Книга: Время библиоскопов. Современность в зеркале книжной культуры
Назад: Глава 20. Оскорбиновая кислота. О критике ругательной и хамской
Дальше: Глава 22. От эхо-текста к посткритике: иллюзии или данность?
Глава 21. Нескромная сумма скромных мнений. Литература и экспертократия
Наш остров полузнаек наплодил
Не меньше, чем личинок нильский ил…
Александр Поуп «Опыт о критике»
Кругом одни эксперты!
Вопрос о роли, статусе, полномочиях экспертов в современном мире изначально ставился применительно к политике и экономике. Ещё в 1972 году вышла фундаментальная работа американского социолога Бернама Беквита «Правление экспертов», а примерно с конца 2000-х стали говорить об экспертократии как агрессивной власти экспертов. В 2009 году вышла книга Андрея Ашкерова «Экспертократия: управление знаниями. Производство и обращение информации в эпоху ультракапитализма» – первое системное исследование этой проблемы в России.
Затем начались разговоры о профессионализме, качестве оценок и собственно экспертизе в литературной сфере. При этом понятия критик и эксперт часто отождествляются, употребляются как синонимичные и взаимозаменяемые. Конечно, искусствоведческая внесудебная экспертиза литературного труда имеет нечёткие границы; не существует общепринятых, универсальных и законодательно закреплённых критериев оценки качества творческого письма.
Даже в эпоху цифровых технологий «мензура Зоили», «изпитал» – приборы для измерения художественной ценности произведений – существуют лишь в фантастике Акутагавы Рюноскэ и братьев Стругацких.
Изпитал (акроним от «измеритель писательского таланта») представляет собой электронно-вычислительную машину (ЭВМ) величиной со шкаф, которая после минутного процесса обработки текста отображает «наивероятное количество читателей».
Мензура Зоили по внешнему виду ничем не отличается от обыкновенных медицинских весов. На платформу, куда обычно становится человек, кладут книги или живописные полотна.
Тексты оцениваются с опорой на теорию литературы и законы языка. Однако именно экспертами всё чаще именуют тех, кто «говорит про литературу»: филологов, обозревателей, издателей, библиотекарей, маркетологов, чиновников от культуры и, разумеется, литературных критиков.
«Эксперт» – устоявшееся название статуса посетителей интернет-форумов, наряду с «новичок», «старожил» и т. п. В целом ряде конкурсов последних лет существует номинация «Лучший литературный эксперт». Фамилии экспертов украшают едва ли не каждую книжную обложку. Причём уже не только на обороте, но и на титуле. Такое невозможно представить ни в прошлом, ни тем более в позапрошлом веке. Вы когда-нибудь видели прижизненные издания Пушкина или Гоголя с цитатами статей Белинского на обложках?
Есть и целые экспертные бренды, ассоциированные с названиями авторитетных периодических изданий («Афиша», «Коммерсантъ», «Тайм-аут», «Эксперт», «Итоги») и именами влиятельных рецензентов, журналистов, культуртрегеров (Лев Данилкин, Александр Гаврилов, Александр Архангельский, Константин Мильчин, Николай Александров и др.).
Ж. Гранвиль «Эксперт (Знаток)»
Набор имён и расстановка сил время от времени меняются: например, уже нет «Афиши» – вместо неё электронное издание «Воздух». Однако общая картина вырисовывается достаточно определённо: есть специалисты, выносящие экспертные заключения о Литературе, – и есть те, кто так или иначе использует результаты этих заключений, обобщённо именуемые читающей публикой.
На писателях нынче «оттаптываются» не только гуманитарии, но и технари, историки, психологи. Первые размахивают чертежами и формулами, вторые трясут архивными документами, третьи тащат психоаналитическую кушетку. И все подходят к писателю с недоверием: «А ну-ка, пройдись по синусоиде!»
Входит в моду литература профессионалов – проза врачей, учителей, продавцов, юристов, военных… «Записки антикварного дилера», «Записки сельского священника», «Записки риелтора», «Записки PR-консультанта», «Милицейские байки», «Сказки о скорой помощи», «Рассказы судмедэксперта»… Ужкто-то, а профессионалы доподлинно знают все детали и тонкости, к ним не всякий эксперт рискнёт и приблизиться!
Возникают вопросы: насколько связаны между собой понятия «критика» и «экспертиза»? Может (должен) ли литературный критик быть также экспертом? Каким принципам и тенденциям следует современная экспертиза литературного творчества? Что такое экспертократия и чем она опасна?
Судить да рядить
Вначале уточним основные слова, о которых пойдёт речь: специалист, профессионал, эксперт. Обращение к толковым словарям позволяет определить специалиста как работника в области какой-либо специальности; профессионала – как человека, умело владеющего своим делом; эксперта – как специалиста, дающего заключение при рассмотрении каких-либо вопросов. Выходит, что специалист – это прежде всего знаток; профессионал – мастер; эксперт – судья.
Эксперт – от лат. expertus – знающий по опыту, изведавший ← expehor – подвергать испытанию, испытывать. Синонимы в русском языке: знающий, сведущий, осведомлённый.
Этимология понятия указывает на то, что эксперт должен быть опытным (сведущим, наторелым); пытливым (внимательным, дотошным); испытывающим (проверяющим, уточняющим что-либо).
