Книга: Время библиоскопов. Современность в зеркале книжной культуры
Назад: Глава 14. «Краса црасот сломала член…». Эволюции графомании
Дальше: Глава 16. Литературные моцарты
Глава 15. Раскавыченная реальность. Литературный плагиат и его окрестности
Книги пишутся по книгам, и наши поэты в большинстве случаев стали поэтами только благодаря чтению поэтов.Георг Лихтенберг
У меня – герой в чахотке,
У него – портрет того же;
У меня – Елена имя,
У него – Елена тоже,
У него все лица также,
Как в моём романе, ходят,
Пьют, болтают, спят и любят…
Дмитрий Минаев. «Парнасский приговор»
Добро повсюду
Воровство интеллектуальной собственности происходит сейчас везде: в науке и образовании, бизнесе и IT-технологиях, литературе и кинематографе. Плагиат – актуальная проблема современности и предмет неутихающих дискуссий. Мы действительно живём в раскавыченной реальности. Однако в пылу полемики часто возникают ложные представления, путаются сходные и сопредельные понятия, а иные вообще не рассматриваются.
Одно из самых популярных, но ошибочных мнений: плагиат – феномен новейшего времени, во многом спровоцированный интернетом. На поверку – такой же миф, как якобы «интернетовское» происхождение пиратства (гл. 10). Раньше мир был другим, но человеческая природа – всё та же.
Геродот заимствовал у Гекатея, Вергилий – у Лукреция и Энния. Латин выискивал плагиат у Софокла и Меандра, а философ Хрисип так увлёкся цитатами, что… целиком воспроизвёл под своим именем трагедию Еврипида «Медея». Под подозрением оказался даже Платон, которого некий афинский мизантроп Тимон обвинил в заимствовании знаменитого диалога «Тимей» из книги о пифагорейской философской школе.
И ты, Платон, учёным быть желая, на множество серебряных монет выменял маленькую книжицу. По этой книжице, боюсь, и научился сам писать.
Тимон «Косоглазый» III век до н. э.
И уже древние, даже несмотря на иное отношение к авторству и понятиям «своё/чужое», регулярно присваивая результаты чужого творчества, понимали и общую суть плагиата, и (в той или иной мере) его неправомерность. «Ты, Фидентин, за свои выдаёшь мои сочиненья. Что ж, в исполненье таком каждый признает: твои», – обличал древнеримский поэт Марциал своего безвестного литературного вора.
Упрёки в творческих кражах сыпались и на Шекспира, который отвечал на них сравнением заимствований с девушками, которых он «вывел из плохого общества и ввёл в хорошее». Большой художник, мол, всегда прав. Мольер на аналогичные обвинения реагировал жёстче: «Я беру своё добро всюду, где его нахожу». А Дюма-отец – тот вообще заявлял, что «всё в этом мире плагиат, даже Господь Бог сотворил Адама по своему образу и подобию; новое создать невозможно».
И вы хотите, чтобы я – подражатель подражателей Стерна, который подражал Свифту, который подражал Сирано, который подражал Рабле, который подражал Мору, который подражал Эразму, который подражал Лукиану или Луцию из Патраса, или Апулею, – поскольку я не знаю да и не хочу знать, кто из этих троих был ограблен двумя остальными… И вы хотите, чтобы я написал книгу, новую и по форме, и по содержанию!Шарль Нодье«История Богемского короля», 1830
С формированием в XIX столетии законодательных основ авторства и практики судебного преследования нарушителей копирайта число официальных фиксаций плагиата стремительно возрастает. А уж о частных нападках и разбирательствах нечего и говорить – их количество неисчислимо. Гончаров изобличал в плагиате Тургенева, Розанов констатировал «софистический плагиат» у Мережковского. В советское время бурно обсуждались авторство «Тихого Дона», история фальсификации Василием Анучиным писем Максима Горького, заимствования Эдуарда Хруцкого из романа Владимира Богомолова «В августе сорок четвёртого»…
Плагиат – ровесник самой Литературы, её неотвязный спутник и зловредный пакостник.
Кража в один клик
Ещё более распространено заблуждение относительно масштабов распространения плагиата. На поверку нет никаких достоверных и убедительных доказательств того, что раньше плагиата было меньше. Хотя бы потому, что никто целенаправленно не занимался подсчётом случаев незаконного присвоения интеллектуальной собственности, не вёл статистику. Да и технических возможностей для этого прежде не было. Вполне справедливо расхожее выражение: плагиат – это не то, что украли, а то, что не сумели присвоить.
Если сейчас взять и оцифровать все когда-либо написанные тексты, будь то романы или монографии, а потом прогнать даже через простенькую программу «Антиплагиат» – о-о-о, «как много нам открытий чудных…» Шуба завернётся! И все сегодняшние скандалы с фальшивыми диссертациями покажутся каплей в море и мышиной вознёй. Случаев плагиата хватало всегда, просто в настоящее время появились оперативные и эффективные механизмы его выявления.
Однако, наверное, есть тенденция к распространению плагиата из-за расширения технических возможностей доступа к информации. Для копирования текста сейчас достаточно одного клика компьютерной мышью или движения пальца по сенсорной клавиатуре. Плагиат сделался процедурно более простым и, соответственно, более притягательным.
Произведения, в которых затрагивается проблема литературного плагиата: фильм Брайана Клагмана и Ли Стернтала «Слова», романы Рэкса Стаута «Смертельный плагиат» и «Сочиняйте сами», Джонатона Китса «Химеры Хемингуэя», Дмитрия Быкова «ИКС», повесть Стивена Кинга «Тайное окно, тайный сад», рассказы Хорхе Луиса Борхеса «Пьер Менар, автор „Дон Кихота“», Евгения Лукина «Фантом с бакендардами», «Сочиняйте сами», книга Анатолия Королёва «Влюблённый бес».
Помимо технологического, есть также идеологическое основание – особая лояльность общества постмодерна ко всякого рода вторичности и, как следствие, утрата Словом не только сакральности, но и неприкосновенности. Преследуясь де-юре, плагиат де-факто превращается в популярную практику самовыражения, а часто и обогащения пишущего. На повседневно-бытовом уровне эта практика (так же как и пиратство) становится почти легитимной, обнажая двойные поведенческие стандарты: официально плагиаторов осуждают, штрафуют, увольняют – неофициально им нередко выражают сочувствие и даже одобрение.
Распространению плагиата способствуют и недостаточно действенные правовые механизмы. Если в былые времена разоблачённых литературных воров публично секли «именем закона» на центральных городских площадях, то в настоящее время всё гораздо мягче. Так, согласно российскому законодательству, мелкий плагиат карается штрафом от 1500 до 2000 рублей, крупный – штрафом до 200 тысяч рублей, либо обязательными работами от 180 до 240 часов, либо арестом на срок от 3 до б месяцев.
Моё и только моё
Наконец, самое живучее заблуждение касается определения плагиата. В строгом и общем смысле это умышленное полное или частичное присвоение авторства чужого произведения. Применительно к литературе – дословное воспроизведение текста другого человека под своим именем.
