Глава 9
Конец моим теориям, сгорели синим пламенем.
Ни отравления синильной кислотой. Ни паральдегидом.
Смерть от утопления, как выразился Доггер.
Этот идиот Орландо, видимо, поскользнулся на досках, когда отрабатывал балетные па на причале позади церкви. У него могла закружиться голова, он упал, ударился головой, или у него случился сердечный приступ, или он внезапно устал от жизни, глотнул цианистого калия, бросился в воду и упорно держал голову под поверхностью, пока не наступил конец.
Это нетрудно сделать. Даффи рассказывала мне, что Вирджиния Вульф нагрузила карманы своего пальто камнями и вошла в реку Уз.
У меня екнуло сердце. Я проверила карманы Орландо?
Да, и ничего не нашла, кроме влажного бинта и загадочного клочка бумаги.
Может быть, я что-то упустила.
– Доггер, – спросила я, – ты случайно не проверил карманы?
Не стоило утруждать себя уточнением, чьи карманы я имею в виду. У Доггера есть эта поразительная особенность: он понимает меня с полуслова, практически читает мысли.
– Я ощупал их, мисс Флавия, когда нес его по берегу. Камней не было. А теперь, с вашего позволения…
Ему не было нужды просить у меня разрешения, и мы оба это знали. Чувство долга призывало его позаботиться о моих сестрах. Он уделил мне достаточно времени.
Не то чтобы они в нем нуждались. Хотя мои сестрицы любят время от времени изображать из себя нежных ромашек, на самом деле на них можно воду возить.
Я знала, что Даффи сейчас же отправит Доггера в местную библиотеку за вторым томом «Жизни Чарльза Диккенса» Джона Форстера – единственной книгой, которой не достает в роскошном, переплетенном в сафьяновую кожу собрании сочинений, которое хранится в нашей библиотеке.
Или мне надо говорить «в моей библиотеке»?
Потому что по закону Букшоу теперь мой до последней ложки и вилки, включая все печатные сокровища, включая пропавший том, где бы он ни находился.
Может быть, по возвращении я заверну два оставшихся тома в подарочную бумагу и преподнесу их Даффи с пожеланиями всего наилучшего. Может, я даже подпишу их на память на форзаце.
Но нет, это немного бесцеремонно, как будто мое имя достойно стоять рядом с именем Диккенса. Кроме того, как можно дарить неполный комплект чего бы то ни было? Все равно что дарить страстному игроку набор для гольфа без клюшки.
Пока что я воздержусь.
Что касается Фели, она наверняка отправит Доггера пополнить ее запасы ночного крема с крокодиловым маслом, средства от черных точек на носу, крема из овсяных хлопьев и камней для удаления волос.
То, что она продолжает холить и лелеять свою шкурку, несмотря на недавний шумный разрыв, – для меня верный знак, что она продолжает строить матримониальные планы насчет Дитера.
Спускаясь по узким скрипучим ступенькам, я услышала звуки пианино. Кто-то пел:
Я девчонка у станка,
Точу колечко для штырька
Для той пружины
У бобины
На той штуковине,
С которой мы победим!
Я заглянула сквозь стеклянную дверь салона и увидела Фели. Она сидела за ветхим пианино в окружении трех мужчин – тех самых, которых мы видели, когда пришли в паб первый раз. Того, что с носовым платком в горошек, я видела еще и на ярмарке.
Я девчонка у станка,
Готовлю смазку для шпынька,
Там где труба,
А в ней резьба
На той штуковине,
С которой мы победим!
Не верю глазам своим. Фели явно прекрасно проводит время, у нее отродясь не было столь благодарной аудитории.
Трое мужчин внимали каждому ее слову, кивали, топали ногами, постукивали пальцами и хриплыми голосами подхватывали окончание каждой строфы, поднимая стаканы с элем:
…С которой мы победим!
Разумеется, я узнала песню. Военная классика Грейси Филдc. Песня о девушке с оружейного завода, которая создает детали для какого-то важного суперсекретного устройства неизвестного назначения.
Высокий и чистый голос Фели взлетал над хриплыми рокочущими голосами подпевавших мужчин. Неужели это та же самая девушка, которая менее чем два часа назад сидела за органом и призывала тень Иоганна Себастьяна Баха?
Хотя я живу рядом с ней всю свою жизнь, моя сестрица не перестает демонстрировать новые и неожиданные стороны своей натуры. У нее столько же граней, сколько у икосаэдра, двадцатигранника, в который, по мнению Платона (оказавшемуся неверным), превращается вода в теле человека после смерти.
У Фели есть грани, которые, словно обратная сторона луны, всегда повернуты в противоположную от меня сторону. Может, это от того, что она слишком часто смотрится в зеркала. Может, ее часть провалилась в Зазеркалье, как Алиса.