От человека, просто имеющего мнение по какому-либо вопросу, эксперт отличается тем, что его деятельность связана с обобщением и предъявлением обобщённого, основана на авторитете и определённых полномочиях. Иначе говоря, эксперт выступает от имени некоего «профессионального большинства», «цеха специалистов» и выражает не единоличную позицию, а точку зрения группы авторитетов. Компетенция эксперта = знания о предмете + обладание сведениями, необходимыми для принятия решений + владение методологией оценивания, вынесения заключений.
Таким образом, экспертиза не просто процесс, но особая процедура. Не только деятельность, но и специальная технология, связанная с операциями анализа, обобщения, диагностики, прогнозирования. Власть эксперта основана не на демонстрации каких-то знаний, недоступных другим людям, а на умении формировать мнения и тем самым оказывать влияние на принятие публичных решений.
Экспертиза – исследование и установление таких фактов и обстоятельств, для выяснения которых необходимы специальные познания в какой-либо науке, искусстве, ремесле или промысле.Брокгауз и Ефрон, 1907
Все эти отличия, с одной стороны, указывают на особые функции, роли, статусы (не всякий может быть экспертом!), а с другой стороны – выявляют скрытый потенциал социальной агрессии. Этот потенциал активируется в случаях, когда эксперт
• выносит некомпетентное или превышающее его полномочия заключение;
• претендует на анализ областей, в которых не является профессионалом;
• предъявляет вместо целого знания лишь часть необходимой информации в ущерб чужим интересам.
О социальной агрессии можно говорить, например, при необоснованном навязывании или насильственном принятии экспертного мнения; в случае дезинформации, сообщения недостоверных сведений; при демонстрации информационного могущества, ущемляющего адресата. Экспертиза – непременная и необходимая составляющая общественной жизни. Не случайно экспертов называют также лидерами мнений. Однако в настоящее время экспертиза утверждается как одна из самодовлеющих форм социальной власти, управления массовым сознанием. Приобретая гипертрофированные черты и уродливые формы, она превращается в экспертократию – тотальное манипулятивное и агрессивное всевластие экспертов.
А.-Г. Декан «Эксперты» (1839)
Отдельные проявления экспертократии есть практически в любом социуме. На бытовом уровне всезнайство вообще старо как мир. Во все времена люди грешили жаждой превосходства, желанием «судить да рядить» решительно обо всём на свете. Искушённость в чём-либо (обиходный аналог компетентности) всегда была в почёте у обывателя. Просто раньше советовали, как сподручнее рожь молотить да горшок в печь садить, а нынче консультируют относительно последних моделей авто и контента мобильных телефонов.
Во все времена существовали завзятые всезнайки, навязчивые советчики, надменные снобы и «специалисты по всем вопросам». Художники, графики, карикатуристы изображали их чопорными и манерными типами с пристальным прищуром, горделивыми позами, пренебрежительно-повелительными жестами. Французский живописец Александр-Габриэль Декан представил их на фоне тёмного, мрачного интерьера в пародийном образе глупых обезьян, глубокомысленно созерцающих живописное полотно. Причём обратим внимание: книга – символ объективного знания – валяется на полу, здесь она явно не в чести.
Да, экспертократия – древнейший феномен, но именно в современном мире эксперты становятся конструкторами и модельерами реальности, производителями публичных мнений, выразителями общественного отношения ко всему и вся.
Основные социокультурные предпосылки становления экспертократии:
• неадекватность распределения информационных ресурсов;
• неоправданное расширение сферы экспертного оценивания;
• немотивированное присвоение экспертных полномочий.
Рассмотрим, в чём же конкретно это выражается.
Зомбимир
Итак, одна из насущных проблем современного российского общества – проблема справедливости распределения информационных ресурсов.
Налицо очевидный парадокс: при разнообразии и неуклонном росте информационных источников реальный доступ к ним и, соответственно, право знания и право голоса имеет избранное меньшинство. Прямая предпосылка для превращения эксперта в экспертократа – немотивированно привилегированный доступ к средствам массовой коммуникации, публичным площадкам. Экспертократия затрудняет распределение знания между его возможными носителями, потому что исключает плюрализм мнений, множественность позиций, вариативность оценок. Выражение мнения выглядит здесь примерно так: «Я прав, потому что работаю на телевидении / вхожу в жюри престижной литературной премии / знаком с влиятельным господином N. / имею учёную степень…»
Интернет едва ли можно считать решением данной проблемы. Вопреки поверхностным представлениям, виртуальная коммуникация анонимна и замкнута, даже блоги «интеллектуальных профи» с тысячами подписчиков – скорее секты, чем настоящие экспертные сообщества.
Экспертократия осуществляет коммуникативное программирование человека постиндустриальной формации, имплантируя в его сознание идеи, образы, установки, представления, соответствующие «текущему моменту» и интересам влиятельного меньшинства. Не случайно нынче так популярны романы, комиксы, фильмы про зомби. Изучая и познавая саму себя, современная культура транслирует наиболее узнаваемые и аутентичные метафоры.
Зомби лишь человеческая оболочка, которую можно наполнить чем угодно. Зомби безропотно повинуется воле своего хозяина. Зомби бесчувствен, но силён. Экспертократия поставила себе на службу целую армию информационных зомби, внимающих речам «авторитетных специалистов».
И не стоит думать, будто армию эту составляют только тупые подростки да ограниченные домохозяйки (такое представление – уже есть результат информационного зомбирования). Информационные зомби – это и поклонники модных брендов, и фанатичные «мамашки», и любители популярных диет, и последователи всяких креативных гуру, и люди крайних политических убеждений… Среди них есть читающие запоем и не читающие вообще.