Известные случаи подтверждённого и зафиксированного в официальных СМИ плагиата последнего времени: фэнтези-роман «Аграмонт» В. Спиранде (переписанная игра «Флейтавремени»); сочинение Д. Фокина «Приключения на золотых приисках Чукотки» (компиляция текстов Майн Рида, Буссенара, Есенина, Пастернака и др.); книга И. Сергиевской «Пантеоны Кремля» (дословные заимствования из «Жизни московских кладбищ» Ю. Рябинина); текст В. Ерофеевой-Тверской «Шукшин и вся Россия» (присвоенное эссе «Шукшинские дни на Алтае» В. Кирюшина); незаконное издание «Ариадна Эфрон. „Моей зимы снега…“» (основа – рукопись Р. Вальбе «Ариадна Эфрон»); книга Е. Суровцевой «Жанр „письма к царю“ в ХГХ-начале XX века» (дословные заимствования из книги И. Золотусского «Гоголь», статьи В. Кантора «Трагедия Герцена» и др.).
Знаменитый литературный критик XIX века Николай Страхов, высмеивая плагиат, предложил «Способ искусно выкрасть сочинение и выпустить оное в свет под именем своего собственного»:
«Возьми какого-нибудь хорошего автора, прочти его кое-как, потом выпиши на разные лоскуточки те мнения, которые тебе в нём полюбятся. Таким образом поступай с пятью или шестью писателями и продолжай сие до тех пор, пока на сию обкражу не изведёшь 8 дестей бумаги. После сего все сии листочки, собравши вместе, перемешай сильнее, потом выбирай оные наудачу, вписывай мнения в тетрадь, дай оной какое-нибудь название, подпиши своё имя, отвези в типографию и вели печатать».
Обвинения в плагиате предъявляются и целому ряду известных современных авторов. Вот лишь несколько самых заметных российских случаев.
Так, целый скандал разгорелся по факту обнаружения Александром Танковым и другими рецензентами в романе Михаила Шишкина «Венерин волос» дословных незакавыченных фрагментов мемуаров Веры Пановой «Моё и только моё». Борис Акунин получил обвинения от Татьяны Викентьевой в копировании «Кладбищенских историй» с её одноимённой пьесы и от Елены Чудиновой, посчитавшей «Девятный Спас» кражей её романа «Ларец». Владимир Спектор был уличён собратьями по перу в дословных совпадениях его текста со стихотворением Игоря Меламеда. Владимир Лорченков обижался на Германа Садулаева, обнаружив сюжетные совпадения его рассказа со своим ранее изданным романом. Довольно бурно обсуждались содержательные переклички и оформительские сходства пародийно-сатирических сборников Максима Кононенко «Владимир Владимирович ТМ» и Константина Борового «Владимир Владимирович. сот». На Дарью Донцову регулярно набрасываются недовольные массы читателей, обнаруживающие в её текстах «следы» множества других писателей – от Карела Чапека до сетевого автора Гарика Черского.
А лидирует в этом списке, наверное, Виктор Пелевин, искусанный «разоблачителями» похлеще, чем Винни-Пух пчёлами. Алексей Панов указал на использование сюжетных линий его книги «Школа сновидений с картой начальных странствий» в пелевинском романе «Священная книга оборотня». Александр Астраханцев придрался к перекличкам «Generation „П“» с «Generation X» Дугласа Коупленда и заимствованиям из Фрейда и Юнга. Борух Щипкинд углядел заимствование в «Ананасной воде для прекрасной дамы» фрагментов его неизданного романа «Светлый путь»…
Между тем, уже по приведённым примерам очевидно: плагиатом считают иногда не совсем то, а часто даже совсем не то, чем он является на самом деле.
Попробуем отделить мух от котлет и рассмотреть их по отдельности.
«Начнём с подражанья…»
Пожалуй, самый простой феномен, смежный с плагиатом, это эпигонство – неоправданное художественными целями подражание творческим методам, идеям, стилистике, манере авторов-предшественников; механическое и упрощённое воспроизведение литературных приёмов, мотивов, ходовых образов, речевых оборотов; преемственность без самостоятельного и глубокого осмысления первоисточника. Во всём этом обнаруживаются неталантливость, невысокая одарённость, отсутствие мастерства.
Эпигонство можно уподобить также рисованию через стекло. Обводка контура отражённого предмета позволяет получить довольно точное изображение, но оно не является произведением искусства. Хотя в старину был такой способ рисования, Альбрехт Дюрер изобрёл для него специальные устройства в виде стекла с нанесённой на него разметкой и деревянной рамы с натянутой проволокой.
Фигурально выражаясь, эпигонство – это творческая эхолалия (автоматическое повторение слов, услышанных в чужой речи). Эхолалия диагностируется при психических заболеваниях, но иногда возникает у здоровых детей как один из ранних этапов развития речи. Аналогично и некоторые литераторы на этапе творческого становления подражают именитым мастерам, копируют мэтров.
Начнём с подражанья. И это
Неплохо, когда образец –
Судьба коренного поэта,
Приявшего славный венец. ‹…›
Великая дань подражанью!
Нужна путеводная нить!
Но можно ли горла дрожанье
И силу ума сочинить?..Давид Самойлов «Стансы», 1987
А вот с примерами эпигонства всегда сложнее, чем с общим определением. Исследователи более-менее единодушны, относя к эпигонским многочисленные сочинения малоизвестных подражателей Корнелю, Росину, Байрону. В остальном же разногласий больше, чем солидарности.
А. Дюрер «Рисование через стекло». Из «Руководства к измерению при помощи циркуля и линейки плоскостей и объёмов» (1525)
Например, весьма непростой случай – рассказы Бориса Лазаревского, испытавшего сильное влияние Чехова. Последний, в свою очередь, упоминал крестьянского поэта Вячеслава Ляпунова, который, по мнению Чехова, не мог стать большим поэтом, поскольку подражал Кольцову и Некрасову. Сам же Лазаревский считал Чехова продолжателем школы Мопассана («Чехов прокоптился Мопассаном, как я Чеховым»). Оценку мастерства всех четырёх авторов оставим литературоведам.
Из современных случаев – скандал, разгоревшийся после получения Михаилом Елизаровым премии «Русский Букер» за роман «Библиотекарь». На автора посыпались многочисленные и по большей части злобные обвинения в эпигонстве романов Владимира Сорокина.
Однако в настоящее время, возможно, самая обширная и утоптанная лужайка эпигонов – в фантастике и фэнтези. Новейший вариант эпигонства – фанфикшн, творчество поклонников известных писателей и отдельных произведений. Другая современная разновидность эпигонства – литературное клонирование: создание вторичных и малоценных в художественном отношении текстов, копирующих легко узнаваемые содержательные, композиционные, стилевые элементы ранее написанных популярных произведений (гл. 13). Это стратегия массового книгоиздания по расширению целевой аудитории и обновлению ассортимента. Здесь действует уже не увлечённый экспериментатор, а ловкий делец, организующий бесперебойные поставки сюжетных шаблонов, образных лекал, словесных клише.
