Они, видимо, влетели в тучу. За окнами клубился туман, от него отрывались клочки и неслись наперегонки с «мерседесом». Упершись взглядом в лобовое стекло, повинуясь известным только ему законам навигации, Слава так ни разу и не взглянул на него. Весна осталась позади, и тело Андрея уже успело забыть ее мгновенное, земное тепло.

Перед ним, как бесенята, всё куда-то мчались злые туманные ошметки, и слепому воздуху, казалось, не будет конца. Он попробовал так пристроить голову, чтобы забыться хотя бы на пару минут, и вспомнил про Димку. Обернувшись, он увидел, что тот съехал с сиденья и полулежит, откинув назад голову. Почему-то его особенно поразили разинутый рот и правая рука телохранителя. Она висела из плеча вдоль тела, как у тряпичной куклы. Другая же рука, образовав на спинке кожаного сиденья угол в сорок пять градусов, наоборот, застыла, как деревянная. Скользнув взглядом пониже, Андрей увидел, что в Димкиных пальцах зажата пушка. В затылке сильно заныло, и Андрей опять повернулся вперед. Он покосился на Славу, но шофер и бровью не повел, будто шефа здесь в помине не было. Напомнить о себе Андрей не решился, в сером пространстве явно царила своя, новая для него иерархия.

Он снова уставился перед собой, стараясь забыть о Димке с нелепо раскрытым ртом и пушкой в руке. Ему вспомнилась беременная Димкина жена. Тот иногда привозил ее в своем «пылесосе», когда приезжал за поручением. Она всегда оставалась ждать в машине, даже если Димка сидел у него больше часа. Когда Андрей спросил, не лучше ли в ее положении сидеть дома, Димка засмущался и сказал, что она боится оставаться одна. Вдруг начнутся роды, а у них здесь никого нет. Тогда Андрей предложил ему следующий раз взять ее с собой наверх. Ему захотелось развлечься: интересно, как эта девочка из города сланцев поведет себя в их шикарной после евроремонта квартире. Димка еще больше стушевался и стал говорить, что вряд ли, что она уж очень стеснительная, а когда за ним закрылась дверь, сразу появилась Светка и объявила, что это, между прочим, и ее квартира, и что он там делает за ее пределами – это его дело, а вот в ее пределах она попросила бы с ней советоваться. Как же быстро она усвоила барские замашки. В следующем доме точно построит вход для низшего персонала.

Димкина жена должна была вот-вот родить, и разлучаться им становилось все труднее. Димке было все равно, кто родится, лишь бы с руками и ногами, а то у них в городе в последнее время младенцы шли на свет убогими, с обрубками вместо конечностей, ну или без пальцев, но это еще ничего, можно прожить. Поэтому, если бы Димка не нашел работу в столице, то увез бы жену к бабке под Псков, чтобы только не дышала загаженным воздухом. Светке это рассказала Славкина жена.

– Пить надо меньше, – говорила потом Светка Андрею. – А то нажрутся, и давай детей лепить, а потом жалей их. Знаем мы их горючие сланцы, вот именно что горючие.

– Это они тоску заливают по империи и по государю, – отвечал Андрей. – Это у них в груди жар-птица. Это понимать надо. Эх ты, жестокосердная дева, дочь советского чиновника.

– А потом жалей их, – повторяла Светка и шла по своим делам, не оглядываясь назад, как и положено.

И разлучаться им становилось все труднее. Сегодня утром она наверняка истерику закатила, или еще хуже: обхватив живот, стояла, тихо глотая слезы. Попробуй, уйди теперь. Суббота, все нормальные люди покупки едут делать, потом в «Макдоналдс» – гамбургер и мороженое есть, а он с пушкой в кармане к шефу на задание. Про карьер он ей, конечно, ничего не сказал. А то бы точно разродилась перед порогом. Андрей усмехнулся. А что? Тогда он хотя бы узнал, девочка у него или мальчик. С конечностями или без. А теперь… А глаза у Димки, кстати, были закрыты? Вроде да. Посмотреть, что ли? Не, лучше не надо пока. Да нет, какая там вина? Не в девятнадцатом веке, чай. Просто каждый поворот головы отдавался дикой болью в виске, а пушка в оцепеневших пальцах телохранителя напоминала о черной морде «ауди», которая хоть и пропала из поля зрения, но и не думала исчезать. Она просто обогнала их, и, умчавшись вперед, затаилась где-то. Вот почему Слава не отрывал глаз от мглы, из которой в любой момент мог вынырнуть черный оскал.

Теперь Андрей тоже стал вглядываться в туман, ища в нем знакомые очертания. Он покрутил головой: если «ауди» вдруг появится сбоку, он сразу предупредит Славу, но за окном все так же бесстрастно плыли серые облака. По лобовому стеклу застучало, поехало ниточками и потекло. Слава на секунду оторвал руку от руля и включил дворники. Дождь. Самый настоящий. От волнения Андрей сглотнул. Наконец-то что-то понятное в этом странном, мглистом силовом поле, которое затянуло в себя «мерседес» с его безмолвными пассажирами. Нестерпимо захотелось открыть окно, сунуть руку в мокрый воздух и потрогать дождь, но покосившись на Славу, он опять оробел. Между тем капли на стекле стали редеть и вокруг посветлело, как будто бы они из тучи попали во вполне приветливое облако.

Снизу шел голубоватый свет, растворяя в себе остатки мглы. Посмотрев туда, Андрей увидел, что они летят над морем. Слава выключил дворники и, сбросив скорость, начал садиться. У побережья зыбкую голубую плоскость разрезали узкие, темные пеналы со свинцово-серыми нагромождениями. Приглядевшись, Андрей понял, что это военные суда. На берегу были разбросаны коробки неопределенного цвета, цеха судоремонтного завода. К востоку от заводской территории начиналась желтая полоса пляжа. Вот они уже летели над голубоватыми плантациями осоки, потом опять над песчаными дюнами, которые упирались в сосновый лес, отделяющий пляж от дороги. Он успел зацепиться взглядом за стеклянное, обшитое просмоленным деревом пляжное кафе под соснами и сразу же окунулся в тенистые сады во мшистых валунах со старыми деревянными домами и просторными верандами. Руха! Кажется, он даже выкрикнул это слово. Никто не ответил, но ему было до лампочки. Когда он в последний раз так радовался? Может, когда тесть сообщил, что они выиграли дело и супермаркет, один из первых в городе, да еще такого масштаба, да еще в таком районе, теперь в их распоряжении? Тогда у него тоже все задрожало внутри, да, кажется, и снаружи. Во всяком случае Светка, стоящая рядом с бокалом шампанского, воззрилась на него в недоумении. Видно посчитала, что не комильфо. Обычно он игнорировал ее многозначительные взгляды, но тут вдруг заволновался. Чтобы унять дрожь, он отлучился на кухню и быстро опрокинул стопочку. Вернулся уже в форме и стал паинькой лакать сладкую водичку. Это, конечно, Наталья выудила потом откуда-то бутылку «Смирнофф» и водрузила на стол, так, что вокруг зазвенело. «Налегай, ребята». Она, кстати, все делала со звоном.

– Ай да детки, – посмеивался тесть, – ай да интеллигентики. Не зря все-таки в университетах учились. И в консерваториях, – добавил он, подмигнув Наталье.

– Не, Пал Палыч, не скромничайте, что мы без вас? Вы наша экспертиза и великий кормчий, – кокетничала Наталья, тряся белокурой гривой.

– Ни-ни, и даже слышать ничего не хочу, это дело родственное, почему хорошим деткам не помочь?

Руха медленно проплывала перед глазами, как будто он листал давно забытую и оттого еще больше любимую книгу. Вот и Морская улица, а какая улица в Руха не морская? Море в Руха, как собор Святого Петра у католиков, – везде, и если оно не просвечивает синим светом через дома и деревья, то его гул слышен во всем поселке, а запах щекочет ноздри уже на вонючей автобусной станции. Вдоль моря приморский лес со знаменитой просекой, где в июле было всегда навалом черники и где они соревновались, кто быстрее наберет литровую банку. Подальше, вглубь материка березовая роща по дороге к не менее знаменитому озеру. Туда надо было топать аж семь километров, зато потом можно было с разбегу броситься в тихую, прохладную воду, остужая вспотевшее тело. А вот и остатки заброшенных картофельных полей. Над ними, как мошки, роится лиловатая дымка цветения. Здесь они с отцом как-то набрали ведро картошки, случайно наткнувшись на поле, когда шли с грибного похода. Отец сразу же захотел испечь ее и все учил его, как правильно разжигать костер, а Андрей томился, скучал и ужасно хотел домой, к матери, к ее идеальному яичку в мешочке и ветчине, что она обещала к завтраку. Он не понимал, чего отец так суетится, подумаешь, картошка, но тот ничего не замечал и все бегал туда-сюда с просветленным лицом. Таким Андрей его никогда не видел. Отец, казалось, совсем забыл про него и вспомнил, уже когда загорелся костер, и, катая корягой картошку в золе, вдруг заговорил о своем детстве, о войне и о голоде, и что когда они бежали от огня, то нашли пустой дом с огородом, и что-то о супе из крапивы, который варила мать. Андрей еще больше заскучал от этих ветеранских разговоров, которыми их и так весь год кормили в школе. Отец, хотя и был партийным работником, всегда ругал советскую власть, как и мать, как и все их друзья, а тут вдруг заговорил на чистейшем советском языке, прямо как весь их великий народ, меняя, правда, «фрицев» на «фашистов», может, из-за матери с ее немецкими кровями.

