Глава 11
Когда планируете обман, всегда полезно выбросить дымовую завесу до того как. Если вы озаботитесь оправданиями позже, вряд ли они вам помогут.
Именно поэтому я сообщила Палмерам, что покидаю «Дуб и фазан», чтобы забрать фотографии. Обычно люди не берут на себя труд объяснить хозяевам, куда они идут и зачем. Моей целью было привлечь их внимание к факту моего ухода – об этом надо беспокоиться в первую очередь, когда вы собираетесь незаконно проникнуть в чужую спальню.
Во вторую очередь надо точно рассчитать время. Очень логично спланировать налет в то время, когда хозяйка в другом месте.
Например, вы хотите пошарить в спальне жены деревенского трактирщика с целью найти определенный сборник стихов. Логика подсказывает, что лучшее время – то, когда вышеупомянутая жена находится по уши в готовке и вряд ли пойдет к себе.
Сейчас именно такой момент.
Нельзя терять ни секунды.
Я поднялась по лестнице с таким видом, будто иду в свой номер. На первом пролете я остановилась, чтобы осмотреть полку с книгами, о которой Даффи отозвалась с таким пренебрежением.
«Под двумя флагами»… «Морской ястреб»… «Пиратство»… «Эрик Зоркий Глаз»…
Меня начало тошнить уже от названий, а последнее вызвало позывы рвоты.
Как люди могут тратить время на написание или чтение такой белиберды?
На полке не обнаружилось ничего достаточно тонкого, чтобы сойти за томик поэзии. Миссис Палмер не настолько глупа, чтобы оставить свою взрывоопасную книжицу там, где ее может взять почитать перед сном любой коммивояжер. Спрятать на видном месте – это избитый прием авторов детективных романов, но это не тот случай.
Я продолжила подниматься по лестнице, внимательно вглядываясь сквозь старые дубовые перила, но этажом выше никого не было. На цыпочках я преодолела последние пять ступенек.
Сдаваемые номера находились в передней части трактира и имели вид на церковь, за исключением моей комнаты и комнаты Доггера, выходивших на сад позади дома. Оставалось только одно помещение, и я предположила, что Палмеры живут именно там.
Дверь этой комнаты была выкрашена в светло-голубой оттенок, напомнивший мне водянистое молоко или цвет кожи мертвой герцогини.
Я прижалась ухом к дверной панели. Единственным звуком, который я слышала, было биение моего сердца.
Я подергала за ручку. Дверь отворилась, и я вошла.
Как часто фортуна благоволит смелым!
Несмотря на наличие огромной кровати на четырех столбиках – видимо, той самой, на которой спала добрая королева Бесс, – комната была на удивление маленькой и тесно заставленной: гладильная машина, комод, кресло, стол с будильником, выцветший красный турецкий ковер на полу, столик для умывальных принадлежностей, раковина, бритва, крем для лица. Если не считать этих нескольких личных вещей, помещение выглядело таким же безликим, как если бы хозяева находились здесь проездом, остановились на ночь, перед тем как навестить умирающую тетушку в Эксетере, и совсем не напоминало жилище хозяина трактира и его жены, обитавших тут с незапамятных времен.
Ветхие обои – судя по всему, восемнадцатого века – изображали потемневший китайский пейзаж с повторяющимися лодками, горами, журавлями, бамбуком и пагодами.
Я начала поиски «Колыбели мидий» с самого очевидного места: под матрасом. Высокий остов кровати был шатким и ненадежным. Рейки жутко постукивали, как старые кости. Я аккуратно вернула матрас на место в надежде, что в кухне, которая находится прямо подо мной, никто ничего не услышал.
Я перерыла ящики комода, ощупав каждый предмет одежды, заглянула внутрь гладильной машины и обыскала глубокие карманы банных халатов.
Ничего.
Я заглянула за занавески и под ковер, за рамы картин на стенах и (совершив усилие над собой) в ночные горшки.
Я уже собиралась обратить внимание на столик с умывальными принадлежностями, как услышала скрип ступенек. Кто-то поднимается наверх.