В фантастической повести Осипа Сенковского «Превращение голов в книги и книг в головы» (1839) волшебник приходит в книжную лавку и превращает стоящие там книги в головы их сочинителей – дабы раскрыть собравшимся в лавке писателям и поэтам «великую тайну литературы». На поверку тайна оказывается примитивной и ничтожной. Среди представленных диковин были «головы-насосы с умом из грецкой губки, которою вбирают они в себя всякие чужие мысли: наполнившись ими, они выжимают их в грязный ушат своей прозы, чтоб опять вбирать другие мысли и сделать из них то же употребление». Ещё были «головы-горшки», наполненные «водянистым умом». Поджигаешь, например, роман Вальтера Скотта, подкладываешь под такой «горшок» – и он «закипает историческим романом»…
При сохранении старых и появлении новых форм эпигонства очевидно одно: подражатель не крадёт – он открыто заимствует. И заимствует лишь внешнюю оболочку произведений, не углубляясь в смысл. Эпигон не вор, а скорее заёмщик, неспособный отдать сполна творческий долг своему учителю и кумиру либо (в нынешних условиях) изначально не собирающийся оплачивать культурные счета.
Поттер, Гроттер, Гаттер…
Другое, нередко ошибочно отождествляемое с плагиатом явление, – стилизация: намеренное, часто даже нарочитое имитирование стиля, структуры, жанровой формы, переосмысливающее содержание исходного произведения.
Стилизатор даёт собственную интерпретацию первоисточника, раскрывает наличные и создаёт новые смыслы; производит аналитические операции – типизируя, обобщая, критикуя, переоценивая ранее созданное. Стилизация может содержать сюжетные и образные ассоциации, аллюзии и реминисценции; иногда она выступает элементом литературной пародии (но не является тождественным понятием).
Каковы отношения стилизатора и автора-донора? С одной стороны, стилизация – проявление «литературной памяти», дань культурной традиции, вариант встраивания нового текста в общелитературный контекст. С другой стороны, стилизация – одна из стратегий «культурной канонизации» исходного текста (превращения в культовый объект) и весомое доказательство его творческой жизнеспособности, актуальности и востребованности в меняющихся исторических обстоятельствах Разумеется, это относится лишь к удачным, талантливым стилизациям, авторы которых обладают тонким литературным вкусом и языковым чутьём; не только хорошим писательским «голосом», но и «слухом».
Многочисленные стилизации в изобилии обнаруживаются в том же фанфикшне. Элементы стилизаторства на уровне отдельных приёмов, не исчерпывающих авторский замысел, присутствуют и в интеллектуальной прозе. В качестве примера можно привести знаменитый роман Умберто Эко «Имя розы», в ряде элементов стилизованный под «Рассказы о Шерлоке Холмсе» Артура Конан Доила. На стилизаторстве во многом построено творчество Владимира Сорокина («День опричника», «Сахарный Кремль», «Метель» и др.).
В целом, претензии по поводу интеллектуальной собственности стилизаторы получают не так уж часто, несмотря на использование чужих словесных форм. Но вообще сложно предугадать конкретные ситуации и мотивы обвинений. Так, в ряде стран наложен запрет на книги Дмитрия Емца из цикла «Таня Гроттер», писателем проигран суд по обвинению его в плагиатировании романов Дж. Роулинг. А вот на книгу Андрея Жвалевского и Игоря Мытько «Порри Гаттер и каменный философ» пока вроде никаких официальных нареканий не поступало. Аналогично на английском выходили также «Барри Троттер» и «Гарри Путтер», на французском – «Гарри Кавер», на немецком – «Ларри Оттер». Подобные факты – свидетельства того, что в юридической практике плагиат может квалифицироваться по-разному, ибо закон – что дышло…
Побратимы и лжебратья
В окрестностях плагиата обитает ещё одно понятие – парафраз: изложение целого текста или его части «другими словами». Сокращённый и упрощённый пересказ называют адаптацией, которая может содержать также краткие разъяснения и комментарии. Парафраз не считается плагиатом, если указан автор и если понятно, что это именно вторичный, пересказанный текст.
Герой романа Алексея Слаповского «Качество жизни» работает адаптатором. Процесс адаптации описывается так: «Берём, например, Достоевского, „Преступление и наказание“. Адаптируем – трижды. В десять лет детишки получают коротенькую страшилку на полстранички: „Студент Раскольников хотел делать добро, но не имел для этого денег. Он решил убить богатую старуху и взять деньги, чтобы делать добро…“ И т. п. Лет в двенадцать дети читают тоже недлинный текст, но уже с некоторыми подробностями. В четырнадцать – большой текст, страниц на двадцать, не только с подробностями, но и с психологическими намётками. И ко времени, когда нужно будет одолеть подлинник, они готовы, больше того – они даже ждут, они хотят узнать, как всё было на самом деле».
К современным разновидностям парафраза можно отнести рерайтинг и клифф ноут.
Рерайтинг – переработка текста с изменением его внешней формы при сохранении оригинального смысла и фактической основы – применятся чаще всего как средство уникализации исходного текста для поисковых интернет-систем. По сути, рерайтинг в идеале является способом борьбы с плагиатом в сфере технического письма, где фигурируют главным образом факты, а не идеи. Однако парадокс в том, что некачественный, слишком поверхностный рерайтинг вполне можно принять за плагиат, особенно если текст подписан чьим-то конкретным именем.
Фактически первым теоретиком рерайта можно считать француза Ришесурса с его эссе «Академия ораторов» (XVII в.), где в качестве средства компенсации недостатка творческих способностей рассматривается последовательная синонимическая замена всех слов в высказывании. Кстати, это средство определяется здесь не иначе как плагиаризм. От рерайта до присвоения чужого текста – расстояние вытянутой ладони.
Клифф ноут – популярный способ и достаточно востребованный формат массового освоения художественных текстов, хотя сам термин для нас явно экзотичен и мало употребителен. Аналогом в журналистике является дайджест.
Клифф ноут (англ. note – запись + имя основателя книжной серии Клифтон Хиллгэс) – краткий пересказ известных художественных произведений. Его история началась с выхода Coles Notes – «студенческих гидов» по литературным текстам (Канада, 1948), а затем популярной серии Cliffs Notes – жёлто-чёрных покетбуков с краткими пересказами известных романов (США, 1958).
Ещё в 1930-х в Италии выходила детско-подростковая серия книг-адаптаций «La Scala d'Oro» из категории «ad usum delhini» (итал. – золотая лестница) в пересказе известных писателей.
Первая отечественная попытка профессионального воплощения этой идеи – энциклопедическое издание «Все шедевры мировой литературы в кратком изложении. Сюжеты и характеры. Русская литература XIX века» (1996). За последнее время появилось немало интернет-ресурсов с пересказами различных произведений: «Brifly», «Kratkoe», «Mnogabukaff», «Pereskaz», «Pokoroche», «Rulitra» и др.
В профессиональной среде такая практика обычно осуждается как профанная, дискредитирующая вдумчивое, углублённое чтение. Но есть у неё и немало сторонников, считающих краткие пересказы эффективным способом оптимизации чтения, фильтрации информационного потока, обобщения и систематизации литературных знаний, например, для подготовки к экзаменам, написания анонсов и обзоров. Фактически это всё та же самая библиоскопия – «искусство рассуждать о книгах, которые мы не читали».
Популярны и разного рода игры, основанные на вторичном освоении художественных текстов. Пример – российский интернет-проект «Новости от классиков», представляющий сюжеты классической литературы в формате известий. «Дворник-приезжий оказался жестоким догхантером» («Му-му»). «Жена крупного высокопоставленного чиновника покончила с собой после ссоры с любовником» («Анна Каренина»). «Экологи бьют тревогу: девелоперы угрожают реликтовой роще» («Вишнёвый сад»).