Экспертократы – ответ современного общества на сакраментальный грибоедовский вопрос «А судьи кто?». Формализация и механистичность процесса оценивания, его оторванность от реальных потребностей, насущных человеческих нужд, а порой и здравого смысла, ангажированность многих специалистов – всё это неявно, но очень последовательно и неуклонно формирует культ экспертизы.
Вновь проводя аналогию с архетипическими культурными персонажами новейшего времени, экспертократа можно уподобить колдуну-вуду, а экспертократию – разновидности социальной магии, которая позволяет виртуозно жонглировать публичными мнениями, манипулировать общественным поведением, лоббировать самые разные интересы. В современном мире экспертиза всё реже – честное ремесло, всё чаще – спекулятивный промысел (см. определение Брокгауза – Ефрона).
«Филологическая» критика подменяет экспертизу интерпретацией – истолкованием произведения, трактовкой идей, сюжетов, образов. Глянцевая критика подменяет экспертизу рекомендацией – модной книги, популярного автора, нового жанра и т. д. Критика ругательная подменяет экспертизу обличением–«графомании», «заказухи», «политкорректности», вообще чего угодно.
Филологическая критика указывает, как следует понимать смыслы произведений. Глянцевая критика указывает, какие книги читать, каких авторов обсуждать. Ругательная критика указывает, кого, за что и как надобно подвергнуть остракизму. Разумеется, такое деление очень условно, но если соотнести его с конкретными лицами и реальными высказываниями – многое становится очевидным.
Процедурная часть экспертизы подменяется навешиванием ярлыков или просто определений с неясным смыслом вроде «графоман», «постмодернист», «ура-патриот», «культовый автор», «писатель-интеллектуал», «говно-поэт», «магический реалист»…
Содержательная часть экспертизы подменяется абстракциями типа «качество текста», «глубинный смысл», «актуальный мессидж»… Вместо оценок используются туманные формулировки: «пафос скорби», «высокое гражданское звучание», «динамичный нарратив», «ладно скроенный сюжет», «провисающая фабула», «перебор с идеологемами», «энергия художественного слова»…
На уровне конкретных высказываний это выглядит, например, так.
Роман «Живые люди» написан нормальным литературным языком (о произведении Яны Вагнер).
Крусановские тексты читать – удовольствие. Потому что язык чёткий, приятный, гармоничный и органичный (о книге Павла Крусанова «Царь головы»).
Диалоги написаны с чрезмерным реализмом. Язык повествования полон нарочито пышных метафор. Сюжет несколько рваный (о романе Марины Ахмедовой «Крокодил»).
Роман шероховатый, но живой (о книге Алексея Иванова «Географ глобус пропил»).
Отличный, сложный, красивый роман без единого провисания (о книге Майи Кучерской «Тётя Мотя»).
Особо заметим: из цитированных высказываний четыре – из рецензий членов жюри литературной премии «Национальный бестселлер». Уж в этом статусе они точно эксперты! Однако аудиторию знакомят лишь с готовыми заключениями, итогами рассуждений, минуя даже минимальное развёртывание мысли и опуская промежуточные выводы.
Конечно, на самом деле бывает всё ясно без лишних слов – когда сюжетика, стилистика, образность говорят сами за себя. Но в том-то и загвоздка: стратегию «ноу комментс» может позволить себе всякий читатель, эксперт же (по определению!) обязан выдавать не только констатации, но и разъяснения.
«Кукол дёргают за нитки…»
Другая проблема – неоправданное расширение сферы экспертного оценивания.
Современному человеку активно внушается мысль о том, что без специальной помощи, профессиональных советов, консультаций знатоков он ничего не смыслит, ни в чём не разбирается, не может самостоятельно принимать решения. Для понимания искусства нужны литературные, кино- и арт-критики, для «эффективного шопинга» – персональные стилисты и продавцы-консультанты, для успешной карьеры – коучи и тайм-менеджеры, для правильного общения с людьми – психологи, астрологи и т. д. Даже написать посвящение в книге – и то навязали алгоритм (гл. 3).
Раньше эксперт скрывался в таинственной тени рабочего кабинета и являлся публике в чопорном облике «учёного парика». Пространство его присутствия ограничивалось университетской кафедрой, научной лабораторией, художественной мастерской и прочими строго определёнными социальными локусами.
О. Домье «Эксперт»
Нынче эксперты толпятся в торговых и спортивных залах, в ресторанах и автосервисах, издательствах и литературных журналах. Эксперты консультируют с домашних телефонов и на интернет-форумах, вещают со всех возможных трибун, подмостков и даже пьедесталов. Экспертократия «делает» политику, экономику, культуру, образование; организует быт, контролирует приватную жизнь.
Эксперт из помощника превращается в кукловода. А в терминах культурологи – опять же, в социального колдуна-вуду.
Г. Доре. Илл. к роману М. Сервантеса «Дон Кихот» (1863)
И чем же занят сегодняшний литературный эксперт? Определением «публикабельности» текстов, членством в жюри премий, покровительством отдельным авторам, формированием рекомендательных перечней (must read) и списков «книжных пожеланий» (wish-listes), составлением всевозможных рейтингов, топов, литературных отчётов. Вместо системы профессиональных компетенций – набор социальных операций; вместо эрудиции – амбиции; вместо объективных заключений – соответствие запросам целевой аудитории. Конечно, не всегда так, но настолько часто, что уже закономерно.
