Глава двадцать вторая

Это Джон Коул говорит Розали и Теннисону, что мне теперь придется ходить в платье. Я рассказал ему все перипетии в нашей постели – все, что случилось, все мелкие подробности и все крупные. Рассказал ему все, описал печальную кончину Старлинга Карлтона. Джон Коул говорит, что в делах человеческих часто соперничают три вещи. Истины борются между собой. Такова жизнь, говорит он. Лайдж Маган любил этого потного толстяка и сильно опечален его смертью, но Джон Коул не говорит ему, что это я прикончил нашего товарища. Джон Коул встал бы драться плечом к плечу с этим человеком, да часто и вставал, и закрыл бы его собою от беды, но тот был не прав, когда надумал и решил убить Винону. Чертовски, по-черному не прав. Джон Коул говорит Лайджу – мы не знаем, что грядет, но лучше всего, если никакого Томаса Макналти здесь не будет. Розали не поднимает шуму из-за этого. Теннисону вроде бы наплевать. Он по-прежнему разговаривает со мной, но так, словно я женщина. Очень вежливо и приподнимает шляпу, когда со мной здоровается. Доброе утро, мэм, и все такое. Доброе утро, мистер Бугеро. Так мы и живем. Плачущая горлица находится в цветущем здравии, но пока не покидает нашего обиталища. Джон Коул таскает ей контрабандой лакомые кусочки со стола. Это не преступление.

Мы сидим, законопатившись в доме, до весны. Снаружи ярятся обычные злые бури. Джон Коул взялся учить Винону – для этого он купил две книги: «Современный письмовник американских дам и джентльменов для дел коммерческих, гражданских, любовных и брачных» и «Улучшенную грамматику английского языка». Винона будет говорить и писать не хуже императора. Сугробы нарастают у стен амбара. Прикрывают могилы, в которых кое-как зарыты Тэк Петри и его ребята – уготованные им для долгого сна. Прикрывают спящие корни вещей. Прикрывают сбежавших преступников, сирот, ангелов и невинных. Прикрывают долгие леса.

Потом приходит весна, и из лесов слышатся зовы других горлиц. Генерал Ли склоняет голову набок. Ко-ко-ко-рико, скоро она будет искать себе пару. Когда крыло заживет, я ее, конечно, отпущу. Ко-ко-ко-рико. Горлицы ищут друг друга, как падучие звезды. Как совы в Теннесси. Как любая тварь, черт бы ее побрал.

Когда наступает настоящая весна, приходят вести из далекого Вайоминга. Капитан Соуэлл убит неизвестно чьими руками, и в отсутствие обвинителя майора Нила освободили. Мы узнаем, что его отпустили в отставку с почестями и он уехал домой в Бостон. Наверно, решил послать к черту такую армию, которая сажает его под замок. Мы не знаем, что случилось с предъявленными ему обвинениями, и совсем ничего не знаем о том, как идет расследование смерти бедного Старлинга. Может, на немца всем плевать. Мы смотрим на дело со всех сторон, как Генерал Ли, когда она что-нибудь разглядывает, склонив голову набок. В конце концов мы начинаем надеяться, что это хорошие новости. Джон Коул очень обеспокоен – ему кажется, что Сайлас Соуэлл был в какой-то степени прав. Индейцы не вши, которых нужно выжигать из швов одежды по всему миру. Свидетель тому – его собственная прабабушка у него в нутре. А я, как всегда, еду прицепом к Джону Коулу. Не будь я снайпером, мы бы, может, никогда этой беды и не увидали, говорит Лайдж Маган. Я вовсе не хотел стрелять в девочку. То было давно, говорит Джон Коул, то было давно. Много воды утекло, черт ее дери со всеми потрохами. Майор кричал, чтобы я перестал, так почему я, будь я проклят, не перестал? – спрашивает Лайдж. Забудь об этом, вот и все, отвечает Джон Коул. Я думаю об этом каждую божью ночь, отвечает Лайдж, можешь не сомневаться. Я не знал, говорю я. Да, говорит он, каждую божью ночь.

