Глава 10
– А-а, мисс де Люс, – произнес голос, едва я сделала несколько шагов. – На пару слов, если не возражаете.
Это оказался констебль Оттер с блокнотом и нестираемым карандашом наготове.
Как долго он шнырял около садовой калитки? Что услышал?
Я бросила взгляд украдкой на блокнот, но страница была чистой. Когда я сделала шаг вперед, он автоматически отступил. Какой внимательный!
– Да, констебль, – сказала я. – Чем могу помочь?
– Тем, что перестанете совать нос, – ответил он, – в дела, о которых вы понятия не имеете.
Это угроза? Меня пытается отстранить от дела деревенский полицейский?
– Прошу прошения, – сказала я. – Но я понятия не имею, о чем вы говорите.
– Все вы понимаете, – возразил констебль Оттер, одной рукой захлопывая блокнот и убирая его в карман куртки с ловкостью тренированного матроса, заряжающего пушку.
И повторил:
– Все вы понимаете.
Я изобразила выражение лица номер пять: сочетание оскорбленной невинности с легким намеком на агрессию, и еще надо выдвинуть нижнюю губу ровно на четыре миллиметра вперед. Я много раз тренировалась перед зеркалом.
Следующий шаг оставался за ним, и он его сделал.
– Я позвонил инспектору Хьюитту в Хинли, – продолжил он. – Мне дали понять, что вас хорошо знают в этой глуши.
В этой глуши? Этот деревенский осел намекает, что мои скромные успехи в расследовании преступлений ограничены Хинли и окрестностями? Неужели инспектор Хьюитт забыл рассказать ему, за что меня поблагодарил, причем лично, наш дражайший (хотя ныне, увы, покойный) король Георг VI?
О чем только думал инспектор? Он уже забыл, что в январе я прислала ему и его жене Антигоне, которую я обожаю, корзину с яблоками и апельсинами на рождение их первого ребенка, дочери?
Разумеется, Антигона отправила мне благодарственную открытку, но с тех пор я от них ничего не слышала.
Должна признать, это было вскоре после смерти отца, и Хьюитты, возможно, не хотели тревожить нас в это время.
От них пришла скромная траурная открытка с соболезнованиями, вот и все, и я была сильно разочарована. Я надеялась, что меня попросят стать крестной матерью и что я буду стоять с ребенком перед купелью, когда ее будут крестить под именем Флавия Антигона Хьюитт.
А теперь еще и это?
«Хорошо знают в этой глуши», – сказал констебль.
– Да, констебль Оттер, – отозвалась я. – Мне удалось распутать дело-другое.
У меня волосы на затылке встали дыбом.
– Возможно, мисс, но что натолкнуло вас на мысль, что здесь произошло преступление? Что заставило вас думать, что гибель молодого человека – не несчастный случай?
Какой сообразительный констебль! Ничего не упускает.
Я уже знала, что молодого человека, выловленного из воды, звали Орландо Уайтбред, но констебль не в курсе, что мне известно имя мертвеца.
– Я не сказала, что это было преступление, – возразила я.
В эту игру можно играть вдвоем. Он еще не знает, что столкнулся с мастером.
– Я просто сказала, что в прошлом мне удалось распутать дело или два. В прошлом. В других краях.
Это должно поставить его на место. Я ничем себя не выдала.
– Может, и так, мисс, – сказал он. – Но в любом случае вас не приглашали заниматься этим делом, верно?
И добавил, как будто вспомнив:
– Кроме того, старший констебль не любит, когда вмешиваются в работу на его территории. О нет. Совершенно.
Не осталось никаких сомнений. Меня предупреждают.
Констебль Оттер явно знает намного больше, чем говорит, и для полицейского это хорошо, но все-таки, если преступления не было, почему он взял на себя труд позвонить инспектору Хьюитту и выяснить, кто я такая?
Где-то здесь пованивает тухлятиной, и дело не только в Орландо Уайтбреде.
Или нет?
Я должна разобраться в деле голубого мальчика и его красных танцевальных туфель, но как мне это сделать?
Ответ очевиден.
На кухне «Дуба и фазана» с низким балочным потолком было адски жарко, словно черти жарили тут грешников на сковородках. На плите булькали кастрюли, и пахло мясной подливкой, картофелем и разваренными бобами.
Даже в середине лета этот паб, похоже, неплохо зарабатывает на плотной пище. «Кто ее сейчас ест?» – удивилась я.
