95. Прозрение и озарение

Дед Салтаханова рассказывал эту легенду давным-давно.

– Перед концом света Всевышний обрушит на землю дожди длиной в сорок дней и ночей. Леса смоет, а горы станут мягкими от воды. Потом ещё сорок дней и ночей будут дуть небывалые ветры, которые разровняют землю и сделают её гладкой, как ладонь. Тогда в живых останется только последний волк. Даже шкура на нём лопнет и её унесёт ветер, но волк устоит и скажет Всевышнему: «Если бы я раньше знал о той силе, которой Ты меня наделил, я мог бы уничтожить все Твои творения на земле!» Он так и не покорится, и Всевышний заберёт его душу. Вот что такое настоящий волк. Вот каким должен быть нохчи.

Вспомнить школьное прошлое Салтаханова заставил раскрытый альбом в кабинете Книжника. Кончиками пальцев Салтаханов смахнул со страницы дактилоскопический порошок и вгляделся в иллюстрацию скандинавского мифа. На картинке был изображён гигантский волк Фенрир, пленённый своими родственниками-богами. Острый меч распирал зубастую пасть, а тело зверя опутывала магическая цепь, которую гномы выковали из шума кошачьих шагов, рыбьего дыхания и птичьей слюны.

Салтаханов знал о волках почти всё. Знал и про Фенрира, которому назначено в день гибели мира вырваться из плена, убить Одина – и самому принять смерть. Салтаханов потёр испачканные пальцы: эксперты щедро усыпали порошком всё вокруг, снимая отпечатки. Сходить, что ли, вымыть руки…

Салтаханов глянул в сторону двери. Рядом с ней, привалившись к стене, в чёрной луже подсохшей крови полусидел мертвец. Тело прикрыли пледом, но ткань сползла с головы. Из распоротой щеки, почти как у Фенрира на гравюре, торчала рукоять ножа, глубоко вошедшего в глотку. Салтаханова передёрнуло, и он снова уткнулся в альбом.

– Не путайся под ногами, – велел начальник уголовного розыска, который привёз его сюда по просьбе Псурцева. – Из кабинета ни шагу.

Вслед за главным сыщиком примчался глава всего петербургского управления МВД. Дело пахло крупными неприятностями. Как назло, началась ассамблея Интерпола, в городе полным-полно коллег со всего света, двое погибших были всемирно известными учёными, а ещё двое – отставными офицерами и действующими сотрудниками Академии Безопасности. Про пять трупов, обнаруженных в квартире Книжника, уже разнюхали журналисты. В теленовостях с аппетитом обсасывали кровавую бойню.

– Четыре огнестрела, – мрачно доложил сыщик. – Стволов нет. Одного порезали грамотно. На самоубийство или бытовуху не тянет.

Профессиональная шутка про самоубийство прозвучала без обычного задора.

За окном темнело. Потрепав нервы подчинённым, высокое начальство постепенно убыло, и работа вернулась в привычную колею. Кинологи с собаками рыскали на чёрной лестнице и по округе, эксперты-криминалисты обследовали комнату за комнатой, не жалея дактилоскопического порошка; оперативники вынимали душу из участкового и опрашивали соседей, следователь составлял протокол… Все были при деле – только Салтаханову пока ничего не оставалось, кроме как разглядывать красивые картинки в альбоме.

Из Михайловского замка Псурцев отправился на вечерний приём, который устроила президент Интерпола, и приятно проводил время в ожидании Салтаханова с докладом. А о чём докладывать? Кого как убили? Кто где лежит? Вряд ли генерала это интересует, и следователь не скажет ничего интересного – скорее уж Салтаханов мог бы многое ему рассказать… Если бы мог.

Мысли в голове наползали одна на другую; сосредоточиться мешали лупоглазые совы, которые таращились отовсюду. Салтаханов понял, как неуютно чувствовали себя посетители его кабинета под волчьими взглядами. Он перелистнул страницу и уставился на гравюру. По центру с копьём, не знающим промаха, играл мышцами властелин Валгаллы, князь-колдун и верховный бог викингов. На его могучих плечах восседали два чёрных ворона. Подписи были сделаны стилизованным руническим шрифтом: «Один» – над головой богатыря, «Мунин» и «Хугин» – рядом с мрачными птицами.