В этом году мы намерены сеять пшеницу и кукурузу и дать земле отдохнуть от табака. Заодно и год выйдет покороче. И не нужно будет ни выдерживать листья в амбарах, ни сортировать, ничего. Я подтыкаю юбки не хуже любой фермерши и работаю вместе с мужчинами. Винона ездит на телеге в город за тем и сем; вроде бы жители Париса уже привыкают к ней. Видят уже не индеанку, а Винону. Джон Коул полагает, что к ней неровно дышит мальчишка-продавец из бакалеи. Джон Коул говорит, будет неплохо, если у Виноны появятся связи в мире коммерции. Я, как испокон веков положено матери, говорю, что Виноне еще рано замуж. И тут глядь, Винона-то поступает на работу писарем к распроклятому крючкотвору по фамилии Бриско. У нее лучший почерк во всем округе, говорит он. Он приезжает в экипаже, на нас посмотреть. Наверно, мы выглядим вполне респектабельно. Белая пара, старый армейский ветеран. Воспитанные негры. Это он так видит, я думаю.

Как-то летним вечером мы с Джоном Коулом сидели на веранде, глядя, как удлиняются тени. Лайдж спал в своем кресле. Чокнутые козодои беспрестанно выкрикивали обычную тоненькую жалобу. Винона на кухне переписывала бумаги для Бриско. Странно как, вот сидишь и чувствуешь, еще даже не видя, – сейчас кто-то появится. И они появляются – вдали, на тропе, идущей вдоль реки. Человек десять всадников. Свежая темнота прикрывает их, хотя на западе огромное трепещущее солнце еще выгорает в пепельном небе. Выше небо окрашено бледным цветом птичьего яйца. Надо отдать миру должное – что-что, а красоту он умеет. Всадники неуклонно приближаются. Едут так уверенно, будто знают дорогу. Вскоре мы уже различаем, что это военные. Такие мундиры мы когда-то носили сами. Винтовки болтаются за спиной. Похоже, там два офицера, остальные солдаты. Да разрази меня гром, это же капрал Поулсон там, вдалеке. Я так и говорю Джону Коулу. Лайдж Маган шевелится во сне и просыпается. Ничего не говорит. Винтовки у нас, как обычно, лежат на веранде, но так, чтобы их было видно снаружи. Знаменный сержант и два капрала не испугаются одного вида военных. Те все приближаются. Джон Коул встает, совсем как хозяин при виде гостей. Прислоняется к столбику веранды этак небрежно. Стягивает шляпу. Жарко, рубашка у него на груди пропотела насквозь. Я сижу и только надеюсь, что выбрит как следует. Провожу по щеке пальцем, проверить. В любом случае темнота уже дошла до нашей веранды и вместилась туда рядом с нами. Козодои умолкают. Далеко над холмами раскатывается летний гром. Я думаю, что эта гроза до нас не дойдет. Слишком далеко. Главное, не отдать честь Поулсону – когда я так одет, я с ним не знаком. Вот уже щелкают копыта и звук не стихает, кони приближаются. Кроме Поулсона, никого из пришлецов я не знаю. У одного-двух лица смутно знакомые. Не припоминаю.

Добрый вечер, говорит капрал Поулсон Джону и Лайджу. Мэм, обращается он ко мне и приподнимает шляпу. По какому вы делу, капрал, спрашивает Лайдж, полный дружелюбия, словно квакер. По делу поиска дезертиров, отвечает Поулсон. Мы едем из самого Сент-Луиса. Это сержант Маган, это миссис Коул, говорит Джон Коул, а я – бывший капрал Коул, из вашего же полка, верно? Вы те самые, кого мы ищем, те самые, говорит Поулсон. Нам выпала прискорбная задача – найти капрала Томаса Макналти, дезертира. И нам сказали, что он может быть где-то рядом с вами. Я знал его, он хороший человек, но дело в том, что он покинул армию до срока. А вы знаете, что за это полагается. Так, думаю я, это вовсе не из-за Старлинга Карлтона. Проклятый майор так и не подписал мои бумаги, перед тем как его арестовали. Так что, видали вы его? Может, он где-то на поле работает или что-нибудь вроде? Бог свидетель, мы хотим все сделать лепо и с вежеством. Но нас ведет долг. У нас тут список из тридцати с лишком беглецов. Полковник хочет, чтобы мы его расчистили. Иначе как прикажете воевать? Никак, говорит Джон Коул. Я приведу вас к тому, кого вы ищете. Когда Джон Коул это говорит, я аж вздрагиваю. Неужели он хочет меня выдать? Задрать на мне юбку, чтобы стали видны яйца? Джон Коул спускается по ступенькам с веранды, а капрал Поулсон спешивается. Сердечно благодарю вас за помощь, говорит он. Не стоит благодарности, отвечает Джон Коул. Мне, может быть, приготовиться к стрельбе, спрашивает Поулсон. Нет-нет, отвечает Джон Коул, он довольно тих. И вот он их ведет между сараями на задворки и приводит на маленькое кладбище. И кивает Поулсону. Здесь он лежит, говорит Джон Коул. Ктой-то, спрашивает Поулсон. Капрал Макналти, кто ж еще. Он тут лежит, переспрашивает Поулсон. Ну надо думать, что так, отвечает Джон. Как же его убили? На нас напали бандиты. Видите другие могилы – там нынче покоятся трое из них. Томас убил всех троих. Защищая свой дом. Это точно тот человек, которого я знал, говорит Поулсон, достойный солдат. Все это весьма печально, Бог свидетель, но избавляет нас от необходимости совершать прискорбный труд. Воистину, говорит Джон Коул, воистину. А что же вы не пометили могилу, спрашивает Поулсон. Ну, мы-то, надо думать, знаем, кто там лежит. Надо думать, что так, говорит Поулсон.