Под ними опять поползли дома. Между соснами на Морской улице была видна старая заводская больница с верандой и мезонином, бывшая вилла какого-нибудь благородного лица времен республики. Здесь теперь хорошим знакомым и знакомым знакомых заводское начальство сдавало комнаты на лето. А вот уже и Белая речка, а за ней, на пригорке, еще совсем розовенький, свежеотштукатуренный Дом моряка, где у них был отдельный номер на втором этаже. Там его ждала мать в залитой солнцем комнате. Пахло свежемолотым кофе. Мать никуда и никогда не ленилась брать с собой кофемолку. Здесь казенные столы и тумбочки были одомашнены яркими салфетками, которые она пачками привозила из ГДР и стирала потом в Белой речке для пущей чистоты. Здесь на накрытом столе его ждали идеальное всмятку яйцо, янтарно-желтое масло на блюдечке с кудрявыми пастушками и розовые с мраморными прожилками ломти ветчины, которую отец доставал на мясокомбинате.

Перед Домом моряка скверик со скамейками, теперь пустыми, а вечером заполненными томившимися по морякам местными девицами в полной боевой раскраске. Сразу за пыльными от самосвалов тополями Советская улица, налево ведущая к кинотеатру «Заря» и к заводу, направо к библиотеке, школе, ресторану и автобусной станции. А за Советской улицей русский район с бараками, баней и современными кирпичными домами со всеми удобствами, куда они с матерью ходили мыться в душе у знакомого инженера, когда в Руха давали горячую воду.

«Мерседес» парил над перекрестком Советской и безымянной дороги, что вела в русский район, построенный в Руха одновременно с заводом. Слава выключил мотор и положил голову на руль, обняв его обеими руками. То ли спал, то ли расслаблялся после напряженной езды. С заднего сиденья не раздавалось ни звука. В салон вливался чистый утренний свет, разгоняя тьму и страх во встревоженном сердце и охлаждая перегревшиеся от непрерывных оборотов мозги. Хотя машина не двигалась с места, Андрей, как на ладони, видел перед собой всю Руха. Все ее дороги и тропинки, все ее малинники и валуны, таинственные, тихие сады с гамаками под старыми яблонями, с кладбищем на Спокойной улице за мшистой оградой из плитняка, где на прохожего с крестов глядели бесчисленные лица, втиснутые в овальные выемки. А вот и дорога, по которой они шли на пляж, сначала спускаясь к мостику через Белую речку, а потом поднимаясь по холму в сосновый лесок с заброшенной баскетбольной площадкой, и недостроенный дом черного капитана, которого он так никогда и не увидел, и грязно-белое здание «Зари», где крутили индийские фильмы, а иногда и вполне приличное европейское кино, и где местная шпана улюлюкала и громко стонала во время любовных сцен, а курортницы из Москвы и Ленинграда, учительницы конечно, возмущенно фыркали и призывали соблюдать общественный порядок.

Он знал каждую деталь рухаского пейзажа, каждое заветное место в лесу, на пляже, в дюнах приморского леса, на школьной территории, на лугу у Белой речки и за большим камнем, каждую крапинку, морщиночку, складочку, каждое пятнышко на этом пронзительно родном лице, которое здесь приняла земля. Руха медленно разворачивалась перед его счастливыми глазами, как китайский свиток, и каждая деталь, которую он помнил, как самого себя, оберегала его от черной морды «ауди», затаившейся в сумерках. Пока он здесь, с ним ничего не случится, не может случиться.

Андрей приоткрыл глаза и снова зажмурил их, теперь уже от солнца, бьющего через тонкую занавеску. По комнате бесшумно передвигалась мать. Пахло кофе, позвякивала посуда, в открытом окне кричали чайки. Этим летом отец снова устроил им угловую комнату на втором этаже, самую просторную и светлую во всем доме. И кровати в этом году здесь поставили деревянные, с полированными спинками, вместо железных и узких, как в больнице. Не поднимая головы, Андрей опустил ногу на нагретый солнцем дощатый пол и потянул носом теплый июньский ветер. Вставать не хотелось. Он опять прикрыл глаза и почувствовал, как мягкий ветер Руха наполняет его тело и, качая его, как на волнах, затягивает в блаженный, светлый сон самого длинного дня в году.

Хлопнула дверь и в комнату вошла мать. Улыбнулась, кивнула, поставила на стол чайник и принялась резать копченую колбасу. С ножа на доску падали вкусные кружочки, которые она раскладывала рядом с ломтиками сыра. На соседних тарелочках уже красовались безупречно нарезанные огурцы и помидоры, а в специальных рюмочках, которые она привезла из ГДР, круглились вареные яйца. И везде было солнце. Оно просвечивало через тонкий фарфор чашек, разбрызгивалось бликами по столу, по мягким рукам матери, оно отражалось в ложках и ножах, тихо пламенело в клубничном варенье, рисовало узоры на потолке и стенах.

Мать все улыбалась, расставляя тарелки и чашки, нарезая хлеб, переливая молоко в белый в незабудках молочник. Андрей перевернулся на бок и скинул с себя одеяло, но все еще не мог поднять голову с подушки. Щеку, бок и ногу, которую он выпростал из-под одеяла, руку, свисавшую до пола, поглаживая, грело солнце. Торопясь жить, по утрам он обычно быстро вскакивал с постели и бежал умываться, но сегодня почему-то даже шевелиться не хотелось. Если бы не завтрак, не отец, который должен был приехать на первом автобусе, не мать, в конце концов, время от времени вскидывающая на него глаза, он мог бы еще долго лежать так, в полудреме, вбирая в себя ветер и свет Руха, запах моря, крики чаек и ощущая себя частью всей сущей материи. Это чувство было незнакомо ему, словно он вдруг изменился за ночь. Еще вчера вечером, поздно вернувшись от знакомых москвичей, которые снимали у эстонцев две комнаты с верандой в самом конце Спокойной улицы, они с матерью оживленно обсуждали их полубогемную, полудиссидентскую жизнь, их гениальную, но непрактичную дочь, которой все прочили блестящее будущее, втихаря судача, что она останется синим чулком, их откровенное презрение к быту в целом и к чистоте и порядку в частности, их неидеальные, но сытные котлеты с макаронами и дефицитный индийский чай с земляничным вареньем, а также совершенно первозданный хаос их жилища со всепоглощающими книгами, их бесконечные разговоры об идеалистической революции, которая когда-нибудь спасет их несчастную страну, и то, как им удавалось жить на широкую ногу, не имея постоянного источника доходов.

А сейчас в голове не было ни одной мысли, ни одного воспоминания, ни даже желания, как будто он начинал жить заново, еще не зная, что ему думать и чего хотеть, потому что все было возможно в этой новой, прекрасной жизни, такой же бесконечной и светлой, как и предстоящий день. Так, нежась в лучах солнца, которое сегодня, взлетев на высшую точку над горизонтом, победит ночь, Андрей, полузакрыв глаза, наблюдал за матерью. Она, как всегда, неуклонно соблюдала ритуал завтрака, облагораживая и осмысляя ту самую материю, которую презирали москвичи. Обычно Андрей садился к накрытому столу, не думая о том, как она успела все это сделать, не разбудив его, бегая с чайником и подносом из комнаты на кухню на первом этаже, где стояли холодильник и одна плита на весь дом. Она никогда не просила помочь, понимая, как неловко ему в этом бабском мире, оккупировавшем кухню сковородками, кастрюльками и вечной трепотней. Голодный как зверь Андрей сразу набрасывался на еду, а мать сидела напротив, аккуратно жуя тоненькие бутербродики с мелко порезанной петрушкой и укропом, и все подкладывала, и подливала, и пододвигала ему тарелочки и вазочки.

Но сегодня, насыщенный светом и ветром, он не чувствовал ни голода, ни своего неуемного, бурно растущего тела, которое, казалось, растворилось в сиянии, и теперь тоже рассыпалось солнечными бликами по столу, по лицу и рукам матери, по ее цветастому халату. Сегодня все изменилось, как будто мать делала что-то особенное, в первый и последний раз, и именно поэтому ему обязательно нужно было запомнить ее. Какое-то время он даже перестал слышать чаек, глядя на все эти давно известные и привычные действия, сливавшиеся в то самое неповторимое мгновение, которое так никому никогда и не удалось остановить.

С шумом распахнулась дверь, и сразу же раздались стук и звякание. Это подпрыгнула и опять упала на место крышка ведра, которое отец с выражением поставил на пол. Андрей зажмурил глаза. Мать зашикала, но отец уже прошел к его кровати и загремел над головой.

– Спит еще, что ли? Ты чего, совсем с ума сошла, разбаловала парня, во что вы его тут без меня превращаете?

Мать хмыкнула.

– Уймись, и потом, кто это – «вы», интересно? Ты, давай, на работе своих оборванцев воспитывай. А здесь нечего к ребенку приставать.