Я застыла.
Кто-то остановился наверху лестницы. Возможно, очередной постоялец в темном лабиринте коридоров старого трактира.
Но потом у меня на глазах ручка двери начала поворачиваться.
Я отступила к изголовью кровати. Балдахин недостаточно большой, чтобы я могла спрятаться в складках.
Я прижалась к обоям, мечтая слиться с жуткими, покрытыми пятнами пагодами.
Дверь приоткрылась. Появилась туфелька… нога…
– Что ты здесь делаешь, черт побери?
Не стоит уточнять, что это была Даффи.
– Могу задать тебе тот же вопрос, – парировала я, взмахнув косичками.
Долгий миг мы стояли, уставившись друг на друга, и ни одна не хотела уступить ни дюйма.
Де Люс против де Люс, как сказали бы в суде.
И это уже не первый раз! О нет!
Есть старый научный парадокс: что произойдет, если объект, имеющий непреодолимую силу, встретит объект, который невозможно сдвинуть? Одно из решений этой загадки было предложено в греческом мифе, где лиса, обладающая непреодолимой силой, встретила неподвижную гончую – или наоборот. В этом конкретном случае великий бог Зевс просто превратил их обеих в камень и тем самым решил проблему.
Здесь и сейчас имел место аналогичный случай. Мы с сестрой стояли и пялились друг на друга, как пара каменных садовых статуй, пока я не решила уступить. Иначе мы будем торчать тут до тех пор, пока не превратимся в седовласых леди со слуховыми аппаратами и фарфоровыми зубами.
– Ищу «Колыбель мидий», – ответила я, застав Даффи врасплох.
– Я тоже, – ответила она. – Давай поищем вместе.
Я начала было перечислять места, где я уже смотрела, когда Даффи уверенно пересекла комнату, забралась на высокий матрас, выпрямилась во весь рост и начала шарить рукой по балдахину.
– Чары для обнаружения книг, – прошептала она, закрывая глаза и произнося заклинание, – Абракадабра, Альказар, Анжела Тиркел и Омар Хайям.
Никогда не видела, чтобы моя сестра была так взволнована.
Даффи медленно вернула руку, и, к моему изумлению, я увидела, как она сжимает тонкую книгу с желтой обложкой в мраморных разводах.
– Эврика! – воскликнула она, в кои-то веки не сопровождая это слово оскорбительным каламбуром.
– Как ты догадалась, что она там? – спросила я, не веря глазам своим.
– Когда ты исключила невозможное, остается невероятное, и оно указывает на то место, где спят.
– Э-э? – растерялась я, кажется, впервые в жизни.
– Элементарно, – ответила Даффи, – «Колыбель мидий».
Очень медленно смысл ее слов проник в мой мозг.
– О, понятно, – сказала я. – «Колыбель мидий».
– Чудесно, – сухо ответила Даффи, возводя очи горе. – А теперь давай сматываться.
– Юху! – сказала я, и Даффи снова прожгла взглядом небеса.
Она поднесла тонкий томик к губам и подула. Небольшое облачко пыли поднялось в воздух и растаяло.
Потом она спрятала книгу под шерстяной кофтой. Последние полгода она начала регулярно жаловаться на холод, даже летом, когда температура зашкаливала, и никуда не выходила без старого коричневого мешковатого вязаного кардигана, и я только сейчас с изумлением поняла, что он принадлежал отцу.
Мне захотелось обнять ее, но я сдержалась.
Спрыгнув с кровати, она мотнула головой и показала глазами, чтобы я следовала за ней.
Вернувшись в комнату Даффи, мы склонились над книгой.
– Судя по слою пыли, книгу давно не трогали. Отпечатков нет, кроме моих, – заметила она.
– Это значит, что кто бы ее ни шантажировал, у него свой экземпляр, – предположила я.
– Либо одолжил его в библиотеке или у друга, либо прочитал в книжном магазине, хотя последнее маловероятно. Письмо с угрозой шантажа – не самая обычная вещь. Как жесткое мясо, оно должно повариться в голове у автора.