Одновременно деградирует и мельчает сам предмет экспертизы. Анализу и оцениванию подвергается подчас ничтожнейший, не стоящий серьёзного внимания объект. Придание чему-либо ложной или неоправданно высокой значимости – одна из форм информационного насилия. Но не только. Режим экспертократии кардинально меняет статус Знания: раньше оно было сокровищем – нынче стало товаром. Ценность превратилась в стоимость. На философском языке это подмена гносеологии (установления истины) прагматикой (извлечением выгоды).
Основной способностью эксперта стало умение конвертировать конкретные факты в символические знаки. Главным образом – в денежные. Интеллектуальная деятельность как маркетинговая деятельность.
Операциональное определение экспертократа в том, что он относится к знанию как товару, а не как к дару. Однако в наихудшем варианте экспертократия скатывается к тому, чтобы конвертировать ценности в стоимости.Андрей Ашкеров«Экспертократия: управление знаниями», 2009
Экспертократия как особая индустрия: эксперт выполняет функции фабричного рабочего – формирует, взвешивает, упаковывает мнения. И пока ведутся абстрактные дискуссии о статусе и роли интеллектуалов в современном обществе, в нём незаметно, но неуклонно набирает силу новый тип агрессора – «интеллектуальный профи», претендующий на абсолютную осведомлённость, информационное могущество, «эксклюзивное» знание.
Выходит, что агрессия экспертократии действительно тотальна. Навязываются не конкретные суждения, частные мнения, но некий образ мысли-речи в целом. Экспертократ не только оценивает, но и судит (присваивает полномочие арбитра). Не просто описывает тот или иной предмет, но предписывает, как вести себя в отношении этого предмета (присваивает функцию учителя, наставника).
Костюмированный бал
Третья из обозначенных проблем – немотивированное присвоение экспертных статусов. Называть себя экспертом нынче актуально, престижно, модно. Но реальное соответствие – под большим вопросом. Экспертов всё больше, а профессионалов всё меньше.
Зачастую экспертократ, вопреки декларированным знаниям и компетенциям, оказывается… заурядным дилетантом. Эксперт-непрофессионал – новая норма современности, абсурдная в системе исходных понятий. Возникают и множатся квазиобразы: эксперт-любитель, эксперт-универсал, эксперт по экспертам…
Не менее типичный случай – делегирование экспертных полномочий не на основании компетентности специалиста в конкретном вопросе, а на основании внепрофессиональных факторов: известности, богатства, авторитета в какой-то иной сфере. Сегодня никого не удивляют политик в роли писателя, рок-музыкант, архитектор, «светская львица» в составе жюри литературной премии, фотомодель в амплуа ведущей интеллектуальной телепередачи, спортсмен на должности политического аналитика. Чтобы учить и лечить, ещё требуется хотя бы показать диплом, а судить и оценивать давно уже можно с любым дипломом или вовсе без него. Глянцевые журналы пестрят публикациями вроде «Пять автобиографий: выбор Николая Сванидзе» или «Пять книг о светской жизни: выбор Евгении Миловой».
…Профессора высказываются о театре, актёры о политике, поэты об экономической жизни страны, гинекологи об охране памятников старины, – мы словно попадаем на костюмированный бал.Герман Гессе«О писательской профессии», 1926
Герман Гессе прозревал эту тенденцию ещё чуть ли не сто лет назад. Но тогда она только намечалась, и было немало противоположных случаев. Один из самых ярких – отказ прославленного американского лётчика Чарльза Линдберга от предложения издателей за два миллиона долларов описать свои воздушные приключения. Сумма солидная, для 1927 года – вообще баснословная. Я лётчик, а не писатель – таков был аргумент человека, впервые в одиночку перелетевшего Атлантический океан. Много вы сейчас встретите людей, мыслящих подобным образом?
В ситуации утраты разделения общественных ролей, профессиональных обязанностей, социальных функций происходит ложное отождествление персоны и компетенции. «Я могу авторитетно судить обо всём, потому что я Вася Петров». Степень правоты начинает измеряться популярностью, медийностью, мельканием на публике. Узнаваемость человека становится (псевдо)гарантией истинности мнения. Синонимом слова «эксперт» становится само имя говорящего или пишущего. Персона подменяет компетенцию.
Типичный пример – Ксения Собчак как почётный председатель жюри премии «Национальный бестселлер-2011». К слову, в разные годы председателями этой премии были политик Ирина Хакамада, модельер Валентин Юдашкин, музыкант Сергей Шнуров, банкир Владимир Коган, актриса Александра Куликова. Грядет час, когда литературные критики начнут принимать госзаконы, управлять банками, шить одежду, сочинять музыку, сниматься в кино…
С этим связана ещё одна проблема – нивелирование понятий репутация и авторитет как базовых составляющих образа эксперта.
Репутация (лат. reputatio – счёт, исчисление) – сложившееся и закрепившееся мнение о человеке, его общественная оценка. Английское по происхождению, это слово (reputation) соответствует французскому реноме (гепоттее).Авторитет (лат. auctoritas – суждение, совет, власть, образец) – признание способностей, умений, достижений человека, определяющее его общественную значимость и возможности социального влияния.
Репутация – количественная категория меры и масштаба доверия к личности некоей группы лиц. Авторитет – категория качественная, выражающая возможность человека воздействовать на поведение и мнения других людей.