– К ребенку… да я в его возрасте…

– Лес валил, дороги строил, снег убирал, знаем, знаем мы про ваши университеты. Пускай поспит еще, сегодня всю ночь на ногах. Устал он.

– Да от чего он устал-то? От каникул, что ли?

– Подрастающий организм, вот от чего. И потом, он мальчик нежный, чувствительный. Не то, что ты.

– Тем более, – не сдавался отец. – Значит, надо его закалять, а то пропадет.

– Ладно, как-нибудь без твоих советов обойдемся, сами педагоги. Подумаешь, как закалялась сталь. Сейчас другие времена.

Отец уже отошел от кровати и выгружал на стол продукты.

– Ну мать, ты даешь. Я, между прочим, тоже очень даже чувствительный и всю жизнь от этого страдаю.

– И я тоже страдаю, – ответила мать. – Только ты у нас, майн херц, не то чтобы чувствительный, а скорее темпераментный, со всеми вытекающими последствиями.

– Страдания не такой уж юной Катерины, – сказал отец. – Прямо по Гёте живем.

– Молодец, – засмеялась мать, – все-таки ты научился чему-то у своей холодной немецкой половины.

– Жить надо благородно, ты права, Катерина. Гёте, Тургенев, Толстой. Но и о хлебе насущном нельзя забывать.

Тут отец замолчал, создавая торжественный момент. Мать тоже помалкивала.

– Меня вчера, дорогая и любимая жена Катерина, на общем партийном собрании избрали парторгом.

– Да ты что? И Сан Саныч проголосовал? Он же сам в парторги метил.

– Да он мою кандидатуру и выдвинул, чтобы, не дай бог, Юрика не выбрали. Он же с его женой крутил, у них это дело в сауне началось, ты, может, помнишь, ну, когда мы там 7 ноября отмечали. Сан Саныч ее как увидел в купальнике, так и обомлел.

– Можешь не продолжать, я все поняла. Праздник помню смутно, у вас что ни красный день календаря, то баня.

– А как же? Это называется культурный отдых. Повезло нам с коллективом.

– Да уж точно, дружный коллектив. Только дай выпить и позажигать во славу родины. Так что нервничал, значит, Сан Саныч из-за своей русалки.

– Вот именно что не из-за своей. Своя у него в полном порядке, в Финляндию ездит два раза в год, чемоданами тряпки привозит… Ну а ты как думала? Его бы Юрик заживо сожрал, а теперь парторг его лучший друг, и коллектив доволен, а это самое главное. Сан Саныч-то у нас бани организует на высшем уровне, ну и вообще, у него все бармены в Таллинне лучшие друзья. Ну и нам хорошо…

Отец прошел к двери, подхватил ведро и, подойдя к окну, пристроил его куда-то в угол и опять заговорил, от возбуждения расхаживая по комнате.

– Я тебе вот что скажу, мать, будем расширяться и жить, не хуже эстонцев, это я тебе гарантирую как любящий муж и новоиспеченный председатель партийной организации. Зарплату прибавят – раз, участок хороший дадут – два. Будем строиться наконец, теперь и с материалами не проблема. Хочу, чтоб из дерева все было, чтоб натуральное, чтоб дышало. И Гришка поможет со своими ребятами. Участок это да, хочу, чтоб нос к морю, чтоб йод – раз и в организм, без препонов, а в спину чтоб лес, тишина, грибы, ягоды, но и от города недалеко. Сауну построим, огород посадим, сад разобьем с камином, тюльпаны разведем голландские, и станешь ты у меня, Катерина, на старости лет помещицей…

Мать посмеивалась, разворачивая пакеты, передвигая что-то и шурша бумагой.

– Ладно-ладно, посмотрим, товарищ помещик, давай сначала завтракать садись…

– Да чего «ладно», все будет как я тебе говорю, не сомневайся, и сады цветущие, и парники с помидорами, и беседку поставим, чтобы чаи гонять, беседы светские вести, ну и классиков читать, само собой, Гёте там или Шиллера. А если хочешь, можно и китайский домик построить в виде пагоды, прям как в царских садах, Гришка все умеет. А потом пиры будем закатывать на весь мир, что я, зря пахал всю жизнь и в детстве крапиву ел.

– Ну про твое детство мы уже слышали, и не раз, а пашут на заводах и на фабриках, а у вас все так больше языком чешут.

– Так это ж идеологическая работа, Катерина, это знаешь какая ответственность. Это понимать надо. Классовое сознание надо повышать? Надо. А моральный облик еще паче. Что нам наказывал товарищ Брежнев на прошлом съезде? А товарищ Кябин? Вот ты не знаешь, а мы это, между прочим, изучаем и внедряем…

– Ладно-ладно, – говорила мать, – ты лучше ветчину ешь, а то она уже вон на солнце плавится. И не забывайся, пожалуйста, друг мой, со своей идеологической работой, здесь все-таки приличное общество. Вот уже и Андрюшу разбудил своей идеологией, видишь, он лежит смеется…

– Так ты не спишь, мерзавец? Слышал все? Ну привет, сын. А я мясо твое любимое привез. Баранина первой и единственной свежести. Прямо с комбината. То ли еще будет.

– Это точно, – сказала мать. – Скоро жить будет еще лучше и веселее.

Вся компания, увешанная ведрами и пакетами, еще тащилась по дороге, а он уже успел добежать до большого камня. Сегодня почему-то лезть на него не хотелось. Хватит покорять вершины. Положив на камень ладонь, Андрей стал медленно обходить его. Сделав два круга, он прислонился к нему спиной и закрыл глаза, вспоминая, как он в первый раз залез на камень по отцовским плечам. Ему, наверное, тогда было лет шесть. Внутри все дрожало, но пока он чувствовал тепло отцовских рук и плеч, свою связь с ним, ему было не так страшно. Когда же он обеими руками ухватился за плоский верх, уже почти во весь рост стоя на плечах отца, дрожь оборвалась, и вместо нее в тело пополз холод камня, который ждал его, угрюмый и неподвижный. Он покачнулся, и отец, видимо догадавшись, что он боится, крепко сжал его лодыжки и что-то бодро выкрикнул, перекрывая ему дорогу назад. Тогда Андрей стал подтягиваться на руках, все выше и выше, скользя пальцами по гладкой поверхности, касаясь подбородком холодного камня и думая, что никогда не доберется до вершины, пока грудь его вдруг не уперлась в край, и вот он уже, извиваясь змеей, полз животом по камню, даже не заметив, как ноги оторвались от отца. Какое-то время он лежал, не в силах поднять голову и вбирая в себя холод ледников, навсегда поселившихся в камне. Снизу слышались возгласы: «Андрей, Андрюша», но он молчал, прижав ухо к большому камню и стараясь услышать в нем грохот великого движения, миллионы лет назад пригнавшего камень в Руха.

Опять послышались голоса и смех, компания приближалась, вырывая его из одиночества, которое он разделял с камнем, и оттого приятное ему. Народ, собравшийся праздновать Иванову ночь, был свой. Отец с матерью да пара-тройка старых знакомых из Ленинграда и Москвы, которые каждое лето приезжали в Руха. Он различил голос отца, тот рассказывал, что баранину надо мариновать по-грузински, с белым вином, уксусом, хмели-сунели, чесноком, и с самым важным ингредиентом – временем. Мясо должно обязательно пролежать в маринаде не менее суток. «Ну это у них, в Грузии, они там до ста живут, куда им спешить. А у нас тут инфаркт на инфаркте, хорошо, если до пятидесяти дотянешь», – бурчал кто-то. – «Вот потому и доживают, что не спешат, – отвечали пессимисту. – У них там горы, кинза и до Кремля далеко, почему не пожить?» – «А у нас море, финское телевидение и до Кремля тоже вроде как не рукой подать, – говорил оптимист. – Это вот москвичам, да, тем не позавидуешь». Тут опять зазвучал басок отца, но Андрей, оторвавшись от камня, уже бежал дальше.

Он знал, где отец наметил пикник, и хотел прийти туда первым. Место было за Далеким хутором, на светлом лугу, с одной стороны окаймленное ржаным полем, а с другой – ельником. Когда-то они случайно выбрались сюда, возвращаясь с грибного похода и свернув не на ту просеку. Пройдя через березовую рощицу, Андрей вышел к лугу. Место и правда было что надо. У кромки леса пепелище, вокруг поваленные деревья, на которых можно было отлично расположиться, а подальше разбросаны валуны. Весь луг был облит солнцем, ветер остался гулять за лесом, и стояла такая тишина, что было слышно, как шелестит трава. Дойдя до середины луга, Андрей остановился и огляделся. Хотя все это было знакомо ему, сегодня луг показался загадочным, как будто его здесь вовсе и не было, а появился он только сейчас, специально для него. Как будто пока Андрей бежал сюда от большого камня, лес расступился и раскрыл перед ним одну из своих тайн. Он еще раз повернулся вокруг своей оси, посмотрел на небо, опять на лес и засомневался.