Внезапно песня закончилась:
…С которой мы победим!
Фели окинула взглядом зал с таким видом, будто только что проснулась от долгого сна и обнаружила себя на другой планете. Она встала из-за пианино, стиснула ладони, потом обхватила себя руками, как она всегда делает, когда ей стыдно.
– Детка, ты сногсшибательна! – сказал один мужчина. – Давай-ка еще!
– «Поцелуй меня на ночь, сержант-майор», – попросил самый высокий, шевеля рыжими усами. – Знаешь ее?
Фели изумленно переводила взгляд с одного мужчины на другого.
– Нет, не знает, – вмешалась я, распахивая стеклянную дверь и входя в помещение.
На меня уставились шесть глаз – восемь, включая Фели.
– Пойдем, Офелия, – сказала я надменно. – Тебя ждут у одра мисс Уилберфорс. Ее дела плохи, и тебя ждут срочно.
Кто такая мисс Уилберфорс и от какой ужасной болезни она страдает, я понятия не имею. Я просто хотела вырвать Фели из оцепенения и избежать споров.
Не сработало.
Фели сердито уставилась на меня.
– Как ты посмела сюда вломиться? – заорала она, наливаясь краской.
Один из ее слушателей обнял ее за плечи защитным жестом и притянул к себе.
Я подошла к Фели, взяла ладонь мужчины большим и указательным пальцами с таким видом, словно это тухлая рыба, и убрала с плеча сестры.
От него пахло алкоголем.
И тут проблема была решена.
– Что здесь происходит? – раздался голос, который я узнала бы где угодно. Где угодно! Даже темной ночью посреди пустыни.
Я бросила руку нахала и резко повернулась.
В дверях с застывшим лицом стоял Дитер, брошенный жених Фели.
– Дитер! – завопила я и бросилась к нему, мечтая обнять его изо всех сил.
Повисла тишина.
Мужчины уронили руки, как будто пытаясь нащупать кобуру пистолета, и уставились на Дитера.
Дитер неотрывно смотрел на них.
А потом в противоположной части зала начал зарождаться вопль, сначала низкий и тихий, как очень далекая воздушная сирена, потом все выше и выше, до резкого крика.
Потрясающее вокальное представление.
– Дитерррррррр!
Вопль Фели прострелил меня навылет, как пуля сорок пятого калибра. А потом она сбила меня с ног, проносясь мимо.
Секунда – и они слились в объятиях.
Судя по всему, все прощено.
Хотя мне ужасно хотелось поболтать с Дитером, я решила оставить влюбленных голубков наедине. Они давно не виделись, так что им явно хочется обмениваться слюной, пока их не застигнут на месте преступления или пока они не умрут от насыщения.
В химии термин «насыщение» означает состояние максимальной концентрации раствора, когда все компоненты связаны, и это состояние зависит от температуры и давления.
Я бы и сама не придумала лучшее определение. Просто отвратительно. Не хочу на это смотреть.
Я беззаботно вышла из дверей, насвистывая «Влюбленный с милою своей» из пьесы Шекспира «Как вам это понравится» на мотив Томаса Морли. Но вряд ли они меня услышали.
Снаружи царили тишина и спокойствие, идеальный английский день. Кругом ни души – и на улице, и на церковном кладбище.
Я прошла мимо затейливой вывески «Дуб и фазан, собственность Арвена Палмера» и оказалась на заднем дворе трактира, замеченном мной из окна спальни.
– Убирайся! – послышался голос.
Я повернулась и увидела Даффи, устроившуюся в беседке с записной книжкой и карандашом. Не заметила ее.
– Убирайся, – повторила она.
– Сама убирайся, – ответила я. – Я не твоя рабыня.
И я показала ей язык.
– Дура, – отрезала она и вернулась к своему занятию.
– Дитер вернулся.
– Я знаю. Он пришел сюда, я его видела. И сказала, где найти Фели.
– Я рада. Скучала по нему.
Даффи ничего не ответила – верный знак, что она тоже скучала.
– Что ты пишешь? – поинтересовалась я.
– Не твое собачье дело, – отозвалась Даффи.
Она поднабралась довольно колоритных американских ругательств у Карла Пендраки – одного из ухажеров Фели, судя по сегодняшней ситуации, невезучих.
– Ах вот вы где, милочка! – воскликнула миссис Палмер, ворвавшись в сад с подносом в руках. Она несла стакан молока и аккуратную стопку огуречных сэндвичей.
Я уже начала было улыбаться и протянула руку за угощением, когда жена хозяина прошла мимо меня и поставила поднос перед Даффи.