Провозгласив устами Ролана Барта «смерть автора», постмодерн нивелировал и этимологически родственное понятие авторитета. Сейчас эксперту достаточно самого присутствия в публичном пространстве, статуса медийной персоны. Понятие авторитета заменилось понятиям «бойкое перо» и «говорящая голова».
Стоит копнуть чуть глубже в этимологию – открывается ещё один любопытный и значимый момент. Слова «автор» и «авторитет», в свою очередь, восходят к латинскому «auctor» – создатель, делатель и деятель. В русском языке ему соответствует «сочинитель», происходящее от «чин» – порядок, звание, достоинство. Значит, авторитет – это тот, кто обладает высоким статусом («чином») и совершает социально значимые акты, несёт культурную миссию, занимается преобразованием окружающей действительности.
Сейчас эта логико-семантическая цепочка разрушается самоприсвоением прав и самоделегированием полномочий. За научными терминами стоят очень простые и всем понятные действия. Заводишь профиль в соцсети, начинаешь вести персональный блог, регистрируешь свой интернет-видеоканал – и ты уже критик, колумнист, обозреватель.
Устанавливается формат автолегитимности любого высказывания – достаточно лишь его обнародования, публичной фиксации. При таком порядке институция экспертизы не то чтобы совсем отмирает, но становится отчасти фикцией. Продолжая существовать номинально и декларативно, экспертиза перестаёт существовать онтологически – то есть бытийно обнуляется, категориально утрачивается.
Наряду с авторитетом уничтожается и репутация – вторая составляющая образа эксперта. Анонимность интернета позволяет создавать и разрушать какие угодно репутации.
Но, может быть, я прям, а у судьи
Неправого в руках кривая мера,
И видит он в любом из ближних ложь,
Поскольку ближний на него похож!Уильям Шекспир, сонет 121
Примерно с 2000 года складывается, а в 2006-м (с распространением социальных сетей) окончательно закрепляется понятие сетевая репутация, или е-репутация (англ. E-reputation) – обобщённое представление пользователей интернета о той или иной организации или личности, формируемое по результатам поисковых запросов и сетевым комментариям. Но, несмотря на кропотливое изучение е-репутации маркетологами, культурологами, социологами, психологами (ха-ха, очередными экспертами!), эффективно управлять интернет-имиджем и корректировать виртуальные идентичности в современных условиях фактически невозможно.
Web 2.0 стал последним гвоздём в гроб экспертизы: очередь к «свободному микрофону» рассосалась – все расселись за персональные компьютеры и уткнулись анфасами в сетевые профили. Интернет обеспечил право голоса людям любого возраста, рода занятий, уровня образования и тем самым открыл нелимитированное количество вакансий экспертов по всем вопросам. Нынче экспертом становится каждый объявивший себя экспертом.
Экзаменационная комиссия
Экспертократия процветает также в условиях переизбытка информации и перепроизводства текстов. Сейчас как никогда актуальна проблема качественного отбора литературных произведений. Знаменитый писатель и культуролог Умберто Эко предложил «теорию децимации»: достаточно прочитать одну книгу из десяти. Диктатура экспертов кажется решением этой проблемы. Им вроде как «законом предначертано» совершать акты книжной децимации. Эксперт бьётся с Графоманом на ристалище Культуры – картина маслом. Но всё ли так на самом деле?
Т. Роулендсон «Бэкон, вырвавшийся на свободу после встречи с учёными носами» (1811)
Стоит почитать тексты, прошедшие экспертный отбор, – и оказывается, что бездари частенько просачиваются сквозь фильтр, а талантливые авторы наталкиваются на такие барьеры, что не преодолеет и олимпиец Бубка. Состоявшиеся, признанные авторы вынуждены бесполезно растрачивать силы и время на то, чтобы вновь и вновь доказывать легиону экспертов свою творческую состоятельность, сдавать бесконечные экзамены на «профпригодность».
Если в прежние времена литератор держал речь в Академии искусств, в советскую эпоху в роли экзаменатора у нас выступал худсовет, то сейчас это чаще всего массовый – неперсонифицированный и анонимный – адресат.
Так, в последнее время вошёл в практику автокомментарий: писатель разъясняет журналисту печатного издания (телекорреспонденту, радиоведущему и т. д.), а в его лице и всей «читающей общественности» концепцию своего романа, уточняет трактовки персонажей, фактически растолковывая, как надо понимать его произведение. Или выкладывает текст частями, по мере написания, в блоге, обсуждает со своими «френдами» и даёт чуть ли не пошаговые читательские инструкции. Не секрет и то, что сейчас писатели преимущественно сами сочиняют аннотации для своих книг – уже немногие издатели утруждают себя такой работой.
Расширяется и состав «экзаменационной комиссии». В практику входит литературный питчинг, ранее использовавшийся только в кинематографе.
Питчинг (англ. pitch – выставлять на продажу) – презентация художественного проекта аудитории профессионалов с целью нахождения партнёров для производства и инвесторов для финансирования.
Уже в 2009 году на Московском международном кинофестивале проводился питчинг сочинительских проектов «Кино для писателя». В рамках проекта «Библионочь-2013» журналом «Афиша» был организован «Нон-фикшн питчинг», на котором известные журналисты рассказывали об идеях книг, которые хотели бы написать. Наконец, в 2014-м одно из ведущих российских издательств «РИПОЛ классик» на IX Открытом книжном фестивале провело первый в мире питчинг для авторов художественной прозы, которые лично представляли свои произведения издателям.