А может, это совсем не тот луг, на который они тогда вышли, и отец что-то перепутал? Сколько они тогда шли отсюда до Далекого хутора? Уж точно не дольше четверти часа, так что по расстоянию вроде все совпадало. Он стал обходить луг по окружности, пытаясь вспомнить какие-то детали, которые отличали его от других. На первый взгляд все сходилось. И ржаное поле, и пепелище в кругу поваленных деревьев, на которых уже зеленели новые ростки. Правда, ему показалось, что стволов тогда было больше, хотя он их, конечно, не считал. Может, их просто увезли на дрова? Потом он вспомнил, что на том лугу было два одинаковых, заостренных кверху валуна, а между ними плоский камень с прямыми углами, похожий на пьедестал, как будто его обтесала человеческая рука. И вот его-то сейчас Андрей как раз и не мог найти – между двумя заостренными кверху камнями зияла пустота, и он все бродил среди валунов, как зачарованный, как будто тот камень мог изменить форму или оказаться в другом месте. В растерянности он присел на валун, и тут ни с того ни с сего подумал, что может и он – это кто-то другой, перед которым предстал этот незнакомый луг. Такой бред раньше никогда не приходил ему в голову и, пораженный даже не этой нелепой мыслью, а скорее самим собой, способным подумать такое, он замер, больше ничего не предпринимая и совершенно явственно видя перед собой тот квадратный камень, вместо которого теперь зеленела травка.

Раздались смех и голоса, и вдали показалась вся компания во главе с отцом, который, никому не доверяя, нес ведро с маринованной бараниной. Андрей вскочил на валун и замахал руками, приветствуя его.

– Андрей, вот ты где! – закричал отец и помахал ему свободной рукой.

Конечно, это был тот самый луг, который они тогда нашли с отцом. И как ему могла прийти в голову такая дурацкая мысль? Народ уже ввалился на луг, растекаясь по нему, без промедления вовлекая травы, деревья, валуны в орбиту своей деятельности. Это были практичные, энергичные люди, и все так и горело под их ловкими пальцами и проницательным глазом, коим они мгновенно отделяли полезное от бесполезного, приспосабливая луг к своим потребностям. Вот уже звякала посуда, были расстелены скатерти на траве, пристраивались в тень бутылки с вином и соком, а на валунах поровнее резались овощи и хлеб. Мужчины уже натаскали откуда-то плоского плитняка и теперь сооружали мангал, а кто-то решил построить шалаш и зычным голосом побуждал всех искать гибкие ветви. Ленинградский приятель в синей школьной эстонской фуражке, посвистывая, обтесывал ножом здоровый сук, на случай дождя на четырех палках можно было растянуть целлофан и продолжать пировать. К Андрею приближалась мать с какими-то банками. На ней были светлые спортивные штаны, которых он раньше не видел. Погруженная в беседу с московской подругой, мать, кивнув, прошла мимо, и ему почему-то стало грустно, что она ничего не спросила у него, увлекшись разговором.

Обычно Андрей легко присоединялся к любой компании, не желая оставаться в стороне от движения, но теперь все эти четко слаженные действия как-то ускользали от него. Он никак не мог найти лазейку, чтобы нырнуть туда и подключиться к общим действиям. Так и не зная, куда себя деть, он опять потащился к валунам в поисках квадратного камня. Ему было неловко, что он ничем не занят, но никто не замечал его, поглощенный каждый своим делом. Между тем луг, наполненный шумом и голосами, потерял всю свою загадочность. Из головы исчезли странные мысли, видимо не в силах выдержать натиск человеческой энергии, а вместо них появилось одиночество, которое он уже не мог разделить ни с кем, кроме как с большим камнем.

– Андрей, ну чего ты маешься? Тебе что, заняться нечем? – раздался голос отца.

В шортах, голый до пояса, тот руководил сооружением мангала. Тыльной, чистой стороной ладони отец вытирал пот со лба, одновременно откидывая назад черные волосы. Отец был красив необычной, диковатой красотой, и непонятно было, как он сам к этому относится. Мать, во всяком случае, только посмеивалась, когда женщины, не в силах оторваться от него, подкидывали все новые темы для разговора. Но отца, кажется, больше интересовали цветущие сады, парники и камин их будущего дома. В этом смысле он был как эстонец, помешанный на куске земли. Однажды мать сказала, что ее не проведешь, что она точно знает: самое счастливое время в его жизни было, когда они с матерью, братом и сестрами, убегая от фронтовой линии, вышли на брошенный дом с садом и жили там все лето, пока не погибли мать с братом, и огонь, уже сиротами, не погнал их дальше на запад. И что теперь отец все искал этот дом с цветущим садом, чтоб веселил его сердце, и с огородом, чтоб кормил его. И что за этот дом, в котором он мог спрятаться от мерзости запустения, он был готов душу продать. Отец не стал возражать, только ухмыльнулся и ответил, что ей как дочери народа, подарившего миру бессмертного душелюба Гёте, конечно, лучше знать, но ведь и она, заложив свою душу, тоже строила себе дом, правда, не на берегу моря, а на советском академическом поприще.

Конечно, как человек компанейский и кандидат в парторги, отец ходил на праздники в баню, где весь коллектив пил горячительные напитки и расслаблялся, оголив тела. Но в отличие от плешивого, бесцветного Сан Саныча, каждый раз влипавшего в историю с очередной русалкой, которая оказывалась совершенно неотразимой в купальнике, отец обходился без авантюр.

Он оторвался от мангала и выразительно посмотрел на сына.

– Кто не работает, тот не ест. Шашлык кушать любишь? Любишь. Вот и давай, сгоняй в лес за хворостом, да посуше бери, скоро костер будем делать.

Андрей вошел в лес, и, пройдя немного, оглянулся, чтобы запомнить тропинку, по которой нужно будет возвращаться. Он было уже пошел дальше, как вдруг в просвете между еловыми ветками увидел мать. Нагнувшись, она возилась на стволе у пепелища. Хотя он не видел ее лица, он знал, что она чуть улыбается, как всегда, когда она обустраивала жизненное пространство, как бы лепя его по своему образу и подобию. Он еще раз подумал, что не видел раньше светлых брюк, которые она сейчас закатала до колен. Андрей повернулся и зашагал дальше, хотя хвороста вокруг было предостаточно. Но ему почему-то казалось, что хворост здесь не такой, какой нужен для их костра, который сегодня ночью заменит солнце. Он уже больше не смотрел по сторонам и вниз, а все шел вперед по устланной хвоей, бугристой, упругой земле. Дойдя до черничника, тропинка сузилась, но отчетливо прорезая еще пустые кустики, все дальше уводила его от луга, от матери с отцом и от всей их теплой компании. Погружаясь в толщу леса, Андрей вдруг подумал, что ведь и у леса, как и у людей, должно быть сердце, где он хранит свою тайну. Сегодня он уже почувствовал это могучее сердцебиение, словно огромный маятник раскачивался по всей Руха. Сначала утром в постели, купаясь в солнце и ветре, потом у большого камня и на светлом лугу, который зачаровав его, на миг заставил усомниться в реальности происходящего. Вот и сейчас, вместо того чтобы остановиться, собрать сколько нужно веток и пойти обратно, он продирался сквозь ельник, обцарапывая руки и ноги и совершенно позабыв, что его ждет отец. Ельник стал редеть, вот уже показались осины и березы, расстояние между ветками все расширялось. Впереди засветлело открытое пространство и, пройдя еще каких-то полсотни метров, Андрей понял, что вышел к Далекому хутору. Это мог быть только он, поскольку других хуторов здесь поблизости не было. Отогнав от себя мысль, что тогда он все это время удалялся от светлого луга, Андрей подошел поближе и огляделся. Он уже несколько раз бывал здесь, поскольку сюда каждый год в июле и августе приезжали знакомые москвичи с дочкой его возраста. Сейчас их еще не было, и небольшая пристройка, которую они снимали у хозяев, пустовала. Не решаясь пока зайти в сад, он обошел его и, остановившись перед домиком, убедился, что там никого нет. Дверь была закрыта на засов, и все занавески задернуты. Он еще постоял какое-то время, прислушиваясь, но ни из глубины двора, ни из большого дома не раздавалось ни звука. Даже собака куда-то запропастилась. Тогда Андрей углубился в сад и опять осмотрелся. На веревке висело пестрое лоскутное одеяло, там же под старыми яблонями раскачивался гамак. У сарая лежали дрова, рядом чурбан с воткнутым топором. Посередине двора был колодец, от которого к крыльцу большого дома вела дорожка из плитняка. Хутор как хутор, ничего особенного, кроме того, что здесь не было забора, видимо потому, что стоял он в лесу, а лес для эстонца был естественным продолжением его дома, и поэтому всегда защищал его. А еще на Далеком хуторе жила Инес, королева Руха. Инес появилась в Руха в прошлом году. Вообще-то она всегда жила здесь, просто никто не замечал ее, пока ей не стукнуло пятнадцать. Тогда вдруг все увидели ее, и местные и дачники, и поразились ее красоте. Народ стал говорить, что скоро слух о ней дойдет до знаменитого московского режиссера и он пригласит ее играть в своем фильме, как ту другую, знаменитую эстонскую красавицу, которая, с отрешенным видом бродя по апокалиптическим грязновато-коричневым ландшафтам и так и не проронив ни слова, прославилась на всю страну.