Тут выходит Винона – она все пропустила, зарывшись в счета Бриско. При виде солдат у нее делается испуганное лицо. Но их кротость ее успокаивает. На ночь они устраиваются в амбаре, и к утру их уже нет.

Быстро соображаешь, Джон, говорит Лайдж. Я бы скорей выхватил ружья и попробовал бы от них отбиться.

Так что теперь, насколько мы знаем, Томас Макналти официально мертв. Он прожил на свете всего сорок лет, а теперь упокоился. Так мы смотрим на это дело. Меня охватила странная грусть, когда я думал про Томаса, его ратные труды и вообще тяготы жизни. Думал о его трудном детстве в Ирландии, о том, как он стал американцем, и о всех препятствиях, что жизнь ставила перед ним и что он опрокидывал. О том, как он защищал Винону и как любил Джона Коула. Как старался быть верным другом всем, кто его знал. Одна крохотная душа среди миллионов. В ту ночь я лежал в постели рядом с Джоном Коулом и вспоминал про себя так, словно я умер и на моем месте лежит совсем новый человек. Джон Коул, похоже, думал о чем-то близком к этому: он сказал, что надо зайти в мастерскую каменщика в Парисе и заказать камень с надписью «Тут покоится Томас Макналти». И поставить его за амбаром. Так, на всякий случай.

Пора отпустить Генерала Ли на свободу. Я выпускаю ее на следующее утро, поскольку на дворе лето, а лето – подходящее время, чтобы попытать счастья в лесу. Она прямо вылетела из викиапа, который мы для нее соорудили. И, как размытая стрела, полетела в лес. Так ей не терпелось на волю. Зажившее крыло отлично держало ее в воздухе.

Должно быть, на свете существует адрес «Рай дурака». И под этим адресом значится как раз наша ферма в Теннесси. Через несколько дней почтальон приносит нам письмо из Париса. Мы смотрим на подпись и видим, что это от капрала Поулсона. Я прочитываю письмо и отношу его Джону Коулу, который чистит бойлер в амбаре – на будущий год мы опять намерены сажать табак. Джон Коул собрал всю сажу на себя, и теперь он черный как уголь. Руки перемазаны хуже угольного совка, и он велит мне прочитать это проклятое письмо. Меня знобит в палящей жаре этого дня, наполнившей даже темный амбар. И я читаю вслух письмо. Первая плохая новость – то, что оно адресовано мне. Капралу Томасу Макналти. Дорогой капрал Макналти, написано там. Признайтесь, вы, должно быть, считаете меня самым большим глупцом в Божьем мире, если думаете, что я не разглядел вас в обличье бородатой дамы. Но я увел своих парней, поскольку разглядел также винтовки на веранде, и разрази меня гром, если ваш друг мистер Маган не похож на снайпера. Я знаю, что вы храбро сражались и у вас за плечами долгий срок службы. Как вы знаете, я дрался за Союз, хотя сам я южанин, и я знаю, что вы также положили свою жизнь на весы, чтобы выровнять чашки в пользу свободы. Поэтому я не хочу делать ваших друзей преступниками, каковыми они стали бы, открыв стрельбу по офицерам, выполняющим свой законный долг. Поэтому я прошу вас и, могу сказать, даже умоляю надеть брюки, как подобает мужчине, и приехать в город, где мы ждем, чтобы вас арестовать. Поскольку вам есть за что ответить, и я полагаю, что вы сами с этим согласитесь. Засим остаюсь вашим смиреннейшим и покорнейшим слугой. Капрал Генри Поулсон.