– Или хладнокровный расчет и удачно сложившиеся обстоятельства, – добавила я.
В подобных ситуациях я считаю себя первоклассным экспертом.
– Именно, – сказала Даффи.
Именно? Дафна сказала «именно»? Мне?
Мне?
Где же резкие слова? Горькие обвинения?
Неужели должна была пройти вечность и появиться труп утопленника, чтобы мы с сестрой наконец объединились? Неужели я стала очевидцем чуда?
И если это так, я ли тому причина? Или это просто божественное вмешательство?
Нет времени размышлять на эту тему. Подумаю об этом позже.
Однако чудеса, насколько я знаю, требуют признания. Должен быть знак, пока щедрый ангел не надулся, не ушел недовольно и не отдал дар кому-то другому, например, пышущему здоровьем коммивояжеру в комнате напротив, торгующему вином.
Я взглянула Даффи в глаза.
Если мы подельники, пусть даже один-единственный раз, приоритеты надо обозначить с самого начала.
– Открывай книгу, – скомандовала я, может быть, самую чуточку слишком настойчиво. – Давай прочитаем.
Она уставилась на меня. Я на нее.
– Ужасно хочу услышать твое профессиональное мнение, – сымпровизировала я. – Я абсолютный дилетант, когда дело касается литературных достоинств.
С хладнокровием Моны Лизы она взяла книгу в левую руку и открыла на первой странице. И присвистнула.
– Вот это да! – сказала она. – Смотри. Это посвящение. Здесь есть целое стихотворение.
Моему Леандру
Кобыла медного окраса
И жеребец цвета латуни
Пасутся в поле Флеккера.
Он роет копытом дерн,
А она вбирает ноздрями воздух.
Стоит ему приблизиться,
Как она пускается прочь.
– Ничего не поняла, – сказала я. – Какой в этом смысл?
– Он виден только опытному глазу, – заметила Даффи.
– Тогда объясни, – попросила я. – У меня нет времени ломать голову над стишками.
– Какая жалость, – отозвалась Даффи. – Ты могла бы чему-нибудь научиться.
– Например?
Я начинала терять терпение.
– Для начала, Леандр – это персонаж греческих мифов. Он полюбил жрицу по имени Геро.
– Постой, – сказала я, – Геро – это же мужское имя.
– Сейчас да. Но в те времена оно было женским. До того как мужчины исказили исторические факты, а потом еще и надругались над ними, словно псы, закапывающие… Ладно, ты поняла.
– Кости, – предположила я, но Даффи проигнорировала меня.
– Леандр попытался переплыть Геллеспонт ночью, но поднялась буря, и он утонул.
Утонул? Ночью?
Все более и более интригует.
– А что за поле Флеккера? спросила я. – Никогда не слышала о таком месте. Это где-то поблизости?
– Может быть, – ответила Даффи, – но Джеймс Элрой Флеккер – это имя поэта, который умер во время мировой войны.
– В бою? – уточнила я.
– В постели, – сказала Даффи. – Не на поле, а в постели. От туберкулеза. В Швейцарии.
– Не вижу связи, – заключила я.
Хорошо, что я занимаюсь ядами, а не поэзией, которая еще более туманна, чем действие белладонны.
– Связь в том, – уточнила Даффи, – что поле Флеккера в одном из значений – это поэзия. Знаешь:
…Слыхали вы
Ту тишину и трели в ней, хоть птицы здесь давно мертвы?
Невидимые перья коснулись моего позвоночника. Надо почитать этого Флеккера. Может быть, я даже изменю свое мнение касательно поэзии.
– Ага! – сказала я. – Понимаю! – хотя на самом деле я не понимала абсолютно ничего.
– Так что очевидно, – продолжила Даффи, – что это отсылка к другому поэту, не к ней самой.
– Но постой-ка, – перебила я. – Если поле Флеккера относится к поэзии, это может быть собственное поле миссис Палмер, поскольку она тоже поэт.
Даффи воззрилась на меня скептически.