Увеличивается и набор инструментов экспертного оценивания – экспертократия получает не только социальное, но и программное обеспечение. Всё большую популярность завоёвывают рекомендательные интернет-сервисы: «ИМХОНЕТ», «Bfeed», «Bookmix», «Google Books», «Librissimo», «LiveLib», «Reader2», «Rubuki», «Two-books», «Обзограф», «ПоВкусам.ру», «Что читать?» и др.
Рекомендательный сервис – сетевой ресурс, основанный на программе прогнозирования интересов, приоритетов, предпочтений интернет-пользователей посредством анализа их персональных профилей; социальная сеть по обмену потребительским опытом.
Многие из таких ресурсов основаны на методе коллаборативной фильтрации (англ. collaborative – сотрудничество) – оценках группы пользователей для прогнозирования предпочтений других пользователей. Компьютерная программа выстраивает потребительские профили, сравнивает профили разных пользователей и формирует сообщества (комьюнити) пользователей со сходными предпочтениями, вкусами, после чего возникает обмен мнениями внутри сложившегося сообщества. Это отчасти напоминает принцип распространения слухов, молвы.
Так происходит автоматическое встраивание всякого человека в систему экспертного оценивания. Причём система эта работает в принудительном режиме: достаточно лишь ознакомить интернет-сообщество со своими читательскими предпочтениями, написав пост в персональном блоге, разместив список любимых писателей в соцсетях, – и ты уже эксперт по книжным вопросам. Без тебя тебя женили. Ещё система функционирует в режиме «реверса»: пользователь сам запрашивает рекомендации, советы, аргументы по интересующим его вопросам. В соцсетях полно постов вроде «Кто убедит меня читать эту книгу?»; «Помогите выбрать что-нибудь для чтения на выходные»; «Жду отзывов френдов о новом романе, потом решу – покупать или нет».
Вообще развитие социальных сетей превратило экспертократию в господствующий формат коммуникации. Пользователи «Фейсбука», «Инстаграма» круглосуточно сдают друг другу экзамены по всем школьным дисциплинам: арифметика («Сколько лайков собрала моя фотка в новом платье?»); геометрия («Под каким углом разместить видеокамеру для самого крутого селфи?»); химия и биология («Что есть, чтобы похудеть за три дня?»); труд («Восхититесь, как я раскрасил табуретку / испекла шарлотку!»).
Но самый популярный экзамен – по русскому и литературе: сочинение «Как я провёл сегодняшний вечер», изложение «Новый роман Акунина в моём пересказе для френдов», творческое письмо «Рисую словами закат». Причём, если кто заметил: посты про обновки, шарлотки, закаты собирают в разы больше «лайков», чем про книги, даже среди самых интеллектуальных «френдов».
5 мая 2014 блогосфера обрела полностью официальный статус: Президент РФ подписал закон, согласно которому блоги с посещаемостью более трёх тысяч пользователей в сутки приравниваются к СМИ.
Другой, ещё более совершенный механизм экспертократии, соединяющий технологический инструментарий с финансовым, – краудфандинг. Здесь специалист (которым, опять же, выступает любой желающий) уже не только выносит заключение по качеству и ценности творческого продукта, но и решает, давать или не давать деньги на его производство и/или распространение.
Краудфандинг (англ. crowd – толпа + funding – финансирование) – совместное финансирование интернет-пользователями новых проектов; коллективное сотрудничество людей, добровольно объединяющих свои деньги либо другие ресурсы, чтобы поддержать начинания (в том числе и литературные проекты) частных лиц или организаций.
В отличие от благотворительности, краудфандинг предполагает взаимодействие с аудиторией, налаживание публичной коммуникации и вознаграждение вкладчиков – чаще всего чем-либо производным от самого продукта, например, экземпляром выпущенной книги, включением имён вкладчиков в список благодарностей и т. п.
Самый известный эксперимент среди писателей поставил Стивен Кинг, выложив на условиях добровольной оплаты первую главу книги «Саженец». В отечественной литературе одну из первых попыток краудфандинга предпринял ещё в начале 90-х фантаст Юрий Петухов: организовал платную подписку на издание своего 20-ти томного собрания сочинений.
Опыты российского книжного краудфандинга последних лет: интернет-проект «Владимир. Владимирович. Ру» журналиста Максима Кононенко, сбор денег психологом и писателем Витом Ценёвым на издание книги «Протоколы колдуна Стоменова», публикация сборника рецензий «3500» кинокритиком Сергеем Кудрявцевым, выпуск повести Ника Перумова «Лемех и борозда», книги Алексея Колентьева «Агрессия: хроники Третьей Мировой войны», серии детских изданий «Простая наука». В марте 2015 года писателем и критиком Вадимом Нестеровым была запущена краудфандинговая книжная интернет-платформа «Сборник».
С одной стороны, краудфандинг – во многих отношениях приемлемый, часто эффективный и достаточно честный способ «жизнеобеспечения» творчества в современных условиях. Даже притом, что здесь повышается возможность потребительского диктата, вмешательства посторонних лиц в творческий процесс. С другой же стороны, краудфандинг делает полностью легитимным назначение экспертом дилетанта, малосведущего энтузиаста.
