудесная экспозиция, парты, чернильницы, табели, ранги, розги, классная печь, чучело классной дамы, ну и всякий другой Кондуит и Швамбрандия, парта, кстати, оказалась вполне себе удобная. В этом кабинете не было ничего, ни обоев, ни цемента. Я встал к стене, справа от двери. Кажется, американцы, во всяком случае, ржали совсем по-американски, точно яблоки кусали.
А что делают американцы в школе Гагарина? Может, это юные американские астронавты. Путешествуют по гагаринским местам, следуя заветам своего наставника Алана Шепарда. Или… Что еще тут делать юным американским астронавтам, я так и не смог придумать. Хотя это канадцы могли быть, юные канадские лесорубы, решили на пару часиков сменить тяжелый песок Варадеро на уютные гаванские закоулки… Зачем лесорубам Гагарин? Хотя тут раньше монастырь был, они могли вполне заглянуть посмотреть на монастырь. Это вполне в духе канадских лесорубов.
Опять засмеялись. То есть засмеялся, я вдруг расслышал, что смеется один лесоруб. Заблудился, что ли? Отбился от группы, надышался гаванским асфальтовым зноем, получил солнечный удар, вот, теперь здесь смеется в прохладе, не понимая. Подруга его…
Я открыл дверь и посмотрел.
А они стояли во дворе, смотрели на сейбу. Анна ему что-то рассказывала, америкос слушал и то и дело смеялся и указывал пальцем. Анна кивала. Сама она не смеялась, ходила туда-сюда по дворику и рассказывала. А этот косматый пиндос фотографировал все вокруг длинной рукой. И то и дело ржал, вот точно тут было что смешное.
Если бы я увидел, что Анна тоже смеется, я бы вышел.
Она не смеялась.
Назад: Глава 9 Санта-Клара
Дальше: Глава 11 Вивир афуера