Кроме Инес на Далеком хуторе обитало много народу. Андрей точно не знал, как они все были связаны между собой. Инес, во всяком случае, жила здесь с бабушкой. Отца у нее не было, а мать уехала устраивать свою судьбу в город, когда Инес было два года. Осмелев, Андрей подошел к большому дому и поднялся на крыльцо. Веранда оказалась открытой, и он осторожно заглянул внутрь. На столе стояли чайник и чашки, сахарница, банка с вареньем, над которой жужжали мухи. Дальше он не пошел, и, спустившись с крыльца, стал обходить дом, заглядывая во все окна. Интересно, где была комната Инес? Наверное, наверху, где она могла вволю оставаться наедине со своей красотой. Вдруг он отпрянул назад и пригнулся. В комнате в торце доме кто-то лежал на кровати. Держась за подоконник, Андрей стал тихонько подниматься, пока его глаза не уперлись в лежащее на боку тело с платком на голове. Спящая старуха. На коврике перед кроватью расположилась собака, как будто ее главным делом теперь было сторожить не дом, а старухин сон. Обойдя весь дом, Андрей вышел к веранде. Кажется, все ушли куда-то, оставив здесь одну старуху. Тут он опять вспомнил про отца и что его ждали на светлой поляне, но не было сил уйти, бросить все это, как будто и Далекий хутор, и сад, и Инес, которая, даже невидимая, наполняла его своей красотой, держали его здесь, обещая чудо, но только сегодня, в эту летнюю ночь.

В глубине двора стояли разноцветные деревянные стулья. Андрей помнил их еще с того раза, как они приходили сюда в гости к москвичам. Тогда на них расположилась крутая компания чуть постарше его, а в центре ее Инес. Хотя выборы еще не прошли, она уже знала, что будет королевой, и поэтому сидела на облупленном красном стуле, как на троне. По неписаному закону москвичи и их гости не заходили так далеко на хозяйскую территорию, и Андрей стоял у кустов смородины, где проходила воображаемая граница, которую строго блюли обе стороны. Потом, чтобы не мозолить компании глаза, он зашел в домик и стал смотреть на них через окно, уже не боясь, что засветится. Инес все больше молчала – ведь такая красота заменяла ей все, что обычные девочки пускали в ход, чтобы привлечь к себе внимание. Все и даже больше. Иногда она проводила рукой по волосам, которые недавно подстригла «под сэссон», и уже одного этого тихого жеста было достаточно, чтобы пижонистые эстонские парни в джинсах и в импортных майках замолкали и начинали ерзать на своих стульях. А то она поворачивала свою высокую, гордую шею, просто так, и парни, как по сигналу, сразу начинали суетиться, стараясь угодить ей, кто чем может. Если бы его не позвали пить чай, он так бы и просидел весь день, глядя на нее.

Андрей прошел мимо сарая и сел на красный стул. На веревке, уже в самом лесу сушилось белье. Брюки, халаты, голубой сарафан в горошек. Сарафан покачивался на ветру, и это равномерное движение убаюкивало его, навевая легкий сон. Кажется, он задремал, а очнувшись, чуть не подскочил со стула. Вот дурак. Куда они могли все пойти, кроме бабки? Конечно, справлять свой любимый праздник, день летнего солнцестояния. Значит, и ему было пора. Он вдруг почувствовал, что ужасно устал и голоден, и заторопился, вспомнив отцовский шашлык, который скоро с дивным ароматом зашипит на мангале и про который он успел начисто забыть, бродя вокруг Далекого хутора. Перед тем, как нырнуть в лес, Андрей окинул хутор прощальным взглядом, еще раз удивившись, что собака так ни разу и не залаяла, как будто знала его, и зашагал обратно.

Уже скоро осины и березы остались позади, и лес начал густеть, обступая его со всех сторон. Он опять пробирался через черничник по еле заметной тропке, над головой поскрипывали сосны и время от времени ему приходилось перелезать через поваленные ели – от усталости и голода они казались ему теперь куда массивнее, чем на пути сюда. Андрей решил набрать хвороста уже поближе к лугу, чтобы не тащиться с ним всю дорогу. Он пересек несколько просек, которых не заметил, когда шел сюда, и подумал, что тогда попросту не обратил на них внимания. Это немного сбило его с толку, и он решил, что следующий раз надо быть повнимательнее, как учил отец, всегда повторявший, что одна дорога туда и обратно в лесу означает две совершенно разные дороги. Ельник все не кончался, и он уже начал чуть беспокоиться, что незаметно пошел в другом направлении, как впереди посветлело. Значит, сейчас будет поляна.

В предвкушении веселой компании и шашлыка Андрей взбодрился. Он снова вышел на ровную тропинку и прибавил шагу. Воздух, льющийся между деревьями, поголубел, и, приглядевшись, Андрей увидел, что там, где должен был кончаться лес, колышутся освещенные солнцем заросли камыша. Навстречу ему уже хлынул изумрудный камышовый свет, а ветер наполнил уши легким шелестом. Он еще даже и сообразить не успел, что у их луга и в помине не могло быть никакого камыша, как вдруг увидел озеро.

Оно блестело перед его завороженным взглядом, пока он пытался уразуметь, где он и как попал сюда. Он точно знал, что в лесу за большим камнем никогда не было озера, а уж тем более такого безбрежного, как море. В Руха было только одно озеро, то самое, знаменитое, в приморском лесу, до которого нужно было топать семь километров. Другое же находилось к западу от Руха около Валмсе. Они когда-то ездили туда с отцом, но до него было уж точно километров тридцать. И тем не менее сейчас он стоял на берегу самого настоящего озера, и всего в получасе ходьбы от Далекого хутора. Сегодня лес во второй раз устроил ему такую шутку. Но тогда на луг вышла их компания во главе с отцом, быстро расставив все по своим местам и положив конец нелепому розыгрышу, а сейчас он был совершенно один у озера, к которому никто не мог выйти просто потому, что его здесь никогда не было. И пока Андрей смотрел на водную гладь, он опять подумал, что, может быть, и он – это не он. Теперь эта мысль уже не так поразила его, как тогда на лугу, как будто он уже успел немного привыкнуть к ней. Ему даже стало весело, когда он представил себе, как ровно в эту же минуту он выходит на светлый луг с охапкой хвороста в руках и идет к отцу, а тот встречает его, как ни в чем не бывало и, сотрясая воздух своим зычным голосом, объявляет, что наконец-то он явился и что мать уже начала волноваться, и вообще давно пора разжигать костер, все проголодались как волки.

Из камышей с криком вылетела птица, и тут же за спиной у него раздались шум и топот.

– Эй ты, Таймо не видел? – по-эстонски закричал женский голос.

Андрей обернулся. К нему бежали две девушки с венками на голове.

– Чего рот разинул? Мы его уже битый час здесь ищем.

Теперь, когда они, запыхавшись, остановились перед ним, он узнал их. Ту, что спрашивала, звали Ану. Она была внучкой старой хозяйки со Спокойной улицы, где снимали знакомые москвичи и куда они с матерью накануне вечером ходили в гости. Другая была подружка Ану из города, которая жила у них летом. Он не знал, как ее звали, да и с Ану не всегда здоровался, поэтому очень удивился, что они обращаются к нему, как к старому приятелю. Он покачал головой, понятия не имея, кто такой этот Таймо.

– Ну вот, я же говорила, что он козел, – сказала городская и, посмотрев на Андрея, повторила. – Если увидишь, так ему и передай, что козел.

– А ты что здесь делаешь? – спросила Ану. – Ждешь, когда они в воду пойдут? Еще рано, придется потерпеть.

Андрей не успел еще и подумать, кто такие «они», как она громко захохотала и ударила городскую локтем в бок.

– Помнишь, как в прошлом году?

Та тоже захихикала, обнажив мелкие белые зубы.

– Они чуть не потонули и одежду им уже только потом отдали. Так им и надо, нечего было соваться раньше времени.

Тут Ану перестала смеяться и, посмотрев на солнце, сказала:

– Остался час, скоро надо идти, кстати, а ты уже знаешь, где будешь искать?

Это она спросила у Андрея, а когда тот только пожал плечами, то со вздохом закатила глаза.

– Ты чего сегодня такой тупой? Имей в виду, мы с Линдой у старого колодца, так что просим туда не лезть, а то хуже будет.

Линда, значит так звали городскую. Теперь она, прищурившись, чересчур пристально смотрела на него. Повернув голову к Ану, она сказала:

– Я его, между прочим, у костра не видела, а ты?

Та же, в упор глядя на Андрея дерзкими синими глазами, со значением покачала головой.

– Отлынивает.

– Отлынивает, козел, – подтвердила Линда и сощурила глаза. – А что за это бывает?

Переглянувшись еще раз, они, как сговорившись, мигом набросились на него и стали валить на землю. Скоро одна уже сидела у него на груди, трепля за уши и вороша ему волосы, а другая, ползая вокруг на карачках, тискала и щекотала его по всему телу, повизгивая, как поросенок. Он хотел было возмутиться и уже открыл рот, чтобы послать их на три буквы, как сам неожиданно расхохотался, то ли от щекотки, то ли от мысли, что настоящий он теперь разжигает на лугу костер вместе с отцом, слушая его наставления насчет мангала и идеального шашлыка, а этот, тоже настоящий, но новый для него Андрей, катается по траве с двумя шальными, разгоряченными, пахнущими лесом и земляникой девицами, понимая к тому же до единого слова все, что они вопили, хотя до этого плохо знал эстонский. Ану и Линда так же внезапно отстали от него, и теперь они все трое, тяжело дыша и раскинув руки, лежали на спине и смотрели в бледнеющее небо. Первой вскочила Линда. Надев на растрепанные волосы венок, она пихнула ногой Ану. Та поднялась, и сразу за ней, потирая бока, встал Андрей.