К парафразу примыкает художественное переложение текстов. Из множества примеров вспомним хотя бы «Пиноккио» К. Коллоди и «Золотой ключик» А. Толстого, «Винни Пух» А. Милна и «Винни Пух и все-все-все» Б. Заходера, «Медный кувшин» Ф. Энсти и «Старик Хоттабыч» Л. Лагина. Если авторский пересказ качествен и талантлив, обогащает первоисточник новыми идеями и смыслами – можно говорить о текстах-«побратимах». Если же переложение – откровенная халтура, да ещё и с минимальным авторским вкладом, его можно назвать «лжебратом» исходного текста. В последнем случае у правообладателя оригинала часто возникают претензии, в том числе и обвинения в плагиате.
Наше достоинство каждый день умаляется тем, что дурные компиляторы, переводчики, пересказчики придают нам новые авторские имена: утрачивая наше исконное благородство, мы в этом многообразном возрождении совершенно вырождаемся. Так против нашей воли нам навязывают имена низменных отчимов, а имена настоящих отцов отнимают у их законных сыновей.Ричард де Бери«Филобиблон», жалоба книг, 1345
Иногда за переложение действительно пытаются выдать нечто очень похожее на плагиат. Скажем, роман Элис Рэнделл «Ветер прошёл» заявлялся как художественная переработка «Унесённых ветром», но в действительности отличия оказались очень несущественными – и Маргарет Митчелл выиграла иск, добившись запрета на распространение текста Рэнделл, квалифицированного как незаконное продолжение оригинального романа.
Акунины в кавычках
Случается литературный плагиат по чужой инициативе и/или по чужой вине. К такому тексту лицо, указанное как автор, причастно лишь косвенно либо непричастно вообще. Подобные ситуации возникают по большей части из-за технических погрешностей (например, перепутали имена при вёрстке книги) или логических ошибок (неправильно идентифицировали однофамильцев, соавторов, схожие заголовки и т. п.).
Однако есть и случаи намеренной подмены авторства, когда плагиатором выступает третья сторона. Вот лишь пара известных примеров. Книга «Предсказамус настрадал нам будущее: лучшие шутки миллениума», на обложке которой значилось «Андрей Кивинов», на поверку оказалась сборником текстов нескольких популярных юмористов, а фамилия знаменитого автора детективов была размещена без его ведома. По признанию Кивинова, к нему обращались только с просьбой написать аннотацию. Виктория Соломатина выиграла суд с издательством, продолжавшим публиковать чужие произведения под её псевдонимом «Виктория Платова».
В последнее время выделилась особая отрасль пиратского бизнеса – использование подставного авторства, выпуск литературных подделок, несуществующих произведений популярных писателей. Тексты сочиняются «литературными неграми» либо вообще берутся из неохраняемых интернет-ресурсов, на обложку ставятся настоящие фамилии (например, «Акунин», «Бушков»), а название и адрес издательства указываются фиктивные. Нередко перепечатывают заодно и чужие обложки – для повышения узнаваемости издания.
Пример «насильственного» плагиата – в детективном романе Пьера Синьяка «Фердино Селин» (1997). Издатель принимает к рассмотрению рукопись молодого автора, обнаруживает в ней потенциал читательского успеха и путём шантажа записывается в соавторы.
Описанная технология отчасти соотносится с т. н. контрплагиатом – намеренным отчуждением авторства «в пользу» ранее написанного и более авторитетного текста. Только если позднеантичные и средневековые сочинители делали это преимущественно из философских соображений, то нынешние ловкачи руководствуются исключительно прагматическими мотивами. Технология одна, а психология разная: там – понять жизнь, тут – заработать денег.
К контрплагиату вплотную примыкает деятельность гострайтеров – пишущих на заказ (гл. 13). На обложке размещается фамилия заказчика или вообще некоего третьего лица. Здесь отчуждение авторства на договорной основе: работу выполняют наёмники, в просторечии именуемые «литературными неграми». Присвоение чужого текста происходит согласно конвенции: одной стороны нужны деньги и/или литературный опыт – другой стороне нужны слава, расширение читательской аудитории, увеличение гонораров и пр. Творческая подделка обычно приводит к созданию литературной поделки – произведения невысокого качества, продукта массовой литературы (паралитературы).
В «Толковом словаре обществоведческих терминов» Н. Е. Яценко (1999) использование услуг гострайтеров определяется как один из путей возникновения плутократической формы собственности – то есть такой системы экономических отношений и деловых связей, которая определяет присвоение различных благ не по труду и не по способностям, базируется на незаконных формах присвоения общественного продукта.
Ещё один случай – фальшивые книги, издаваемые без ведома авторов. По большей части это компиляции разных ранее публиковавшихся текстов, небрежно слепленные в один, толком не отредактированный, с обилием фактических ошибок и всевозможных искажений. Показательный пример – серия скандалов с издательством «Алгоритм», выпустившим книгу «Pussy Riot». Участницы группы от авторства отказались, издание было изъято из продажи. Затем журналист британской газеты «Guardian» Люк Хардинг неожиданно для себя оказался в качестве автора на обложке «алгоритмовской» книги «Никто кроме Путина» да ещё и с предисловием публициста Исраэля Шамира, также не имевшего к ней никакого отношения. Аналогичным образом были выпущены книги, подписанные именами журналиста Сергея Доренко, политолога Станислава Белковского, бывшего госсекретаря США Генри Киссенджера и ряда других известных лиц.
Но даже это ещё не всё! Есть литературные подделки в духе «без меня меня женили» – тексты с неатрибутированным авторством. Так, доподлинно неизвестно, принадлежит ли перу Салтыкова-Щедрина цикл фельетонов «Характеры»; на самом ли деле Некрасов написал статьи, подписанные «Григорий Сычевкин»; действительно ли анонимный эротический роман «Гамиани» создан Мюссе; рассказы «Баня» и «Возмездие» – Алексеем Толстым, а «Галчонок» – Чеховым.
Осложняющими обстоятельствами определения авторства становятся нехватка биографических сведений; намеренная фальсификация текстов; их цензурирование и даже просто избыточное редактирование; использование авторами псевдонимов (гл. 17), анонимного письма, легендированной биографии; необходимость конспирации по политическим мотивам или моральным соображениям.
Spuria (лат. – внебрачный и ложный, подложный) – произведения, никогда не принадлежавшее, но приписываемые какому-либо автору.
Dubia (лат. – сомнительный) – произведения, приписываемые тому или иному автору; для их атрибуции имеются основания, но нет полной уверенности, очевидных доказательств.
Оба понятия широко используются в библиографической номенклатуре.
Наконец, бывают вообще причудливые литературные подделки, сложно поддающиеся определению: то ли игра и мистификация? то ли обман и подлог? то ли современная форма контр плагиата?
Изрядно нашумевшая, но уже подзабытая история – с повестью «Трудный возраст», изначально опубликованной под именем Егора Молданова, но впоследствии оказавшейся текстом Анатолия Костишина. Первое произведение начинающего автора-сироты из детдома, вскоре скончавшегося от тяжёлой болезни, получило высокие оценки критиков, вошло в шорт-лист престижной премии «Дебют», было отмечено спецпризом. Однако через некоторое время выяснилось: Молданов – подставное и счастливо здравствующее лицо, а истинным автором является директор интерната. Зачем всё описанное понадобилось Костишину – до сих пор до конца неясно…
Бесконечность змеи
В обиходном представлении с плагиатом нередко отождествляют литературную преемственность – заимствование идей, образов, фабульных основ одними авторами у других. В юридическом отношении такие случаи плагиатом не считаются: современный закон защищает не сами идеи, а только конкретную форму их воплощения – готовые тексты. Но в реальной практике, в конкретных обстоятельствах они часто расцениваются как интеллектуальное воровство. Понятие это неофициальное и некодифицированное, но регулярно возникающее и в бытовых диалогах, и в публичной полемике.