Местные фермеры, которые приходят с полей голодными? Если да, то я не вижу тракторов поблизости. Или толпы туристов, которые теперь, когда ограничения на бензин отменены, разъезжают по всей Англии на автомобилях с именами вроде «Ястреб» или «Бекас», намекая, будто их жестяные крылья могут унести вас по воздуху куда вашей душе угодно?
Возможно, остывающая индейка на буфете предназначена для желудков рабочих цирка Шадрича. Если не считать столкновения с Носовым Платком В Горошек на ярмарке, я не имела возможности узнать о них.
Надо задать несколько вопросов.
Миссис Палмер откинула влажные пряди волос с лица и оторвалась от помешивания чего-то в пароварке. Она не слишком обрадовалась моему появлению на кухне.
Я запоздало постучала по дверной коробке.
– Прошу прощения за беспокойство, миссис Палмер, – начала я, и тут из меня полились слова, как вода из шланга, – но я хотела извиниться за то, как я с вами разговаривала. Это было нехорошо. Не знаю, что на меня нашло. Может, я была в шоке, после того как обнаружила тело этого бедняги в реке, не знаю, но мне нет оправдания. Прошу прощения и обещаю, что больше так не буду.
Я прижала руку к сердцу для вящего эффекта.
Горжусь собой! Я сумела изобразить раболепие, показать себя хорошей и упомянуть о трупе – и это все в одной короткой речи.
Я склонила голову и приняла самоуничижительный вид.
Кто мог бы устоять?
Уж точно не миссис Палмер.
Медленно, словно наслаждаясь моментом, она стянула кухонные перчатки и, еле слышно вздохнув, аккуратно положила их на стол.
– Кто послал тебя сюда? – спросила она. – Твоя сестра Дафна?
Дражайшая Дафна явно вьет веревки из миссис Палмер.
– Нет, – ответила я. – Я пришла сюда по собственному разумению.
Не знаю, откуда я взяла эту формулировку. Она выскочила из меня, как гной из выдавленного прыща.
– Я тебе не верю, – возразила миссис Палмер, снова надевая перчатки.
– Вы не обязаны, – согласилась я, делая решительный шаг. – Но это правда.
Маски сорваны. Я крайне редко показываю другим людям настоящую Флавию де Люс, особенно незнакомцам. Но сейчас? Что ж, придется.
– Как шестьдесят с лишним лет назад сказал профессор Кук, – я глубоко вдохнула и начала, – нельзя объединять химические элементы в произвольной пропорции. Двадцать три унции натрия сочетаются с тридцатью пятью с половиной унциями хлора, и получится столовая соль. Но если вы по небрежности добавите лишнюю половину унции, природа избавится от избытка. Никакими силами нельзя сочетать несочетаемое.
Миссис Палмер чрезвычайно удивилась. Думаю, что столовая соль в качестве примера помогла мне достучаться до нее. Она разбирается в соли.
– И какова твоя цель? – спросила она.
– Я здесь, потому что я хочу быть здесь, – объяснила я и развела руками для пущего драматизма. – И вся королевская конница и вся королевская рать не смогла бы меня удержать против моей воли.
– Что ж, – сказала миссис Палмер, – если хотя бы половина твоих слов – правда, ты – сила, с которой надо считаться.
Последние слова она произнесла как будто с большой буквы. Да, я почти слышала это!
Я скромно потупила взгляд.
«Как точно, – подумала я. – Как точно она меня оценила».
– Твоя сестра сказала, что у тебя динамит вместо мозга, но я понятия не имела…
Динамит вместо мозга? Даффи это сказала?
Кажется, мне придется поменять свое мнение о сестрице.
Внезапно миссис Палмер приняла какое-то решение.
– Садись в кресло отдохновения, – она указала на единственное кресло в помещении, старинное, с высокой спинкой и подлокотниками в виде крыльев.
Увидев мое недоумение, пояснила:
– Так его называет Арвен – «кресло отдохновения». На случай, если я решу сделать передышку. Не то чтобы мне когда-то доводилось. Принадлежало его старику отцу. Давай, устраивайся.
Я неохотно уронила свою тушку на ветхую обивку, вонявшую дохлыми собаками и незнамо чем. Ожидала, что кресло окажется неудобным и жестким, но была приятно удивлена, что оно обняло меня, как перчатка. Должно быть, старик отец был хрупкого телосложения.