– Пора! – выкрикнула Ану, тоже нахлобучив венок, и, схватившись за руки, девицы, не оглядываясь, побежали прочь. Теперь он увидел, что вокруг их ног вихрем развевались длинные цветастые юбки. Андрею вдруг стало страшно, что он опять останется один, у озера, которого здесь никогда не было и не могло быть.

– Эй, куда вы! А как же я? – закричал он им вслед, но они и не думали оборачиваться. Испугавшись, что они вот-вот исчезнут, Андрей сорвался с места и ринулся за ними. Яркие юбки мелькали между деревьями, пропадали и опять выныривали откуда-то уже совсем с другого бока, а он, спотыкаясь о кочки и обдирая руки и ноги, несся за ними, сломя голову, больше всего на свете боясь потерять их из виду. Наконец лес начал редеть, и бежать стало легче. Впереди опять посветлело, деревья стали расступаться, а цветастые юбки, последний раз взметнувшись перед его глазами, нырнули в сторону и окончательно исчезли. Перед ним расстилалась большая поляна, и, приостановив свой бешеный бег, он вступил на нее. Пошатываясь от напряжения, он прошел несколько шагов и только тут увидел, что поляна полна народу. Люди бродили, стояли небольшими группами или кучками сидели на траве, причем парни и девушки отдельно. Рука в руку, склонив голову, прохаживались парочки и, обнявшись, медленно водили хоровод подруги в таких же ярких юбках, как у Ану и Линды, и с венками на голове. Здесь же с гомоном бегали дети, в белых рубашках, и никто не одергивал их и не призывал к порядку. Но больше всего Андрея поразила пегая кудлатая дворняжка, которую он часто видел в Руха. Он не знал, чья она, да это и не имело значения. Собака, с вечно свалявшейся, пыльной шерстью на боках, была такой же частью рухаского ландшафта, как и заколоченная будка, где иногда продавали мороженое, или обшарпанный кинотеатр «Заря». Сейчас же она сновала от одной компании к другой, вовсю виляя хвостом, и, судя по всему, пребывала в прекрасном расположении духа. Народ в основном толпился вокруг холма посреди поляны. На самом верху холма росло дерево, а рядом уже был разложен высокий костер. Люди облепили холм со всех сторон, кто-то взбирался на него с сучьями и подкладывал их в костер или, медленно обходя его, подправлял ветки. Воздух над поляной застыл в ожидании, даже собака время от времени поднимала морду к небу, тихо подвывая.

Потоптавшись на месте, Андрей, видя, что никто не обращает на него внимания, пошел дальше. Он стал искать Ану и Линду, но они как в воду канули, к тому же от всех этих цветастых юбок у него зарябило в глазах, и он бросил поиски. Он уже успел добраться до холма, как кто-то тронул его за плечо.

– Уже знаешь, где будешь искать?

Андрей обернулся и увидел парня, чье лицо показалось ему знакомым. Приглядевшись, он узнал эстонца, который продавал билеты в «Заре».

– Я забил место у мшистого мостика, так что смотри, туда не суйся, а то пожалеешь.

Андрей хотел спросить у него, где мшистый мостик, но тот уже отошел в сторону, и тогда Андрей, набравшись смелости, подошел к мужчине с палкой в руке и спросил у него, где он собирается искать. Мужик помолчал, буравя Андрея глубоко посаженными глазами, а потом буркнул: «У запруды», и тут же повернулся к нему спиной.

– Эй, привет, – вдруг окликнули его. – Как жизнь?

От компании у валуна отделился Пааво, который работал в книжном магазине на Советской улице. Они иногда заходили туда с матерью, в букинистический уголок, где были и русские книги. Обычно Пааво, лет тридцати пяти, в круглых металлических очках и с длинными волосами, говорил с ними по-русски, но сейчас он обратился к Андрею на эстонском.

– Нормально, – ответил Андрей, тоже по-эстонски, озираясь и узнавая все больше лиц вокруг. Здесь были кассирши из продуктового магазина и продавщицы из универмага, и работники столовой, и директор школы Кульюс со своей крашеной рыжей женой, и местная молодежь, и городские девицы и парни, которые торчали в пляжном кафе «Анкур», а вот мимо прошли и жители Далекого хутора, правда, без Инес.

Пааво усмехнулся:

– Ты на них внимания не обращай. Они сегодня совсем с ума посходили.

– А вы где будете искать? – выпалил Андрей, все еще понятия не имея, о чем речь.

Теперь Пааво засмеялся, с интересом разглядывая его, как будто впервые видел.

– А я не буду искать. Я в эти сказки не верю, ну, и им меньше конкуренции. А то сейчас такое начнется. Кто же не хочет стать королем мира, а потом еще и на Инес жениться? Все конечно, ну, правда, кроме меня. Я для этих дел не гожусь, душою стар. А вот ты другое дело, кровь молодая, кипит. Ну тогда не отставай, ищи давай, но осторожно, в их места не суйся, а то так морду набьют, что потом мама родная не узнает. А она у тебя, между прочим, замечательная женщина и очень цивилизованная, не то что ваши соотечественники, и все понимает к тому же, так что, смотри, парень, не разбей ее сердце.

Видя, что Пааво повернулся и удаляется к своей компании, Андрей схватил его за руку.

– А не подскажете тогда, где мне лучше искать?

Он хотел спросить что, но так и не решился. Вдруг Пааво выдаст его, объявив всему народу, что к ним затесался чужой, и его погонят отсюда в три шеи и тогда он опять окажется один в лесу, из которого не найдет дороги обратно. Но Пааво, высвободив руку, только покачал головой.

– У кладбища лучше не надо, хотя земля там отменная, но говорят, и нечистая сила водится, а сегодня они, то есть черти, конечно, будут особенно стараться.

На губах его играла улыбка, но глаза за очками смотрели остро, и было совершенно непонятно, шутит он или говорит серьезно. Ну хоть и на том спасибо, подумал Андрей и, поблагодарив Пааво, отошел в сторону. Тем временем в воздухе что-то изменилось. В нем по-прежнему было разлито ожидание, но он стал накаляться, как перед грозой. Хотя пока еще ничего не было видно, народ заволновался, группки распались, парочки отпрянули друг от друга, а те, что сначала бродили в одиночку, наоборот, стали сбиваться в кучки. Сидящие на траве поднимались на ноги, подруги расцепили руки, а дети перестали бегать и молча столпились у валуна. Сюда же притулилась и собака. Все головы повернулись в одну сторону и Андрей, на всякий случай отступив на пару шагов назад, последовал их примеру.

По поляне шла Инес. Она казалась еще выше, чем обычно, хотя была босиком. На ее коротко подстриженной, гордой голове был надет венок, тонкие ноздри чуть подрагивали, под длинной белой рубашкой круглилась грудь, а узкие босые ноги так легко ступали по траве, еле прикасаясь к ней, как будто Инес была готова в любой момент оторваться от земли и взлететь. Как будто к земле ее притягивал лишь венок, который, казалось, был сплетен не из полевых цветов, а сделан из золота и драгоценных камней, чтобы своей тяжестью задержать ее на этой поляне, не позволив воспарить и дать людям восхититься ею, а счастливчику, нашедшему то, о чем здесь знали все, кроме Андрея, жениться на ней.

Прошлым летом Инес стала королевой Руха. Эстонцы устроили выборы прямо на пляже, рядом с кафе «Анкур». Проходящие мимо отдыхающие, навьюченные пляжными сумками, надувными матрасами и детьми, сначала не могли взять в толк, что здесь происходит. По кругу, ни на кого не глядя, ходили девушки в открытых купальниках. Иногда они по невидимой команде останавливались, поворачивались вокруг своей оси и, постояв некоторое время, легко упершись пальцами в бедра и чуть выставив вперед колено, шли дальше. Какие-то отдыхающие, в основном мужчины, останавливались поглазеть, другие же, в основном женщины, демонстративно не оглядываясь, волокли за собой упирающихся детей. Впрочем, некоторые гневно оборачивались.

– Они бы еще жопу голую выставили напоказ.

– А что? Я был бы не против, отдыхать – так отдыхать.

– Это у них по финскому образцу отдых, королеву пляжа выбирают.

– Да-да, ребят, правильно, не забывайте, что мы в Европе.

– Но где же духовное начало, классовое сознание, ну хотя бы элементарная мораль, я уже не говорю о коммунистической, в конце концов?

– Вы еще скажите, куда смотрит партия и правительство.

– И это наши будущие строители коммунизма, позор.

– Зато какие формы, дорогая, какая грация, пластика, слаженность движений, чем вам не Большой театр?

– Вот они формы, капиталистические по содержанию, – почти взвыл от восторга плюгавенький мужчина в панаме.