Литературные грабители, похитители мозгов, творческие мошенники, шпионы, мародёры – так образно именуют плагиаторов в литературном обиходе. Заметим: здесь не проводится разграничений и не делается различий, ЧТО именно крадут – главный элемент первоисточника или второстепенный; обработанный материал или сырьё; готовый продукт или «болванку», которую надо «доводить до ума». Тут важна лишь сама риторика обличения и разоблачения.
Между тем, творческие заимствования в литературе вполне естественны и закономерны – они отражают универсальность человеческой мысли, демонстрируют воспроизводимость художественных образцов и взаимосвязанность культурных форм. Турецкий поэт и литературовед Салах Вирсель предложил игровой термин феномен помидора по ассоциации с высказыванием чилийского поэта, Нобелевского лауреата Пабло Неруды: «Чтоб продлить своё существование, я заглатывал книги Рабле, подобно тому, как поедают помидор». Все последующие книги так или иначе основаны на предыдущих.
Литературу можно сравнить со скелетом бесконечной змеи: каждый позвонок чем-то отличается от предыдущего и всё-таки таинственным образом соединён с ним.Джон [олсуорси«Литература и жизнь», 1930
Жалобы на неправомерные заимствования регулярно поступают как из стана беллетристов, так и от авторов интеллектуальной прозы. По утверждению Эдуарда Тополя, объёмный эпизод его романа «Журналист для Брежнева» незаконно попал в фильм «Чёрный квадрат». Татьяна Полякова обнаружила прямые заимствования своей «Овечки в волчьей шкуре» в «Империи волков» Жана-Кристофа Гранже. Татьяна Гармаш-Роффе выявила совпадения романа Марка Леви «А если это правда…» со своим произведением «Голая королева». По уверениям некоторых литературных критиков, в уже упомянутом романе Михаила Шишкина «Венерин волос» имеется некорректное сходство сюжетных построений с «Толмачом» Михаила Гиголашвили.
Но, вероятно, максимальную остроту проблема творческих краж приобретает в фантастике с её предельной фабульной концентрацией, образной уникальностью, самоценностью идейной новизны и художественных изобретений как таковых. Именно поэтому здесь идут самые ожесточённые споры о заимствованиях, и писатели-фантасты столь ревностно охраняют свои творческие находки и придумки от посягательств коллег по цеху, стараются не распространяться о новых идеях до публикации произведения. И столь же рьяно блюдут корпоративную солидарность, «всем миром» накидываясь на подозреваемых в очевидных заимствованиях.
По той же причине в среде фантастов бытуют расширенные определения плагиата, не соответствующие словарной дефиниции и юридической трактовке. По данным опроса читателей, проведённого в 2007 году журналом «Мир фантастики», 55,7 % считают плагиатом использование автором дословно или с небольшой переработкой фрагментов книг других авторов. 30,4 % относят к плагиату подражание творческой манере успешных писателей, копирование их стилистики, освоение той же тематики. 28,7 % видят плагиат в использовании чужих персонажей и вымышленных миров. 16 % выступают против эксплуатации чужих фантастических идей.
Большинство подобных обвинений выдвигается не на правовой основе, а приватно, зато под подозрением может оказаться кто угодно: маститый литератор и новичок, зарубежный писатель и российский, убеждённый воинствующий оригинал и не скрывающий своих целей участник римейк-проектов. Плагиат неоправданно гиперболизируется и даже демонизируется, в результате обвинительная модель нередко строится по псевдопринципу: дескать, «Одиссея капитана Блада» – плагиат даже не «Острова сокровищ», а «Одиссеи» Гомера.
Следуя этому принципу, повесть «Гриада» Алексея Колпакова разносили за «компиляции» Жюля Верна и Герберта Уэллса. Сергею Лукьяненко досталось от некоторых коллег за «списывание» повести «Рыцари сорока островов» с произведений Владислава Крапивина. Фильм «Аватар» подвергли остракизму за якобы прямые заимствования из цикла братьев Стругацких «Мир полудня».
Впрочем, попытки законодательного преследования в подобных случаях заканчиваются преимущественно безрезультатно. Например, суд не признал «Гарри Плоттера» списанным ни с «Легенды о Ра» Нэнси Стуффер, ни с «Приключений волшебника Вили» Эдриана Джейкобса. А заявления критиков об идентичности многих образов поттерианы с персонажами «Властелина колец» и вовсе остаются лишь досужими разговорами. Не солоно хлебавши осталась и Кристина Старобин, не сумев убедить суд в использовании Стивеном Кингом её неопубликованного романа «Кровь вечная». Дэн Браун дважды восторжествовал в суде, который не удовлетворил ни иск Майкла Беджента и Ричарда Лея по использованию в «Коде да Винчи» идей их книги «Святая кровь и священный Грааль», ни иск Льюиса Пердью, усмотревшего в том же романе сходство с его произведением «Дочь Господа».
Случаются, однако, и казусы, а порой даже курьёзы. Например, уже упомянутая Валентина Ерофеева-Тверская, мало того что опубликовала в журнале «Омская муза» под своим именем текст поэта Виктора Кирюшина, так ещё и… подала иск о защите чести и достоинства на сумму аж в 100 тысяч рублей против уличившего её писателя Николая Березовского. Истица неуклюже попыталась выдать чужое произведение за «информационную заметку», да ещё и якобы не являющуюся объектом авторского права. Однако суд был позорно проигран. Вот вам и омская муза!
В 2009 году шведские учёные опубликовали в журнале «New Journal of Physics» статью «Мета-книга и зависящие от длины текста особенности индивидуального литературного письма», в которой обосновали метод идентификации «лингвистических отпечатков пальцев» любого автора в любом фрагменте любого текста. Метод основан на анализе возрастания количества новых слов по мере удлинения текста. Оказалось, что у всякого писателя есть тенденция всё более частого повтора одних и тех же слов, если он пишет всё более длинный текст. Характер нарастания новых слов и повтора прежних у всех различен – это различие и составляет индивидуальную примету авторского письма, уникальность языка каждого писателя.
Наконец, необходимо упомянуть о так называемом непреднамеренном (подсознательном) плагиате – обнародовании чужого текста под своим именем вследствие неосведомлённости об истинном авторе. Здесь присвоение авторства невольное, случайное и, как полагают специалисты, объясняемое криптомнезией – нарушением способности идентифицировать воспоминания. У человека возникает мнимое ощущение новизны – и он ошибочно принимает чужое за своё. Доказать это непросто, хотя в настоящий момент понятие непреднамеренного плагиата имеет статус юридического термина.
Так, в 1965 году наделала шуму история с поэтом Василием Журавлёвым, в лирической подборке которого оказалось стихотворение… Анны Ахматовой. Подборка была опубликована в авторитетном журнале «Октябрь», и подмену быстро раскрыли. Оправдываясь перед редакцией и читателями в газете «Известия», горе-поэт заявил, что обнаружил текст в своём блокноте и за давностью записи перепутал с самостоятельно сочинённым.