– Я думала, вы еще в комнате, и сначала пришла туда, – продолжила миссис Палмер, покачав головой.
Мне очень захотелось треснуть ее горячей сковородкой по голове.
– Тоже хочешь, милочка? – миссис Палмер повернулась ко мне, вопросительно вздымая брови.
Она явно не выучила урок.
– Нет, спасибо, – выдавила я, отрицательно качая головой.
– Все еще болит голова? – посочувствовала она.
Я кивнула.
– Ладно, как хочешь, – сказала она и ушла.
– Тебе необязательно это делать, знаешь ли, – проворчала Даффи.
– Делать что? – по привычке переспросила я.
– Превращаться в чудовище, когда тебя называют «милочка». Фокус-покус. И пуфф! Монструозная Флавия.
– Я не знаю, что такое «монструозная», – заметила я, хотя кое-что подозревала.
– Это значит, что ты страшилище. Бука, злюка, образина, чучело, поганка, в общем, идиотка.
По опыту я знала, что лучше позволить Даффи продемонстрировать все ее познания в области экзотических ругательств. Со временем она утомится и замолчит.
В ожидании я изучала свои ногти, которыми теперь страшно горжусь. Я наконец поборола привычку сгрызать кератин до самого основания и умудрилась отрастить набор гладких аккуратных когтей, достойных юной девы.
– У тебя появилась подруга, – заметила я, когда Даффи устала шевелить челюстями.
– М-м? – удивленно прогудела она.
– Миссис Палмер. Она твоя ручная собачка. В отличие от меня.
Даффи протяжно фыркнула – продолжительный и жуткий процесс, задействующий ее гайморовы пазухи.
– Она поэтесса, и ее печатают, – заявила Даффи. – Ее стихотворения выходили в «Новом гражданине» и «Блэквуде». Она бывала у Ситвеллов, бог мой! И что ты на это скажешь?
– Надеюсь, ей нравятся синие коровы, – сказала я.
– Сэр Джордж Ситвелл покрасил своих коров в сине-белые полоски, чтобы они лучше смотрелись на фоне зеленых пейзажей. По крайней мере, так мне рассказывала жена викария. «Великий триумф эстетики над здравым смыслом, – сказала Синтия. – Удивительно редкая вещь в наши дни».
– Кроме того, – Даффи понизила голос до возбужденного шепота и начала оглядываться в поисках подслушивающих, – она автор «Колыбели мидий».
– Ой-ой-ой, – отозвалась я.
– Ты такая невежда! – выплюнула Даффи. – «Колыбель мидий» стала литературной сенсацией. С момента публикации она входила в списки всех книжных премий, но никто так и не смог выяснить, кто автор.
Она закрыла глаза и процитировала:
Он горничною
Найден был
В постели поутру:
С гримасой страха
На челе
Остывший
Бледный
Труп.
Даффи вздрогнула.
– «Блестящая, леденящая душу поэзия, – так написали в «Таймс». – Фольклорный наив, но это лишь усиливает впечатление». Джеймс Эгейт охарактеризовал так: «Свежо, откровенно, архетипично». А Джордж Бернард Шоу в шутку заявил, что это он сам написал эту вещь от лица деревенской девушки.
– А на самом деле это миссис Палмер? – переспросила я.
– Она призналась мне, – подтвердила Даффи. – Заставила поклясться, что я никому не скажу, и я сохраню ее тайну.
– Ты только что выдала ее мне, – заметила я.
– Пфф! – ответила Даффи. – Ты никто. И если ты проболтаешься, я налью тебе яду в ухо, когда ты будешь спать.
Я поняла, что Даффи в отчаянии. Она намекает на Шекспира – сцену, когда Клавдий, злобный дядя Гамлета, льет в ухо спящего короля сок белены.
Нашла чем напугать. Угроза Даффи так же пуста, как и ее сундук с приданым.
– Ха-ха, – ответила я.
Но в этот самый момент я кое-что поняла: две пары ушей лучше, чем одна, и они могут собрать в два раза больше сплетен.
Намекаю ли я на то, чтобы использовать сестрицу в качестве подслушивающего устройства?
Откровенно говоря, да.
Мы находимся в странном месте, где никого не знаем. Мы задержимся здесь не дольше, чем требует закон. Поэтому время играет очень важную роль. Мне нужно собрать как можно больше ушей – говорят, во время войны за независимость американские солдаты делали это с английскими.
Я провела пальцами по губам, изображая, что застегиваю молнию, перекрестила сердце, сложила пальцы в салют девочек-скаутов и сказала:
– Я, Флавия Сабина де Люс, торжественно клянусь, что под угрозой яда в ухе никогда не выдам секреты, которые мне вверит моя дражайшая и возлюбленная сестра Дафна де Люс.