Андрей быстро прошел мимо отдыхающих, половину из которых знал, и только тогда обернулся. Он во второй раз за это лето видел Инес. Впервые он встретил ее тоже на пляже, в окружении трех парней баскетбольного телосложения, когда они заходили в море. На ней был красный ситцевый купальник в горошек, и она шла по волнам, склонив голову и скользя ногами по дну, раздвигая море. Тогда он смог увидеть только горбинку ее носа, перламутровую, чуть оттопыренную нижнюю губу и до болезненности в желудке нежную линию шеи. Сейчас же на Инес был голубой купальник, а в короткие, золотистые волосы был воткнут розовый цветок. Она была на голову выше всех девиц. Ноздри ее подрагивали, и все ее тонкое тело от макушки до кончиков утопающих в песке пальцев как бы пробирала внутренняя вибрация, которая каким-то таинственным образом передавалась окружающим, в том числе и ему. Он поклясться был готов, что при виде Инес у всех мужчин начинали дрожать поджилки. При этом ее взгляд явно выражал гнев. Оттого ли, что ей приходилось ходить по кругу с низкорослыми соперницами, хотя и так было ясно, что она уже давно королева, а, может, просто потому, что вокруг не было ничего, достойного ее красоты, и поэтому никому не приходилось рассчитывать на ее милость.

Здесь, на этой большой поляне, которая так же внезапно появилась в лесу, как и неведомое доселе озеро, за Инес шли Ану и Линда и еще несколько девушек в таких же цветастых юбках. Проходя мимо, Ану стрельнула в него глазами, подмигнула и, потупив взор, прошествовала дальше. Вся процессия направлялась к холму, где уже никого не было. Дойдя до него, она стала подниматься наверх, к костру. На вершине вся группа остановилась и повернулась лицом к людям. На потемневшем небе четко вырисовались их силуэты. В середине стояла Инес, выше всех, в простой длинной белой рубашке, которая колыхалась от ветра вокруг ее бесподобного тела. А по бокам девушки в одинаковых юбках и с распущенными волосами. Постояв так неподвижно несколько мгновений, Инес взмахнула руками, как будто выпуская в небо птицу, и сразу же с другой стороны холма выскочили парни с факелами и зажгли костер. Весь народ у подножия заволновался и зашумел. На секунду Андрею показалось, что он стоит на берегу моря. Инес опять взмахнула руками, но на этот раз – разведя их в стороны осеняющим жестом, и все люди, как будто ждавшие этого знака, с ревом тоже подняли в воздух руки, приветствуя Инес и огонь, после чего, как по команде, стали расходиться в разные стороны. Уже через несколько минут никто не обращал друг на друга никакого внимания, поглощенный своей целью. Андрей в растерянности огляделся, он все еще стоял на месте, не зная, куда податься. Его пару раз пихнули и довольно сильно. Вдруг кто-то шепнул ему в ухо:

– Попробуй у водяной мельницы за старой мызой.

Он оглянулся, никого. Вокруг только спины убегающих в лес людей.

Андрей никогда не слыхал от отца ни о старой мызе, ни о водяной мельнице, а ведь тот не раз прочесывал здешние леса с местными. Ближайшая от Руха заброшенная мыза со знаменитым портиком, все три стороны которого украшали высокие арки, находилась в двадцати километрах к западу от Руха. Так что ничего подобного поблизости не было и быть не могло. Но он уже понял, что этой ночью все было возможно, и поэтому не удивился. Да ему и некогда было удивляться, надо было поскорее решать, в какую сторону бежать в поисках старой мызы, а то, глядишь, скоро останешься на поляне совсем один. Набравшись духу, Андрей побежал за высоким парнем в майке с короткими рукавами и, поравнявшись с ним, но не поворачивая лица, спросил, где старая мыза. Тот, не замедляя шага и тоже не глядя на него, буркнул что-то невнятное, помахал рукой в сторону холма, но перед тем, как исчезнуть в лесу, вдруг обернулся и угрожающе проговорил:

– К Тихой речке и за километр не подходи, усек?

Андрей рванулся к холму, где костер, разгораясь, трещал и рвался в небо, напрягая все свои силы в попытках заменить собой солнце. Рядом, в отблесках огня в окружении девушек, положив руки на колени, неподвижно сидела Инес в ожидании короля мира. Андрею ужасно захотелось прервать свой бег и, взобравшись на вершину, посмотреть на ее прекрасное лицо. Только ее красота могла подтвердить, что все в эту ночь в зачарованном лесу происходило на самом деле, даже если он и был не он. Но вот Андрей пролетел мимо холма, уносимый вглубь леса внезапно взыгравшим в нем азартом. Вокруг шуршала листва, никого не было видно, но весь лес дышал, наполнялся шагами и шорохами и неутомимо бился сотнями одиноких сердец, жаждущих того же, что и его так внезапно проснувшееся сердце. Перепрыгивая через канавы, раздвигая руками ветки, он несся в неизвестном направлении с переполненной от возбуждения грудью, сам не зная, за чем. Выскочив на лужайку, он споткнулся о пень и чуть не свалился, как вдруг из длинной душистой травы перед ним выросла девочка с белыми, как лен, волосами. Ей было лет семь, не больше. Она недовольно посмотрела на него, как будто он отвлек ее от важного занятия и тут же опять села в траву. Теперь он увидел, что она собирает землянику.

– А ты почему не ищешь? – спросил Андрей, присев рядом с ней на корточки.

– Я еще маленькая, – спокойно ответила она. – Мне мама разрешила землянику собирать. Смотри, сколько ее здесь. – Девочка поднесла к его лицу душистую ладошку с ягодами. – Хочешь попробовать?

Андрей взял одну ягоду и отправив ее в рот, спросил у нее, где старая мыза.

– Иди прямо до поваленной сосны, за ней будут две тропинки, пойди направо через березовую рощу и выйдешь к воротам, а за ними старая мыза, – говорила девочка, не переставая щипать ягоды. – Ты тоже на Инес хочешь жениться?

– Хочу, только плохо знаю, что ей нужно.

– А как всегда, – беспечно ответила девочка. – Вот принесешь ей цветок папоротника и станешь королем мира.

– Ну, прямо так и королем мира, – сказал Андрей. – Не верю я этим сказкам.

– Не хочешь, не верь.

Девочка насыпала землянику в корзинку, поставила ее обратно на пенек и опять села на корточки.

– И кто же у вас теперь этот король?

– А пока никто, время еще не пришло. А Инес скоро в кино будет сниматься. Она красивая, правда?

– Да, очень, – ответил Андрей, – а ты в Руха живешь или сюда на лето приехала?

Ему было странно, что он так запросто треплется с этой соплюшкой, но во-первых, сегодня он был не он, во-вторых, по поведению девочка казалась намного старше своих лет, и в-третьих, она была здесь чуть ли не единственным созданием, кроме Пааво, который исчез сразу после того, как зажгли костер, серьезно говорившим с ним. Он повторил вопрос, но девочка, низко склонив белую головку к земле и все дальше передвигаясь на карачках, уже не слышала его.

– Ну, тогда я пошел, – сказал он, чтобы не показаться невежливым, и уже почти зашел в лес, как услышал ее голос.

– Беги давай, а то не успеешь.

И он опять побежал, волнуясь и прокручивая в уме ее слова: «Иди прямо до поваленной сосны, за ней будут две тропинки, а ты пойди направо через березовую рощу и выйдешь к воротам… беги скорее, а то не успеешь…»

Как она и сказала, за березовой рощей он сразу увидел ворота, вернее то, что от них осталось. Два полуразвалившихся каменных столба, завершающих плитняковую ограду, с обломками ваз наверху. Пройдя через ворота, Андрей вступил на дорожку, в конце которой маячил светлый фасад с балконом. Старая мыза. У него заколотилось сердце, значит, где-то здесь должна быть и водяная мельница. Осторожно ступая по гравию, который легко похрустывал под ногами, он озирался по сторонам. В глубине буйно разросшегося парка вдоль всей дорожки тянулись низкие белые здания. Наверное, здесь когда-то жила прислуга и управляющий со своим семейством, держали лошадей и собак, экипажи и сани. Почему-то он был уверен, что мельница где-то за мызой и ему надо поскорее дойти до нее. Он опять побежал, не сводя глаз с фасада, где насчитал шесть окон, три наверху и три внизу. Чем ближе он подходил к дому, тем белее становился фасад, как будто его обливало светом невидимое солнце, а может, на него отбрасывал свое сияние костер на холме, где Инес, тихими глазами созерцая огонь, ждала короля мира. Вдруг вдоль фасада метнулась тень, кто-то сиганул через дорожку мимо крыльца и канул в сень деревьев. На секунду Андрею стало не по себе, но он подумал, что это ему наверняка почудилось, а если нет, то кто-то незаконно охотился на чужой территории и поэтому так быстро смылся. Как бы то ни было, надо торопиться, пока бесценным сокровищем, дающим во владение мир и красавицу, не завладел другой. Он свернул с дорожки и побежал по траве, решив справа обогнуть мызу. Низкий флигель с пустыми окнами оказался длиннее, чем он ожидал, и он уже почти выбился из сил, как вдруг очутился в полной темноте. Казалось, в эту часть парка за мызой никогда не проникал свет, воздух здесь был сырой и застойный, как в давно не проветриваемом помещении. Андрей остановился, чтобы отдышаться и привыкнуть к темноте, и тут услышал шорох. Где-то вблизи гнулись и хрустели ветки, шуршала трава, но когда он спросил, кто здесь, все сразу затихло. Однако теперь совсем рядом билось чье-то сердце, так же лихорадочно, как и у него. Он еще постоял так, с вмиг пересохшим ртом, а потом с шумом и треском рванул в темноту, уже не прислушиваясь, один ли он несется или их двое.