Более того, видя материальные результаты своей деятельности, этот энтузиаст претендует на решение вопросов, требующих уже специальных знаний и узкопрофессиональных компетенций. Например, он практически на равных с филологами и педагогами включается в дискуссии об отборе произведений для изучения в школе, самоуверенно прогнозирует продажи книг, лезет в телевизор в качестве почётного гостя интеллектуальных ток-шоу. Его поведение становится всё экспансивнее, тон речи – всё громче, манеры – всё бесцеремоннее…
Так «скромное мнение» частного человека – ИМХО (англ. аббревиатура IMXO выражения «in my humble (honest) opinion» – по моему скромному мнению) – превращается в экспертный диктат аморфного, по большей части анонимного и нередко агрессивного большинства. Само же выражение обрастает новыми актуальными трактовками: стало модно заменять humble на homible («по моему ужасному мнению»), расшифровывать ИМХО как «имею мненье – хрен оспоришь», «индивидуальное мнение, хотя и ошибочное».
Суть ясна без комментариев. И это уже ничья вина и ничья беда – это объективная данность, которую приходится столь же скромно принять.
В чём дело, граждане затопляемые?
Главное следствие экспертократии в литературной сфере – невозможность подлинного диалога, отмирание полемики, коммуникативный вакуум. Нет обмена мнениями – есть лишь разрозненные реплики «знатоков», перекрикивающих друг друга. Политика утопает в потоке слов о политике. Образование утопает в потоке слов об образовании. «Актуальное искусство» утопает в потоке слов об «актуальном искусстве». Литература утопает в потоке слов о литературе. Слова утопают в потоке слов о словах…
Д. Гиллрей «Знатоки, изучающие коллекцию Джорджа Морленда» (1807)
Причём экспертократ не только ловкий манипулятор, но и хитрый демагог. Экспертократии свойственны извращение фактов, подведение частных случаев под общую позицию, расплывчатость формулировок, придирки к словам, буквализм. Существуют и особые приёмы дискредитации литературного произведения. Вот лишь некоторые, чаще всего применяемые.
Так, очень популярны суждения «вряд ли сам автор знает, о чём его роман», «даже писатель не в состоянии определить жанр своей книги» и т. п. Экспертократ исключает знание автора о собственном тексте. И это, опять же, вполне соответствует нынешнему социокультурному формату: со «смертью автора» автоматически «исчезло» и его знание о собственном творении.
Ещё одна экспертократическая стратегия – спекуляция образностью: аргументы и примеры заменяются тропами и фигурами речи. Ещё один пример постэстетики. Чаще всего это возникает в ситуации спешки: времени на осмысление материала нет, но надо выковать несколько звонких оценочных фраз. Здесь в качестве примеров вновь цитаты из рецензий жюри «Нацбеста».
Эта книга – сама как сон без пробуждения, витиеватый и хаотичный, но последовательный во времени. Вещий сон (о романе Ксении Букши «Завод „Свобода“»).
«Живые люди» Яны Вагнер – если уж и рассматривать, как лошадь, этот текст, то хорошая это лошадь, чужая, но добротная, это правда.
В подобных суждениях, ко всему прочему, много демонстративности, театральности, самолюбования. Экспертократ перекатывает во рту слова, что камешки, но от этого не становится Демосфеном. Содержание речи выхолащивается. Термины, устойчивые понятия и просто слова с конкретными значениями вытесняются фразами ритм проседает, неподнявшееся тесто из слов, словесные загогулины, диплодокова нежность, разжиженная субстанция сюжета, воронка рефлексивной жалости, божественная исступлённость, визионерская озарённость, магия абсолютного лингвистического слуха, риторическая клавиатура, кристаллизация притчевой формы… Уф!
Витийствовать в подобном духе и одновременно декларировать «профессиональный подход», «честность позиции», «бескомпромиссность суждений» не более чем притворство и красивая поза. Зато таким способом создаётся так называемый кодовый конфликт: говорящий/пишущий использует язык, которым не владеет адресат, тем самым выставляя его несведущим, глупым, отсталым.
Как видно, дар самокритичности во взгляде на себя у автора ещё не вычерпан, а главное – не вытуплен. Но осознание источника лишения одарённости талантом не мешает автору описывать свою действительность в преподнесённом сборнике рассказов. Все всё поняли?
– В чём дело, граждане затопляемые? – важно спросил мужчина. – Мы санитарная бригада, ведём очистку территории. По распоряжению санэпидемстанции.Непонятное слово показалось Настасье издевательским.– Какой ишо самаспид-стансыи? – сейчас же вздёрнулась она. – Над старухами измываться! Сам ты аспид! Обои вы аспиды! Кары на вас нету…Валентин Распутин«Прощание с Матёрой», 1976
Лексическим показателем словесной разобщённости, взаимного непонимания становятся агнонимы (греч. не + знание + имя) – слова и выражения, неизвестные, непонятные или малопонятные одному или многим носителям языка.
Через разницу речевых кодов экспертократ сознательно добивается непонимания своей речи. А где непонимание – там и отсутствие возражений. Эксперты вещают – остальные молчат!
Конкретные же претензии к произведениям сугубо формальны. Здесь тавтология, тут стилистический диссонанс, там грамматическое несоответствие, а вот провисание сюжета… Один эпизод «неубедителен», другой «скучен», третий «алогичен»… Типичный образчик «жанра» мелочной придирки – рецензия очередного «нацбестовского» эксперта на роман Ивана Зорина «В социальных сетях».