Издеваются они, что ли?! Салтаханов отпихнул альбом. Что же всё-таки здесь произошло? С какой стати Один… тьфу, ты… Одинцов поубивал столько народу? Чем ему не угодил Книжник? И как воскрес Арцишев, которого расстреляли на глазах Салтаханова? Откуда он вообще взялся?

Салтаханов потянул гарнитуру из уха, натёртого с непривычки, – и вдруг его осенило. Он вспомнил, как в Михайловском замке по команде Псурцева обменивался сообщениями с Базой…

…и сообразил теперь, что они значили. Генерал его подставил. Как мальчишку. Ведь это он, Салтаханов, распорядился исключить – убить, убрать, ликвидировать! – старика и следом Арцишева. Конечно, затворником был профессор! Псурцев разыграл его гибель, чтобы отделить от троицы, а потом держал учёного под замком и приставил к нему двух академиков. Тогда получается, это они расстреляли сперва Книжника со свидетельницей, а потом Арцишева, который перестал быть нужен генералу… То есть Псурцев узнал всё, что хотел, и провёл зачистку. Но приказы на убийство отдавал не он, а Салтаханов! Попробуй теперь докажи, что это не так: переговоры наверняка записаны, а исполнители мертвы – с ними расправился Одинцов, когда увидел, что происходит…

Салтаханов провёл перепачканной рукой по взмокшему лбу, оставляя чёрные полосы. До чего же крепко Псурцев посадил его на крючок! Не соскочишь… Придётся теперь, как пришитому, ходить за генералом, который продолжит через него руководить операцией. А если вдруг прижмут – Псурцев знать не знает, какие приказы отдавал Салтаханов. Придётся теперь преследовать вооружённого озверевшего Одинцова – с почти неизбежным финалом, о котором напоминал мёртвый академик у дверей. Генерал не станет ничего придумывать, чтобы избавиться от последнего свидетеля, посвящённого в детали охоты за Ковчегом. Он снова сделает это чужими руками: Салтаханова прикончит Одинцов – которого самому же Салтаханову предстоит сперва найти. А где его искать? Россия большая…

Одинцов был не слишком далеко. В нескольких сотнях метров от дома Книжника он остановил машину, которая отвезла троицу к площади Восстания. Там они пересели в троллейбус и проехали по Невскому проспекту до католической церкви святой Екатерины. Через длинный проходной двор Одинцов с оглядкой вывел компаньонов на площадь Искусств перед Русским музеем, и оттуда по Итальянской улице – на Садовую.

– Ты уверен? – спросила у него Ева, шагая по Садовой в сторону Михайловского замка; до сих пор беглецы молчали.

Одинцов кивнул.

– Что вы задумали? – нервно стуча зубами, подал голос Мунин. – Объясните в конце концов! Каждый солдат должен знать свой манёвр…

Слова Суворова в устах историка прозвучали комично.

– Скоро узнаешь, – пообещал Одинцов.

Он положился на старую мудрость: хочешь что-то спрятать – оставь на видном месте. Чем ближе место к Михайловскому замку, тем меньше вероятность, что там начнут искать.

Замок уже маячил впереди, когда Одинцов свернул направо в Инженерную улицу, велел спутникам обождать и скрылся за дверью углового дома.

Дальше по Инженерной на берегу Фонтанки сиял огнями цирк Чинизелли, а здесь располагалась цирковая гостиница. Её директрисе Одинцов несколько раз помог по-соседски, и сейчас просил об ответном одолжении: сдать номер на пару дней без оформления документов.

Вымотанная циркачами директриса лишних вопросов задавать не стала – надо, так надо. Предупредила только, что все приличные номера заняты, поселиться можно в хостеле:

– И это не пять звёзд.

– Без вопросов, – успокоил её Одинцов, – мы люди военные.

Номер оказался чистеньким и уютным, но без удобств: кухня, душ и туалеты в конце коридора.