Хорошо пишет, замечает Джон Коул. Черт возьми, что нам теперь делать? Наверно, я пойду и сделаю, как он говорит. Чего это, даже не думай, говорит Джон Коул. Мне надо с этим разобраться, говорю я. Меня не за беднягу Старлинга тянут к ответу. Я попрошу майора Нила за меня заступиться. Я завербовался на короткий срок, и он собирался подписать мои бумаги, но тут его арестовали. Теперь его освободили от обвинений, и он даст показания в мою пользу. Это просто недоразумение. Они поймут. Скорей они тебя вздернут, говорит Джон Коул. Дезертиров обычно расстреливают, говорю я. Южане расстреливают, северяне вешают. Как бы там ни было, ты никуда не едешь. Но я не намерен делать Винону преступницей, говорю я. Если я не пойду, Поулсон придет за мной. Это затыкает ему рот. Мы можем уйти в бега все трое, предлагает он. Нет, сударь, не можем. Это будет ровно то же самое. Ты отец, Джон Коул. Он качает черной головой. Сажа слетает черными снежинками. Так что ты говоришь, ты намерен взять и уехать и покинуть нас? У меня нет выбора. Солдат может попросить своего командира о заступничестве. Спорю на семь серебряных долларов, что майор согласится. Знаешь что, говорит он, мне надо чистить бойлер. Я знаю, отвечаю я. И выхожу из темноты амбара на пылающий воздух. Я бы поклялся, что сам Господь растапливает бойлер на небесах. Свет хватает мое лицо, как осьминог. Я чувствую себя настоящим покойником. В майора у меня веры нет, он чокнутый. Тут я слышу за спиной голос Джона Коула. Возвращайся как можно скорей, Томас. У нас куча работы, и без тебя мы не управимся. Я знаю, отвечаю я. Я скоро вернусь. Да уж, смотри у меня, говорит он.

Скорее в печали, чем во гневе, я снимаю платье и надеваю мужскую одежду. Разглаживаю платье, чищу его щеткой, а потом вешаю в старый кедровый шкаф, принадлежавший матушке Лайджа Магана. Там еще висят ее деревенские платья. Грубые одежки, что она носила. Наверно, Лайдж заглядывает в шкаф, и мать для него снова ненадолго становится живой. Время, когда он был маленький и цеплялся за эти подолы. Должен признаться, что слезы текут потоком. Я не равнодушен. Я не каменный. Я рыдаю как дурак, и тут в прямоугольник двери входит Винона. Она стоит в раме косяка, словно портрет принцессы. Я знаю, что ей уготована славная жизнь. Яростный свет дня проникает в гостиную и пытается оттуда заползти в спальню. Он окружает хрупкую фигурку Виноны мягким белым ореолом. Винона. Дитя моего сердца. Так было раньше. Теперь я погибший, несчастный человек. Мне надо в город, говорю я. Хочешь, я тебя подвезу, спрашивает она. Нет, спасибо, я сам управлюсь. Возьму гнедую. Может, потом мне придется ехать дилижансом в Мемфис. Утром заберешь лошадь. Я ее привяжу у бакалейной лавки. А зачем тебе в Мемфис? Я хочу купить билеты в оперу, Джон Коул любит оперу. Какой смелый план, смеется она, какой смелый план. Веди себя хорошо, девочка, говорю я. Буду, отвечает она.

И я еду в город. Гнедая лошадка бежит резво. Лучше, чем любой другой конь из тех, что подо мной ходили. Цок-цок-цок, цокают копыта по сухой земле. Милая жизнь. Я был безнадежно влюблен в свои теннессийские труды. Тутошняя жизнь была мне по нраву. Вставать с петухами, ложиться с наступлением темноты. Круг, который никогда не кончается. А когда кончится, я буду знать, что это справедливо. Тебе был отпущен срок. Повседневная жизнь, от которой мы, бывает, воротим нос, как от помоев. Но, кроме нее, на свете ничего нет, и ее довольно. Я знаю. Джон Коул, Джон Коул, Красавчик Джон Коул. Винона. Старина Лайдж. Теннисон и Розали. Славная гнедая лошадка. Дом. Наши богатства. Все, чем я владею. Довольно.

И вот я еду. Отличный денек для повешения – есть такое присловье.