Однозначность в подобных ситуациях, вероятно, возможна лишь тогда, когда невольный плагиатор сознаётся первым, упреждая обвинения в свой адрес. Так поступил в 1972 году Джордж Даниэл, выпустив книгу «Наука в Американском Обществе», а позже направив в журнал «Science» признание в подсознательном плагиате.
Похищение тени
Считать неправомерным и подлежащим преследованию всякое использование чужих идей и образов в художественной литературе нецелесообразно и бесперспективно. Такая, по сути сектантская, логика позволяет ошибочно отнести к плагиату массу разнородных текстов. Однако в этой массе с той или иной степенью условности можно выделить сопредельные плагиату т. н. паразитные тексты (иногда в качестве синонима употребляют понятие «мусорный текст»).
Предложенный писателем и музыкантом Алексеем Караковским термин обозначает речевое произведение, созданное за счёт эксплуатации чужого, с целью выгодной самопрезентации, повышения статуса, авторитета, популярности пишущего. Чем очевиднее такая цель – тем точнее текст относится к паразитным. Чистый (лат. per se) плагиат – предельная форма воплощения паразитного текста.
Паразитные тексты создаются посредством компиляций и ловкого монтажа чужих высказываний, создающих иллюзию содержательной оригинальности и смысловой новизны; за счёт привлечения справочно-энциклопедической информации и голой фактологии. При этом текст может быть абсолютно чист не только перед законом, но (формально) и перед моралью: чужие слова честно закавычиваются, даются ссылки на источники, в конце приводится список использованной литературы.
Паразитными бывают чаще всего научные и учебные компиляции, выдаваемые за оригинальные курсовые работы, дипломные сочинения, рефераты, обзоры; перепосты информационных материалов в прессе с незначительным изменением первоисточника, часто со всевозможными неточностями и ошибками (подробно – в гл. 22); некачественный рерайтинг для веб-сайтов и сетевых СМИ.
Фактически как паразитные следует рассматривать и халтурные переложения и стилизации, римейки и мэшапы, авторы которых явно желают лишь самовыразиться да погреться в лучах чужой славы, не заботясь о качестве материала. Неплохо, хотя и менее явно спекулируют на чужих текстах вербатим и пастиш. Не говоря уже о литературных клонах и фанфиках (см. выше).
Паразитизм соотносится с плагиатом по эксплуататорскому подходу и потребительскому отношению к первоисточнику. Сравним: лат. plagiatus – похищенный (понятие римского права, означавшее продажу в рабство свободного человека) и лат. parasitus – прихлебатель, тунеядец. Паразитность в литературе – это тоже воровство, только иного свойства: не кража вещи, а, скажем, похищение тени. Присваивается не чужой текст, а чужие авторитет, статус, известность, качество мышления, затраченное время, профессиональные навыки. И что здесь хуже всего – большой вопрос.
Кто ответит за базар?
Значительная часть текстов, которые считают «перекликающимися между собой», «странно похожими», связана больше не с плагиатом, а с авторским эгоцентризмом. Писателю мнится, будто его придумка уникальна и никак не могла прийти в голову кому-то другому, тогда как даже изобретение радио принадлежит одновременно Попову и Маркони. Вообще, по верному замечанию Дж. Р. Ловела, «мысль всегда приписывается тому, кто её высказал лучше остальных».
Однако для литератора это не аргумент, мало кто способен искренне и спокойно принять такое положение вещей. Но так было всегда, а не только сейчас.
Хрестоматийный пример – неоднократные заявления Гончарова о том, что Тургенев якобы воплотил замысел, сюжетные линии, образы «Обрыва» в «Дворянском гнезде» и «Накануне». В первом случае обвиняемый согласился убрать некоторые сцены во избежание кривотолков, во втором – состоялся суд, признавший невиновность ответчика. Другой известный, но до конца не прояснённый пример – уличение в плагиате набоковской «Лолиты», сюжет и даже название которой якобы совпадают с неопубликованным романом Хайнца фон Лихберга, а идея и основные коллизии – с анонимными мемуарами «Исповедь Виктора X., русского педофила».
Между тем, не теряя зоркости и бдительности насчёт интеллектуального воровства, нужно здраво сознавать, что в сачок литературы закономерно и неизбежно попадают актуальные проблемы современности, ключевые фигуры эпохи, популярные культурные персонажи, «вечные темы» и просто идеи, «витающие в воздухе». Есть также свободные формы речи – расхожие выражения, крылатые слова, устойчивые формулы вроде «Пушкин – литературный классик», «Волга впадает в Каспийское море», «Существительное – часть речи, обозначающая предмет».
В мировой литературе масса т. н. бродячих сюжетов и сквозных образов. Мы спокойно воспринимаем существование «Красной Шапочки» Шарля Перро и братьев Гримм, бессчётное количество «Золушек», множество произведений про Фауста и Дон Жуана. Но понимаем ли, что изначально всё это кем-то придумано? Знаем ли, сколько в каждом случае было изобретателей?
Очевидно, что классика не вызывает такой тревоги и ревности, как современная литература, авторы которой живы-здоровы и могут лично «отвечать за базар».
Отдельный интерес представляют совпадения заголовков. Так, «Буря» – это не только пьеса Шекспира, но и роман Вилиса Лациса, и роман Ильи Эренбурга. «Мы» – название знаменитого произведения Евгения Замятина и менее известного Дэвида Николса. Большинству читателей «Живые и мёртвые» известны как трилогия Константина Симонова, но точно так же названы романы Льва Кукуева и Владимира Минача. Есть как минимум четыре романа с названием «Свобода»: у Михаила Бутова, Джонатана Франзена, Владимира Козлова, Юрия Козлова. Правда, в последнем случае обыгрывается графика («сВОбоДА»).
В российском судебном законодательстве заглавие произведения до сих пор не имеет чётких условий и критериев защиты. Соответствующая статья гласит, что название текста становится объектом авторского права, если представляет собой, во-первых, «результат творческой деятельности» (то есть удовлетворяет требованиям оригинальности, уникальности, неповторимости); во-вторых, «может использоваться самостоятельно» (то есть является эксклюзивно авторским само по себе, даже вне произведения, становится его «именем», символическим знаком).
Уже судя по юридическим формулировкам, очевидны сложности, возникающие в реальной практике. Например, соответствуют ли указанным критериям заголовки типа «Детство», «Лес», «Олеся», «Воскресение»? Как быть, если названием является афоризм или вообще цитата из другого произведения вроде «Не всё коту масленица» Островского, «Степной король Лир» Тургенева, «Алмазный мой венец» Катаева? Как оценивать дословно совпадающие заголовки – например, «Крыжовник» Антона Чехова и Вячеслава Пьецуха?
Если с текстами литературной классики ещё более-менее ясно, поскольку они превратились в национальные бренды, то с современными – ситуация весьма запутанная. Так, суд не удовлетворил иск частного лица к издательской компании «АСТ-Пресс» о запрете использования названия «Я – вор в законе», определив его как фразеологический оборот, а не как оригинальную творческую форму. При этом, как видим, суд проигнорировал отличие данного заголовка от идиомы (местоимением «я»).