– Я приготовлю тебе чашечку хорошего чаю, – продолжила миссис Палмер, и я не стала отказываться. – Надеюсь, ты не возражаешь, если я продолжу работать. Для поварихи мир состоит из тысяч открытых ртов. Но я не жалуюсь. Эти парни из цирка Шадрича, уплетающие мои пироги и накачивающиеся пивом, помогут нам пережить зиму.
Хотя миссис Палмер не сказала прямо, было очевидно, что она приняла мои извинения.
Она работала и говорила со мной через плечо, двигаясь, словно удивительный механизм: перемещаясь по кухне, поднимая крышки, нюхая соусы, извлекая пироги из кладовой и расчленяя индейку. В предыдущем столетии ее могли бы прозвать «Удивительная Механическая Дева». Поверни ключ, и она начнет убираться!
Люди платили бы за то, чтобы посмотреть на нее, а я могу наслаждаться этим зрелищем в одиночестве.
Мне потребовалась секунда, чтобы понять, что она говорит обо мне.
– Должно быть, это такой шок – наткнуться на тело Орландо, да еще таким образом. Твои пальцы у него во рту, ужас. Мурашки по коже!
Я кивнула и широко распахнула глаза.
– Вы его знали? – поинтересовалась я.
– Орландо? Орландо все знали. Видишь ли, таких называют местными чудаками.
– В каком смысле?
– О, во всех: как он вел себя, как говорил, как одевался. Орландо был оригиналом, не таким, как все.
– Он ведь сын покойного викария?
– Дражайшего каноника Уайтбреда, бедный ягненочек… несчастная душа. Да покоится он с миром.
Бедный ягненочек? Несчастная душа?
Вот это характеристика. Его повесили за то, что он отправил нескольких прихожанок на тот свет с помощью отравленного кубка.
Бедный ягненочек? Несчастная душа? О мой бог!
– Да покоится он с миром, – повторила я и перекрестилась. – Он был хорошим человеком?
Миссис Палмер поставила кастрюлю с жарким и утерла глаза краешком фартука.
– Он был мучеником, – сказала она. – Его довели до смерти силы тьмы.
– Силы тьмы? – переспросила я.
– Клемент Этли, – пояснила она, – и лейбористы. Будь они прокляты!
Мистер Этли, бывший премьер-министр, прошлой осенью совсем немного отстал от Уинстона Черчилля, который вернулся на второй срок.
Поскольку в то время я была сослана в Канаду в женскую академию мисс Бодикот, я мало что я знала о победе Черчилля, хотя я испытываю к нему большую симпатию как к человеку, взявшему на себя труд посетить похороны моей матери.
– Аминь, – сказала я, и миссис Палмер просияла.
– Его повесили. Невинного старика довели до убийства, – продолжила она, открывая духовку и извлекая противень с запеченным картофелем. – Так считают многие, включая меня.
– Но как это возможно? Наверняка кто-то…
– Послушай, милочка, – перебила меня миссис Палмер, – когда архангел Гавриил протрубит в последний раз, слова «наверняка кто-то» будут последними, произнесенными на этой земле. Когда мир превратится в прах и пепел, обгорелые останки челюсти все еще будут хрипеть: «Наверняка кто-то…» Можешь быть уверена.
Кажется, мне начинает нравиться миссис Палмер. Очень даже.
Такое чувство, как будто где-то в нашей огромной вселенной пошевелилась спящая планета – некая невероятная сила шелохнулась, вздрогнула и снова погрузилась в покой.
На секунду я онемела, но только на секунду. Пока я не осознала, что жена хозяина этого трактира, на этой тесной, жаркой, испачканной жиром кухне, стала первым человеком в моей жизни, объяснившим, для чего живет на свете Флавия де Люс.
Я необходима. Я «кто-то».
Мне показалось, будто я сбросила старую кожу. Как змея.
Заметила ли миссис Палмер эту перемену? Наверное, нет. А если и да, она не показала виду.
– Орландо пришлось с этим жить, – продолжила она. – И нам всем тоже. Мы знали, что надо жить дальше. Вот почему, когда Орландо появился на прослушивании в театре «Паддл Лейн» лишь через пару дней после похорон отца, его приветствовали с распростертыми объятиями.
– Все? – уточнила я.