Можно было и меньше пафоса, но мне хотелось, чтобы Даффи отнеслась ко мне серьезно. Я продолжила:
– Но почему она доверила тебе свою тайну? – нужно добавить в разговор нотку скептицизма, иначе Даффи заподозрит, что я притворяюсь. Так и есть, но не в том смысле, в котором она подумает.
– Потому что иногда, – ответила Даффи, аккуратно подбирая слова, – женщине нужно довериться другой женщине, и только женщине. Врачи не подойдут, в том числе вся армия последователей доктора Фрейда.
– Верно, – согласилась я, надеясь, что выгляжу умнее своих лет.
– Что ты можешь об этом знать? – фыркнула Даффи.
Я пожала плечами – прекрасный ответ на что угодно. Это переключило внимание Даффи с меня и дало ей повод излить все свои секреты.
Сработало.
– Бедняжка испугана, – сказала Даффи. – Судя по всему, ее книга задела кого-то за живое. Кое-какие стихи слишком близки к правде.
– К реальной жизни? – уточнила я.
Как интересно. Особенно в городе, где викария повесили за преступления по отношению к женщинам!
– Разумеется, к реальной жизни! – ответила Даффи.
– Какие именно стихи? – уточнила я.
– Она не сказала. Я почитаю, когда мы вернемся в Букшоу.
– У тебя есть экземпляр «Колыбели мидий»? – переспросила я. Иногда сестра меня поражает.
– Разумеется, – подтвердила она. – Как у любой дискриминируемой женщины в Англии. Литературное приложение к «Таймс» назвало эту книгу обязательной, и они не ошиблись.
В этот самый миг я поклялась наложить руки на эту жемчужину как можно скорее. Пусть экземпляр Даффи в Букшоу, но в этих краях наверняка есть еще один. Например, в спальне автора.
Она не будет держать книгу в маленькой библиотеке «Дуба и фазана». Нет, это слишком рискованно. Но разумно предположить, что поблизости должен быть экземпляр.
– Значит, никто не в курсе, что эту книгу написала она? – переспросила я. – Даже ее муж?
– Нет, – ответила Даффи, оглядываясь. – Особенно ее муж.
– Тогда почему она беспокоится?
Даффи прикусила нижнюю губу, словно раздумывая над серьезным решением, а потом поманила меня пальцем.
Я подошла к ней и подставила ухо к ее рту.
– Какой-то шантажист присылает ей письма, – прошептала она.
– Кто-то знает?
Я не смогла удержаться.
– Ш-ш! – прошипела Даффи. – Похоже на то. А теперь поклянись, что не обмолвишься и словом.
Я жестами показала, как долго-долго зашиваю рот иголкой и ниткой, и, по-видимому, удовлетворила этим Даффи.
– А теперь беги, – сказала она, открывая записную книжку.
– Что ты пишешь? – спросила я. – Заметки по делу?
– Нет. Сонет. Тебе неинтересно.
– Конечно, мне интересно, Даффи, – возразила я. – Я же твоя сестра, разве нет?
Она задумчиво уставилась на меня.
– Некоторые говорят, что да.
– Давай же, Даффи. Читай. Уверена, он убийственный. Имею в виду, потрясающий.
Тщеславие одержало верх. Она перевернула страницу и прокашлялась.
– Что ж, может, он и не очень хорош, но…
Почему поэты извиняются, перед тем как прочесть свои стихи вслух? Удивительно. В Святом Танкреде мы посетили много чтений, когда поэты старались убить свое детище еще до того, как оно сделает первый вздох.
Мне всегда хотелось прокричать: «Ну хватит уже!» – но я держалась. Поэты – если не считать жуткую Миллбанк Моррисон с кожей как у носорога – весьма чувствительны по отношению к своим творениям, в отличие от ученых.
Разве Джозеф Пристли извинялся за открытие кислорода? Или Генри Кавендиш за водород?
Разумеется, нет! Они ликовали.
– Давай же, умоляю, – сказала я. – Я вся внимание.
Даффи снова прокашлялась и начала читать:
Какой слизняк, какой могильный червь
Твой некогда прелестный портит лик?
– Стоп! – воскликнула я, поднимая руку.
Как она посмела? Как она отважилась забраться на мою территорию? Это я – специалист по мертвецам. Я – Доктор Разложение. Как она посмела?
– Прости, Даффи, – сказала я. – Остановись. Это слишком реально. Меня затошнило.
Даффи посмотрела на меня и покраснела от гордости. Потом закрыла блокнот.
– На самом деле это пока все. Я только начала, но прочитаю тебе все целиком, когда закончу.
– Не сотри карандаш, – посоветовала я и удалилась.