– Или, – заявила я, подняв палец для пущей убедительности, – это может быть настоящее поле. Есть ли поле, принадлежащее «Дубу и фазану»?
– Гм-м, сомневаюсь, – нахмурилась Даффи. – Современные поэты редко бывают буквальны, если не считать тех, кто живет в колониях. Тем не менее, полагаю, твоя идея заслуживает осмысления.
– Как ты думаешь, можем мы найти настоящую медную кобылу и настоящего латунного жеребца? Может, нам надо искать заводчика лошадей или владельца ипподрома?
– На железной дороге, – добавила Даффи, хлопнув меня по плечу. – Железный конь и тому подобное.
Я чуть не упала от изумления, но на удивление хорошо совладала с собой.
– А что насчет остального? – поинтересовалась я. – Все эти удары о дерн и вкус ветра?
Даффи встала с кровати и подошла к окну, уставившись на Фели и Дитера, наворачивающих круги по саду рука об руку.
Потом повернулась и окинула меня долгим холодным расчетливым взглядом, как будто прикидывая, может ли доверить мне страшную тайну. После молчания, которое, как мне показалось, длилось несколько часов, но, скорее всего, не превышало пятнадцати секунд, она ответила:
– Предоставь это мне.
– Ладно, – согласилась я.
Мы с Даффи сошлись на том, что каждая из нас продолжит свою собственную линию расследования.
Не то чтобы я это планировала. Ни на секунду.
Чего Даффи не понимала, так это того, что у нас с ней разные цели. Она хотела разгадать загадки сборника стихов, а я – поймать убийцу.
Я понятия не имела, что она знает об Орландо Уайтбреде, и не хотела ее спрашивать. Вечно уткнув нос в книгу, Даффи не особенно хорошо разбирается в актуальных вещах – или даже вчерашних, как в этом конкретном случае.
По ее оценке, мир подошел к своему концу в 1870 году. После смерти Чарльза Диккенса девятого июля того года не было написано ничего стоящего.
Хотя она читала современные книги, но лишь для того, чтобы поупражнять глаза, по крайней мере, так она утверждала.
Так что это именно я изучала страницы газет в поисках жутких преступлений. Начала я, конечно же, с залежей древних газет, заполонивших шкафы Букшоу. Многие из них были датированы прошлым веком. На пожелтевших хрупких страницах я завороженно читала о сливках криминального мира: Хэйге, Армстронге, Криппене – список очень длинный.
К хорошему привыкаешь быстро, и вскоре я затосковала по свежим новостям. Миссис Мюллет с радостью начала приносить мне свежие газеты каждый день, после того как ее муж их прочитывал.
«Альф каждое утро встает с петухами, – сказала она, – так что он приходит к киоску с газетами, когда они только открывают ставни. Альф говорит, что ничего не может с этим поделать. Должен знать, что творится в Вестминстере. Надо приглядывать за этими людьми. Наша Агнес говорит, что это называется «заядлый читатель».
Агнес Мюллет несколько лет назад уехала учиться стенографии по методу Питмана Шортхенда, и с тех пор она считалась – по крайней мере, в глазах мистера и миссис Мюллет – величайшим авторитетом в области печатного слова.
В отличие от великого Шерлока Холмса, я не вела записи любопытных дел. Зачем, если все это хранится в моей голове? Как можно, например, забыть хоть одну деталь из дела Кислотного убийцы, растворившего как минимум шесть и как максимум двенадцать жертв в ванне с концентрированной серной кислотой?
Рискну показаться ужасной, но клянусь, все эти подробности навеки запечатлены в моем мозгу.
Откровенно говоря, в отличие от Даффи я куда чаще имела дело со смертью, тогда как она имела дело с Диккенсом, что, полагаю, не так уж и плохо, если представить, что вас могут похитить маленькие красные человечки с Марса и переместить в викторианскую эпоху.
Так что я решила держать свои планы при себе.
Уже далеко за полдень. Но если я поспешу, то успею вернуться в «Дуб и фазан» к чаю.