Из-за подобной неопределённости, а часто и неопределимости, периодически возникают обвинения в плагиате. Такое произошло, например, с пьесой Бориса Акунина «Чайка», в которой к тому же полностью воспроизводится последний акт чеховской драмы.
И здесь мы вплотную подошли к самой интересной части разговора о литературном плагиате…
Литература «следующего измерения»
Акунинская «Чайка» – один из ярких образцов интертекстуальности, а это, пожалуй, самый неоднозначный феномен, сопредельный с плагиатом. Внешне, казалось бы, всё уже давно известно и понятно: интертекстуальность как бесконечная «мозаика цитации» и полилог между текстами разных авторов – неотъемлемая составляющая постмодернистской литературы. Неатрибутированные заимствования, многочисленные аллюзии и реминисценции, приём текстового монтажа, игра писателя с читателем в «отгадайки», произведения-викторины – базовая основа и сквозная стратегия всего постмодерна с его тотальной вторичностью форм. По сути, это ещё один вариант литературного клонирования (см. выше), только замаскированного под интерпретацию, переосмысление, художественное отзеркаливание.
Однако копнём чуть глубже – и обнаружим метафору, (в)скрывающую саму природу постмодерна: присвоение и обладание. Метафору насилия и власти. Талантливый автор-постмодернист как садовник, пересаживающий текст-первоисточник на современную почву, и как селекционер, прививающий ему новейшие культурные формы. Автор бездарный похож на того же компрачикоса (гл. 13), который уродует, деформирует, калечит тело текста. Но в любом случае здесь отношение не вора, а хозяина. Применительно к классике творческое поведение писателя-постмодерниста похоже на экспроприацию и раскулачивание; применительно к текстам живых современников – на самозахват земли дачником (масштаб меньше, осторожности больше).
Французский литературовед Пьер Байяр предложил термин опережающий плагиат. Если есть понятие мировой библиотеки как взаимосвязанной совокупности всех когда-либо написанных текстов – то можно говорить не только о заимствованиях потомков у предков, но и о заимствованиях предшественников у последователей. Например, Софокл брал идеи у Фрейда, Вольтер – у Конан Доила и т. п.
Новейшая литература, как пушкинская старуха, желает, чтобы вся мировая литература, «сама ей служила и была бы у ней на посылках». А той уж не уйти «в глубокое море», ибо обмелели нынче моря – кругом одна сплошная поверхность.
Как отреагировал Михаил Шишкин на поток обвинений в незакавыченном цитировании в «Венерином волосе» мемуаров Веры Пановой? Очень просто и уверенно: «Необходимо найти в бескрайних залежах мемуарного мусора именно те реалии, которые окружали ту ростовскую девочку… Я делаю литературу следующего измерения».
Вся проблема в том, что в нынешних условиях деградации института экспертизы (гл. 21) всё более неочевидны критерии оценки качества текста. Как отличить талантливую интертекстуальность от маскировки банальной бездарности? Как распознать, где «мемуарный мусор», а где «литература следующего измерения»? Как отделить органику мысли от механики псевдомыслия?
Переписьмо переписьма
Для начала надо отделить интертекст от декларативного плагиата – художественного приёма, основанного на открытом (манифестированном) использовании одних произведений в других. Здесь постмодерн не измыслил ничего нового, поскольку ещё в античности была центонная поэзия – основанная на комбинировании ранее написанных чужих стихов. Позднее менялась лишь творческая мотивация при сохранении исходного формального метода.
Так, в 1950-е годы писатель и художник Брайон Гайсин использовал технику cut-up (англ. «нарезка»), разрезая и произвольно комбинируя газетные и журнальные статьи. Уильям Берроуз обращался к этой технике в романе «Голый завтрак». Ещё через двадцать лет поэтами уктусской школы были изобретены жанры «исполнение», «присвоение», «композиция» (сумма своих и чужих текстов в одном произведении) и образ «свободного бродяги» по чужим текстам.
Лучше раз переписать, чем три раза прочитать. Скажи, что ты переписываешь, и я скажу тебе, кто ты. Покажи, как ты переписываешь, и я скажу тебе, как ты пишешь. Переписывание – идеальная форма творчества. Всё, что можно написать, надо переписать. Всё, что написано, лишь материал для переписьма. Всё, что хочется тебе переписать, – твоё. Всё, что переписано с переописками – стихи (переписьмо).Сергей Сигей «Фрагменты полной формы», лозунги плагиаризма
Чуть позднее Михаил Гробман создаёт стихи-коллажи из заголовков журнала «Америка». А в 2010 году Остином Клеоном изобретён блэкаут (blackout) – технология создания стихов путём вычёркивания слов из газетных колонок.
Сюда же отнесём и pedu-мэйд (ready-made) как направление авангардного искусства, основанное на обыгрывании готового предмета или высказывания в новом культурном контексте. Примерами литературного реди-мэйда с разной степенью точности соответствия термину можно считать поэтическую книгу Ры Никоновой «Шваль», повесть Валерия Залотухи «Поход в Индию», роман Николая Байтова «Любовь Муры».
Наконец, новейшая форма декларативного плагиата – копипаст как субжанр сетевой литературы (сетературы) в виде текста, автор которого либо анонимен, либо не планировал публикацию, но и не был против, осознавая такую возможность. Подобные тексты может присвоить себе любой интернет-пользователь, для некоторых они становятся предметом коллекционирования. Пост сдал – пост принял. Кстати, принцип копипаста предвосхитил Станислав Лем в сборнике рецензий на несуществующие книги выдуманных писателей «Абсолютная пустота».
Итак, во всех названных случаях можно говорить о квазиплагиате. В случае же «чистой» интертекстуальности (необъявленного и скрытого использования чужих текстов) заимствования приобретают особые функции:
• интеллектуальное соревнование автора с читателем, «поединок компетенций» – аналитических, знаниевых, общекулыурных;
• литературные розыгрыши и мистификации (яркий пример – творчество Виктора Пелевина);
• переосмысление первоисточника при включении в новый контекст и создание художественных концепций посредством соединения своего и чужого материала (скажем, у Владимира Сорокина);
• литературный эксперимент, поиск новых способов взаимодействия читателя с текстом и новых творческих форм – идейных, повествовательных, жанровых («Идеальный роман» Макса Фрая составлен из последних абзацев разных произведений; художник-концептуалист Вагрич Бахчанян составил из множества чужих книг одно своё квазипроизведение – арт-объект из фрагментов сочинений 318 авторов).
Понятно, что предложенная классификация предельно условна и явно неполна. В реальной писательской практике возможны сочетание стратегий, их трансформация и бесконечное приращение. Так, заимствование Акуниным в первом абзаце «Алмазной колесницы» отрывка из рассказа Куприна «Штабс-капитан Рыбников», использование Стругацкими фрагмента «Капитанской дочки» как начала повести «Понедельник начинается в субботу» и скрытое цитирование Хемингуэя в «Боре-Робингуде» Кирилла Еськова имеют принципиально разные художественную природу, идейную составляющую и творческую направленность.
При всём внешнем сходстве способа заимствования эти и аналогичные примеры слабо соотносятся, а то и вовсе не коррелируют друг с другом. И укоренившийся «объединяющий» подход, при котором на текст просто лепится ярлык «постмодернизм», заведомо обедняет содержание произведений и дискредитирует авторский замысел.