В интернет-группе встретились люди с разными судьбами. Как им понять друг друга? Как найти общий язык? Стоп, пожалуйста. Позвольте мне осмыслить вот это словосочетание: «в интернет-группе» (а далее по тексту есть ещё и «интернетовская группа»). Я всегда была уверена в том, что существуют: «группа в интернете», «группа в социальной сети» или «интернет-сообщество». Такое понятие, как «интернет-группа», встречаю впервые…
Эдак можно дискредитировать всякий текст любого автора. Не верите? Давайте проведём мысленный эксперимент: применим ту же самую стратегию к разбору следующего текста: «Князь Багратион, выехав на самый высокий пункт нашего правого фланга, стал спускаться книзу, где слышалась перекатная стрельба и ничего не видно было от порохового дыма. Чем ближе они спускались к лощине, тем менее им становилось видно, но тем чувствительнее становилась близость самого настоящего поля сражения. Им стали встречаться раненые».
Какой «высокий пункт правого фланга»? Кто «они»? Как можно спускаться «ближе к» лощине? Если спускаются – значит, уже лощина, спускаются «в лощину». «Спускаться книзу»… А разве можно спускаться кверху? «Стал», «становилось», «становилась», «настоящего», «стали» – пять раз; дважды – «спускаться»; рядом – «ближе» и «близость». Между тем это фрагмент из… «Войны и мира».
Экспертократ видит сплошные несовершенства там, где эксперту открываются механизмы работы автора над художественным языком. Экспертократия замещает главное второстепенным, системное фрагментарным, панорамное сегментным.
Они, во-первых, объявили мне, что отроду никто не видывал, чтоб женщина влюбилась в старика, и что следственно любовь Марии к старому гетману (NB: исторически доказанная) не могла существовать. ‹…› Заметили мне, что Мазепа слишком у меня злопамятен, что малороссийский гетман не студент и за пощёчину или за дёрганье усов мстить не захочет. ‹…› Слова усы, визжать, вставай, Мазепа, ого, пора – показались критикам низкими, бурлацкими выражениями. В «Вестнике Европы» заметили, что заглавие поэмы ошибочно и что, вероятно, не назвал я её Мазепой, чтоб не напомнить о Байроне…А. С. Пушкин«Возражения критикам „Полтавы“», 1831
Ещё заметно навязчивое стремление помещать писателей и произведения в рамки малозначимых сопоставлений, искать ничего не объясняющие аналогии, проводить формальные параллели. Здесь экспертное заключение заменяется механической привязкой одних имён и названий к другим.
Типовые клише:
Имярек неизменно верен пушкинским традициям.
Имярек не Набоков, конечно, но фактуру чувствует точно.
Имярек – жалкий эпигон Стругацких / бледная тень Солженицына / клон Донцовой / бездарный подражатель поэтам-символистам.
А вот и несколько конкретных примеров.
Современную Анну Каренину зовут «Тётя Мотя», и ей не надо бросаться под поезд.
Валерий Айрапетян – это почти Альфред де Мюссе в прозе.
Андрей Бычков гордо шествует за своими маститым предшественником Берроузом, дорожку для которого уже протоптали условный Петроний, Рабле, маркиз де Сад, Бодлер, Селин и Генри Миллер с Жаном Жене.
Порой подобные формулировки напоминают косвенные обвинения в эпигонстве и даже в плагиате (гл. 15).
Все, кто видел хоть пару рассказов Елизарова, сходятся в том, что они поразительным образом напоминают одновременно Сорокина, Пелевина и Мамлеева.
Профессор Криминале запрыгнул в книжку Абузярова [ «Финское солнце»] прямиком из одноимённого романа Малькольма Брэдбери, да и многие приёмчики, использованные в «Финском солнце» явно позаимствованы у маститого американского коллеги по перу.
Это не говоря уже о том, что сравнения Владимира Сорокина с Виктором Пелевиным, Захара Прилепина с Максимом Горьким, Алексея Иванова с Дмитрием Маминым-Сибиряком, Владимира Козлова с Джоном Сэлинджером давно стали общими местами литературных обзоров и рецензий. А всех сомневающихся, недовольных или несогласных с подобными определениями экспертократы невозмутимо спросят на своём «спецфиском» языке: «В чём дело, граждане затопляемые?» И сами же за всех ответят: «Мы санитарная бригада, ведём очистку территории». И кары на них никакой нету…
Экспертократия – многопользовательский социальный гаджет, инструмент культурного влияния, властный жезл нового поколения интеллектуалов.
Должен литературный критик быть экспертом? Бесспорно, ведь именно он облечён максимумом аналитических и оценочных полномочий. К тому же и само слово критик происходит от лат. krino – «человек, способный вершить суд».
Другое дело, что далеко не всякий критик способен быть экспертом, зато всякий – экспертократом. Тяжела шапка Мономаха. Но самая большая беда – в нежелании критиков нести ответственность за свои слова. Как сказал один известный в нашем литературном мире человек: «Критик никому ничего не должен». Сказал как отрезал. А ведь профессия литературного критика, как и педагога, врача, психолога, журналиста, относится к лингвоответственным – предполагающим повышенный спрос за сказанное и написанное. Сказать-то можно многое, главное – как ответ держать.
* * *
Бернам Беквит ещё сорок лет назад высказал предположение о том, что на последних стадиях политической эволюции демократический режим сменится правлением экспертов, организованных экспертных сообществ. И что оно будет более эффективно, чем правление при помощи избирателей и избранников народа, поскольку эксперты лучше образованны и более опытны в специальных вопросах. Наступит ли вообще такая эпоха, и сбудутся ли предсказания учёного?
Назад: Глава 20. Оскорбиновая кислота. О критике ругательной и хамской
Дальше: Глава 22. От эхо-текста к посткритике: иллюзии или данность?