– А как мы здесь?.. – Ева в замешательстве смотрела на две кровати, стоявшие почти вплотную.

– В тесноте, да в не в обиде, – сказал Одинцов. – Разберёмся.

Он обнаружил заготовленные для постояльцев чайные пакетики, взял с холодильника электрический чайник и сунул в руки Мунину:

– Сгоняй на кухню, водички принеси. Ева, можешь пока себе койку выбрать.

С деморализованным личным составом надо работать аккуратно, но жёстко. Не давать передышки, чтобы заняты были, и мобилизовать скрытые резервы. Эти двое были его группой, его командой. И натерпелись они достаточно. Небось во сне кричать будут, вспоминая, как Одинцов разделал того академика у них на глазах…

Цирк Чинизелли.

За чаем троица собралась вокруг маленького обеденного стола. Одинцов поделился соображениями насчёт Арцишева с генералом и обрисовал диспозицию. Им позволили бежать, зная, что бежать некуда. Сгинуть из города, лечь на дно, раствориться в огромной стране – это не выход: жизнь в постоянном страхе, без документов – перспектива незавидная.

Спасти троицу может только найденный Ковчег. Книжник, светлая ему память, считал, что разгадка тайны у них в руках. Псурцев знает об этом, и на какое-то время оставит их в покое. Даст возможность собраться с мыслями, исправить ошибки, о которых говорил старый учёный, и понять, куда же всё-таки девалась реликвия.

– Генерал ждёт, пока мы сами к нему придём, – подвёл итог Одинцов. – Значит, будем решать, как найти Ковчег и остаться в живых. А пока давайте мозгами похрустим.

– Я бы сейчас чем-нибудь другим похрустел, – признался Мунин. – У меня от чая аппетит просыпается. И от нервов.

– Мы не ели с утра, – поддержала историка Ева. – Сейчас вечер. Мозг надо кормить.

– Ой, какие мы нежные, – проворчал Одинцов, но вовремя спохватился. – Да, пролетели мы с обедом… Ладно. Я в магазин, здесь два шага через дорогу. Сидите тихо, дверь никому не открывайте.

Он встал и надел куртку.

– Si vis pacem, para bellum, – сказал Мунин.

– Какой парабеллум? – не понял Одинцов.

– Хочешь мира – готовься к войне, – перевела Ева. – Это латинский.

– Пистолет один оставьте, – потребовал историк. – У вас два, я видел.

Одинцов снова сел и в упор посмотрел на него.

– Пистолет, говоришь… А тебе зачем?

– Затем же, зачем и вам.

– Не-ет, – Одинцов покачал головой. – Знаешь, чем отличается настоящий воин от придурка со стволом? Тем, что придурок рвётся убивать, а воин готов умереть. Чувствуешь разницу? К смерти готов?

Историк насупился и молчал.

– Правильно, – сказал Одинцов, поднимаясь. – Потому что жить надо.

Он молниеносно выдернул из рукава японский нож Книжника и положил на стол перед Муниным.

– Держи. Если совсем припрёт, сделаешь сэппуку, – Одинцов задвигал руками, как будто по-самурайски вспарывал себе живот. – Втыкаешь сюда, потом вот так и вот так… А пока пригодится колбасу резать.

Из магазина Одинцов принёс два больших пакета, полных всякой вкусной всячины. Пачка денег от Сергеича не стала тоньше за то время, пока троицу финансировал Вейнтрауб, так что можно было кутить.

Резать колбасу Мунину не пришлось. Ева отогнала от стола мужчин, глотавших слюнки, со знанием дела сервировала ужин и отступила в сторону, разрешив садиться.

– Красота! – Одинцов хлопнул Мунина по спине. – Скажи, наука?

– Умереть – не встать, – подтвердил историк. – Можно, я уже начну?

Оголодавшая троица налегла на еду; к разговору вернулись только после того, как смели подчистую всё, что приготовила Ева.