Дежавю обложек
Особый случай – современные обложки книг, в оформлении которых наблюдается нещадная эксплуатация одних и тех же художественных приёмов, изобразительных ходов, визуальных символов.
Глаза крупным планом… Лицо, составленное из фрагментов других лиц… Части человеческих тел… Одинокая фигура на уходящей вдаль дороге… Закатное небо… Яблоко в руке… Этапы превращения обезьяны в человека… Проявив совсем немного наблюдательности, каждый наверняка может дополнить этот перечень своими примерами.
Аналог литературного эпигонства в живописи – копиистика. Однако к ней не относится воспроизведение устойчивых форм, типичных жизненных ситуаций и т. п. Сравним, например, картину К. Е. Маковского «Дети, бегущие от грозы» (1872) и А. В. Бугро «Прелестная ноша» (1895).
Иногда обложки разных книг не просто похожи, но абсолютно одинаковы. У блогеров появилось даже новое увлечение – коллекционировать похожие обложки. Такие дубли неизбежны по нескольким объективным причинам. Во-первых, издательства часто используют стоковые, а также безлицензионные и общедоступные фотографии, репродукции. Во-вторых, к съёмкам на обложки зачастую привлекают одних и тех же людей. Например, для многих любовных романов позировал Фабио Ланцони, известная итальянская мужская модель. Так возникает «механический» плагиат: повтор превращается в штамп, а штамп – в копию. В-третьих, срабатывает эффект переноса популярности одного объекта на другие и, как следствие, его превращение в стереотип, клише. Яркий пример – маска Гастона Леру из «Призрака оперы», ставшая уже «общим местом» десятков книжных обложек.
В результате складывается парадоксальная ситуация: с одной стороны, дизайнеры (как и писатели) невольно либо намеренно «тонут» в глубоком омуте вторичности; с другой стороны, они же ратуют за оригинальность, самобытность, уникальность. Здесь сталкиваются два скрытых страха: неофобия – боязнь нового («не поймут», «не примут») и обсолетафобия – боязнь трюизмов, «бородатых» шуток, надоевших формулировок. А ну как заподозрят в бездарности или скажут: «исписался»?
Однако есть более любопытное явление – художественная апроприация (лат. appropriatio – усвоение, присвоение): использование в произведениях искусства реальных предметов или уже существующих произведений. Иллюстратор и программист Евгений Аренгауз предложил более точное определение, непосредственно связанное с книжным дизайном, – изосэмплинг (англ. sample – образец): составление книжных обложек и иллюстраций из фрагментов ранее созданных изображений, механическая сборка из частей и деталей чужих картин. Для этого применяются фотошоп и другие способы обработки цифровых материалов. Получается довольно выразительно, но часто эклектично, отсутствует впечатление цельности изображения, визуальной гармонии. Аренгауз обнаружил изо-сэмплинг работ знаменитого иллюстратора Фрэнка Фразетты в картинах известного российского книжного дизайнера, скрывающегося под ником Апгу, который оформлял романы Сергея Лукьяненко, Ника Перумова и ещё целого ряда писателей-фантастов.
На почве оформления книг разгораются и настоящие скандалы. Например, в 2015 году екатеринбургское издательство «Страна фантазий» обвинило московское издательство «Стрекоза» в плагиате обложек и иллюстраций в серии книг для дошкольников, повлекшем за собой также искажение обучающей методики.
Творческая клептомания
Как же всё-таки отделить зёрна подлинного, пусть и постмодернистского, творчества от плевел вульгарного плагиата? В настоящий момент – увы! – фактически никак, ибо и писатель, и дизайнер всегда найдут рациональные и эстетические обоснования любым заимствованиям. Автор умер – да здравствует автор! У него нынче полная презумпция невиновности.
Единственно, пожалуй, на чём можно попытаться строить разоблачения, – это апелляция к общим законам построения художественного текста. Внимательно всматриваясь в его «общее здание», архитектонику, сюжетику, образность, мы можем увидеть: «незаконно» заимствованный фрагмент не предопределён контекстным окружением, не мотивирован предшествующим и последующим содержанием. Так рядом с Эйфелевой башней планируется построить православный храм, и при профессиональном подходе это может получиться вполне гармонично, но в данном проекте явно нет предопределённости, изначальной заданности.
При таком подходе становится более или менее очевидно, почему решительно никто не придрался к началу акунинской «Алмазной колесницы», зато разгорелся ожесточённый спор о «Венерином волосе». Хотя поймать за руку всё равно никого невозможно, и, значит, как никогда прежде велик сейчас риск «заиграться в литературку», превратиться в раба заимствований – творческого клептомана. А что лучше – медицинский диагноз или судебный вердикт?
Возможно, главная проблема в том, что с распространением интернета постмодернизм вошёл в новую стадию, которую назвали пост-постмодерн. Интернет – своего рода «множественная бесконечность», утверждающая единичность эталона и порождающая его недостижимость. Всё следующее за эталонным образцом оказывается априори неконкурентоспособным и творчески несостоятельным, каждая последующая культурная форма автоматически как бы отменяет предыдущую.
Эта виртуальная закономерность проецируется в реальную действительность. Человек цифровой эпохи начинает мыслить принципами и категориями «онлайна». Нынче не только обыватели, но и многие специалисты говорят, что после «Аватара» фильмы Бекмамбетова хороши, но не превосходны, что все молодые прозаики-экспериментаторы проигрывают Пелевину и Сорокину, а новые «новые реалисты» уступают Прилепину и Сенчину. Сначала Шишкину указали на сходство его «Венерина волоса» с «Толмачом» Гиголашвили, затем уже Антону Понизовскому с его «Обращениемв слух» ткнули одновременно и в «Венерин волос», и в другой роман Гиголашвили – «Захват Московии», а заодно и в «Неделю в аэропорту» Алена де Боттона.
В современных условиях побеждает не сильный, а первый. Технология уничтожает онтологию. Место традиционного творчества занимает креатив – изучение потенциала технологий творческими методами (гл. 14). Например, появилась техническая возможность записи человеческой речи – родился «TeaTp.doc»; появился интернет – возникли сетевая проза, кибер-поэзия; появилась мобильная связь – «вылупились» жанры СМС-романа и CMC-стиха; появились технические симуляторы – возникла докудрама; монтажная технология породила целый набор литературных форматов – от блэкаута до мэшапа…
«Узаконенный» плагиат стал не только концептуальным принципом постмодерна, но и творческим методом освоения его технологий. На плагиате построен целый набор актуальных культурных практик познания обществом самого себя. Творчество демонстрирует множественность и бесконечность; креатив выдаёт ограниченный набор штампов, заданный форматом современности и ограниченный рамками актуальных тенденций.
Креатив – плагиат искусства и, одновременно, искусство плагиата.
* * *
В романе Бориса Акунина «Креативщик» моделируется метафора писательства: выйдя из дома глубоким стариком, рассказчик постепенно молодеет, к вечеру превращаясь в ребёнка. В русле этой метафоры плагиатора-постмодерниста можно вообразить рассказчиком, который принимает обличья всех, с кем заговаривает. Он читает – его читают. К вечеру автор исчезает – полностью сливаясь с читателем. И читатель, по-детски играючи, преспокойно похоронит автора и легко забудет о нём. Легко!
Назад: Глава 14. «Краса црасот сломала член…». Эволюции графомании
Дальше: Глава 16. Литературные моцарты