– Почти все, – ответила она. – Поппи Мандрил хмурилась. Но она вечно такая. У Поппи была выдающаяся карьера в театре, но именно что была. Она это еще не осознала, как это случается с большинством увядающих актрис. Хотя я думаю, что она с самого начала понимала, что этот необыкновенный молодой человек рожден стать звездой.
– А как насчет каноника Уайтбреда? Он тоже? Понимал это, имею в виду?
Миссис Палмер пронзила меня проницательным взглядом.
– Насчет Орландо?
Я кивнула.
– Каноник Уайтбред не питал иллюзий ни по какому поводу. Включая себя и своего сына. Ты должна помнить, что любой каноник имеет за плечами кафедральный собор. Деревенские каноники – чрезвычайно милые пожилые джентльмены, получившие этот пост в качестве теплого местечка, где можно провести остаток жизни, и каноник Уайтбред понимал это особенно ясно.
– А Поппи Мандрил?
– Что ж… – выдохнула миссис Палмер. – Наш дражайший каноник не питал по поводу нее никаких иллюзий тоже. Особенно по поводу нее. Святая Милдред не славится соблюдением всех высоких церковных канонов, о нет, но Поппи Мандрил заставляла каноника исповедовать ее каждую субботу. Он именовал это «субботними дневными спектаклями».
– Он так говорил? – выдохнула я.
Будучи отпрыском добропорядочной католической семьи, я не могла поверить, что священник нарушил обет молчания. Тайна исповеди священна при любых обстоятельствах.
– Конечно, он шутил. Поппи была не единственным членом его паствы, желающим нашептывать ему в ризнице.
Она добавила, откинув волосы назад влажной рукой:
– Мы были очень близки, каноник и я. Я была церковным старостой, когда все остальные покинули его.
– Мальчик, оставшийся на палубе корабля, – сказала я.
Даффи цитировала мне этот ужас, когда я еще лежала в коляске, и размахивала метлой, подожженной для пущего эффекта и изображавшей пушку Нельсона во время битвы за Нил.
Я понимала, что имеет в виду миссис Палмер. Когда каноника Уайтбреда заподозрили в убийстве, должно быть, он оказался в одиночестве. Никто не хочет дружить с убийцей.
– Наверное, это было тяжело, – заметила я.
– Тяжело – это преуменьшение, – ответила миссис Палмер. – Временами, ближе к концу, нам казалось, что мы остались вдвоем против всего мира.
– А как же Орландо? – спросила я. – Он наверняка…
– Орландо отдалился от отца за некоторое время до этих событий. Бедолага. Он с таким трудом сводил концы с концами. Одно время развозил пиво, но это не то, чем ему следовало заниматься, если ты понимаешь, что я имею в виду. Временами он подрабатывал у аптекаря, но это… скажем, у него опять не срослось. Я сама иногда позволяла ему подработать мытьем посуды, но Арвену не нравилось, когда он крутился под ногами, – она вздохнула. – Орландо жил в сарае у реки – лодочном доме, как его называют, хотя он вовсе не так велик, как это звучит. Сарай с протекающей крышей, кроватью и походной плиткой, не более.
Она увидела, что я смотрю на нее, и пояснила:
– Я была там раз или два. Ближе к концу. Пыталась вразумить его.
– И получилось?
Она долго не отвечала. Я видела, как она вспоминает свой визит минута за минутой.
– Нет, – отозвалась она. – Нет.
– Нет? – повторил хозяин, появившийся на кухне, будто джинн из лампы. – Что нет?
– О, ничего, Арвен, – ответила миссис Палмер. – Девочка просто интересовалась, приготовила ли я ей огуречные сэндвичи. А я совершенно забыла. Слишком много заказов.
«Восхитительно, – подумала я, – она одновременно умудряется лгать мужу и бранить его за то, что он пришел на кухню».
Или она бранит меня?
Как бы то ни было, я заметила, что она прирожденная лгунья. Преуспевая в этом искусстве, я легко отличала обладателей этого таланта.
– Ладно, я лучше пойду, – сказала я, соскакивая с кресла отдохновения, как со сковородки. – Благодарю вас, миссис Палмер. Я перекушу попозже. После того как заберу фотографии.
Слишком рано для того, чтобы снимки Хоба были готовы. Их можно получить не раньше завтрашнего утра. Но предлог хороший, и я испарилась с почти чистой совестью.