Папку Urbi et Orbi впопыхах забыли у Книжника. Материалы, собранные троицей за время работы, достались академикам и Вейнтраубу, но не было проблемы в том, чтобы по памяти восстановить все детали. Сытый повеселевший Мунин охотно давал справку за справкой. Одинцов с Евой тоже на память не жаловались и не впустую провели эти две недели. В прикроватной тумбочке нашёлся карандаш. На обороте плаката с правилами для постояльцев появился список замечаний, которые сделал Книжник. Рядом – в столбик, пункт за пунктом, вырос перечень упущений, которые обнаружили в своих логических построениях сами компаньоны.

Однако даже самую безупречную логику в конце концов рушило то, что в России оказались три Ковчега. Первый прямиком из Иерусалима доставил Андрей Первозванный две тысячи лет назад. Второй после многовекового путешествия по Западной Европе попал к императору Павлу от госпитальеров. А третий Ковчег, захваченный в Эфиопии, привезли Варакса с Одинцовым.

И всё, тупик.

Разговор сам собой угас, троица погрузилась в раздумья. Ева привычно сидела на кровати по-турецки, сунув под спину подушку. Она маленькими глотками отпивала из бутылки минеральную воду и смотрела в стену. Мунин хмурился и шевелил губами, перечитывая записи на обороте плаката.

Одинцов сел к столу напротив историка, расстелил вафельное полотенце и выложил на него пистолеты. Оружие любит, чтобы за ним ухаживали. А после стрельбы его тем более полагается разбирать и чистить.

Молчание нарушила Ева.

– Ковчегов не может быть три, – решительно заявила она. – Ковчег один. Если мы думаем, что три, это не случайно. С Ковчегом ничего не бывает случайно. Он весь не случайный. Всё имеет смысл.

Мунин оторвался от записей.

– Вы о чём?

– Если Ковчег, который привезли они, – Ева указала на Одинцова, – был не настоящий, ничего не должно случиться. Значит, наш Ковчег – настоящий.

Она соскользнула с кровати и пересела к столу.

– Всевышний сказал Мозесу, как надо строить Ковчег. Потом сказал Дэвиду, как надо строить Храм. Их размеры не случайные. Они стояли не случайно. Может быть только так, и не иначе.

Ева, нажимая на карандаш, стала набрасывать чертёжик прямо поверх блёклых записей историка на плакате. Большой прямоугольник обозначал стену Храма, вытянутую с востока на запад, – Ева обозначила стрелочками стороны света. Внутри прямоугольник поменьше обозначал сам Храм, а квадрат в нём, ближе к верхней кромке, – Святая Святых. В квадрате Ева расположила маленький прямоугольник Ковчега Завета, сориентированный с юга на север, – и пририсовала к его длинной стороне две схематичные фигурки-колбаски, пояснив:

– Я плохо рисую. Это cherubim… херувимы на крышке Ковчега. Всевышний общался с людьми вот отсюда, – Ева потыкала карандашом между фигурками. – В ордене считают, это чтобы показать, как человеку надо подняться от земли, чтобы стать ближе к Всевышнему. Разный уровень. С востока на запад – значит духовное развитие. С юга на север – значит коллективное сознание. А может быть, это пророчество, которое раньше никто не понимал. Ковчег поедет с юга на север…

– Варакса спрятал Ковчег, – продолжала Ева. – Он много лет про него читал и много знал. Он не мог поставить его как попало.

– Хорошо, наш Ковчег настоящий, а искать-то его где? – спросил Мунин. – И что делать с двумя другими?

– Я не знаю, – Ева пожала плечами и положила карандаш. – Просто мысли вслух.

– Слушайте-ка… – сказал Одинцов.

Он закончил чистить первый пистолет – и сидел, разглядывая детали второго на перепачканном полотенце.

– Я что подумал, – в голосе Одинцова звучало сомнение. – Может, конечно, это глупости… А если действительно не было трёх Ковчегов? Был один, как положено. Только его разобрали, чтобы по частям к месту сборки доставить. И постепенно к нам сюда привезли. Ящик отдельно, скрижали отдельно, как раз три штуки, всё сходится.

Мунин еле успел поймать под носом съехавшие очки.

Ева встала с места и поцеловала Одинцова в лоб.