Тьма все не расступалась, и пахло сырой землей, но вот уже впереди забрезжил свет, словно ночь там переходила в утро. В нос ударил тяжелый пряный запах и слегка закружилась голова, но он все мчался дальше, на шум падающей воды, поглотившей все остальные звуки. По ногам его хлестали жесткие листья, и когда он выбрался на свет, то увидел, что вокруг расстилаются заросли папоротника. Не зная, куда податься в этом безбрежном зеленом море, Андрей решил двигаться в сторону водяной мельницы. Видимо, здесь и была река, которую скрывал папоротник. По пояс утопая в растениях, он продирался вперед, уверенный, что именно там, где крутится невидимое пока колесо водяной мельницы, его ждет счастье. Ему вдруг стало абсолютно все равно, где сейчас тот, другой, который забрел сюда и теперь рыщет здесь в поисках добычи. Ведь это была его территория, и только ему было предназначено найти здесь то, что с таким рвением искали все жители Руха мужского пола, кроме Пааво, чье состояние ума напоминало замерший в своем бытии рухаский валун. Добредя до речки, Андрей увидел блестящее, почерневшее от работы и времени колесо. Деревянные лопасти с гулом вздымали вверх мутно-зеленую воду. Времени оставалось в обрез. Извергая в небо искры, на холме пылал костер, который зажгли ровно в полночь. А значит, надо было как можно скорее найти цветок папоротника, пока он не успел отцвести. Спотыкаясь о стебли и вращая головой, как безумный, он стал передвигаться по прямой, параллельно реке, чтобы не слишком отдаляться от мельницы. Тяжелый запах дурманил голову, и глаза уже начали слипаться, как внезапно слева повеяло нежным ароматом. Он дернулся, принюхиваясь и стараясь поймать едва различимую сладкую струйку, которая вот-вот могла сгинуть в удушливом, прелом воздухе. Он даже закрыл глаза, чтобы лучше слышать этот волшебный аромат первого и последнего цветения. Вдруг запах пропал, но потом появился снова, с удвоенной силой маня его к себе. Он открыл глаза и осмотрелся. Вокруг сплошняком зеленое поле. Дивный аромат, как родничок, бился теперь откуда-то снизу. Он наклонился – ничего. Тогда Андрей бросился на колени, жадно втягивая в себя воздух, застыв и низко пригнувшись к земле, как кот перед атакой, и вдруг прямо перед собой увидел то, что искали все мужики из Руха. Перед его носом, вибирируя в красном цветке, похожем на колокольчик, источая неповторимый аромат, подрагивали бледно-желтые тычинки. Края колокольчика побурели и слегка загибались наружу. Его уже успел коснуться первый тлен, который совсем скоро обратит его в прах. Андрей сорвал цветок и, осторожно держа его перед собой, бросился в сторону старой мызы, моля, чтобы она не исчезла за время, пока он искал сокровище.

Его снова окутала удушливая темнота, как давеча, но на этот раз цветок придавал ему силы. Он быстро оказался у флигеля и, обогнув его, очутился на белой дорожке. Пока он бродил у речки, успел подняться ветер, который раскачивал старые деревья в глубине парка. Сзади послышался хруст гравия, он обернулся, но никого не увидел и решил больше не оглядываться, что бы ни происходило за его спиной. Но теперь шаги раздавались сбоку, как будто кто-то бежал вдоль пристроек, чтобы преградить ему дорогу к воротам. А может, его преследователей было несколько и они окружали его с разных сторон. Но он точно знал, что ничего не случится, пока с ним волшебный цветок. Теперь он был неуязвим, и его соперники тоже знали об этом и должны были сами справиться с переполнявшей их яростью. Андрей усмехнулся от сознания собственной силы. Добежав до ворот, он чуть не обернулся и не захохотал в лицо ночи, где прятались его преследователи, но, вспомнив об Инес, которая ждала его, решил не терять времени.

И вот перед ним снова замелькали белые березовые стволы, и за рощей он уже различил поваленную сосну. Перемахнув через нее, он ринулся дальше и выбежал на земляничную поляну, где уже никого не было. Задрав голову, он увидел в воздухе отблески пламени. Значит, до большой поляны было уже недалеко. Стараясь идти в том же направлении, Андрей прибавил шагу. Когда впереди показался просвет, у него так сильно заныло сердце, что ему пришлось прижать к нему свободную от цветка руку. Он остановился и прикрыл глаза, чтобы чуть осадить бешеное ликование, которое, казалось, сейчас вихрем закрутит его и сшибет с ног. А когда снова открыл их, то подумал, что это сон. Перед ним опять плескалось озеро, то самое, к которому он вышел от Далекого хутора. Все еще не соображая, в чем дело, Андрей в растерянности ступил на ярко-зеленую, сочную траву. Куда делась поляна с костром? Как он мог так оплошать? Что здесь случилось, пока он искал волшебный цветок? Он почувствовал, что сейчас бросится на эту проклятую траву и разрыдается. За что? За что лес подстроил ему эту жестокую, бессмысленную шутку, сначала сделав его королем мира, а потом опять выведя его к озеру, которое уже раз затопило его разум? И тут он увидел Инес. Она медленно вырастала из травы, оправляя белую рубашку. Поднявшись, Инес, чуть покачиваясь, будто ее плохо держали ноги, направлялась к нему, придерживая на груди рубашку. Венка на голове у нее уже не было, волосы были растрепаны. Андрей же так и остался стоять на месте, не в силах вымолвить ни слова, но когда она приблизилась к нему, все-таки сумел прошептать ее имя. Инес милостиво кивнула, принимая его обожание. В прорези чуть сдвинутой набок рубашки он увидел кусочек ее тела, там, где округлялась в грудь ее нежная плоть.

– Ну что, принес? – спросила она, отпустила ворот рубахи и, обвив его шею обеими руками, грубовато поцеловала в губы. Потом, так же быстро отстранившись, вытянула вперед руку и требовательно посмотрела на него. Чувствуя ее сладкие губы, будто только что отведал райского фрукта, Андрей ошеломленно смотрел в ее прекрасное лицо, на котором стали появляться признаки нетерпения.

– Ну, где он? – произнесла Инес, топнув ногой и чуть сдвинув брови.

Андрей тряхнул головой, приходя в себя, и уже почти упал на колени, чтобы протянуть ей цветок, как вдруг увидел, что руки его пусты. Он поднес их к лицу и с ужасом стал изучать их, поворачивая во все стороны, и, так ничего и не найдя, принялся лихорадочно ощупывать свое тело.

– Кажется, я… – пролепетал он, осмелившись наконец взглянуть на Инес, которая смотрела на него, скривив губы. Больше не тратя слов, она резко провела тыльной стороной ладони по рту, стирая поцелуй, и повернула голову назад.

Только сейчас Андрей увидел, что у озера есть еще кто-то. Там же, где навстречу ему поднялась Инес, теперь из травы вставал парень с черными, как воронье крыло, волосами. Вот он уже стоял на ногах, голый по пояс, и, засунув пальцы в карманы тесных американских джинс, молча разглядывал Андрея, чуть покачиваясь вперед и назад. Это был Томас, сын черного капитана, того самого, который, по слухам, повесился в собственном доме. Вокруг Томаса в Руха тоже ходили всякие разговоры. Например, что он, как на конвейере, пачками заделывал москвичек, и вернувшись в Москву, их мамочки устраивали своим дочкам подпольные аборты под наркозом. А что он мог поделать, если столичные потаскушки сами бросались ему на шею? Томас жил один в большом доме, его мать то ли сидела в психушке, то ли совсем спилась и вернулась доживать свою жизнь в родную деревню. Еще говорили, что капитанша просто больше не могла жить в собственном доме, который обставила шикарной мебелью и финской сантехникой, что она все боялась утонуть, думая, что это корабль с пробитым дном. А с его братом Мати произошла какая-то темная история, в которую была замешана дочь высокопоставленного русского военного. Он якобы даже в тюрягу успел загреметь, и с тех пор больше не появлялся в Руха.

Томас нагнулся, взял что-то с земли и стал приближаться к Андрею. Инес уже отошла от него и, отвернувшись, смотрела на озеро. Ее узкая спина в развевающейся белой рубашке стала похожей на парус, который ветер сейчас унесет в голубую даль. Оцепенев, Андрей не сводил глаз с Томаса. Тот подходил все ближе, и Андрею показалось, что он уже видел его сегодня, когда тот сначала тенью пронесся вдоль старой мызы, а потом еще с неистраченной яростью гнался за ним под деревьями вдоль пристроек. В руке у Томаса сверкнуло что-то острое, и, приглядевшись, Андрей увидел, что это нож с кривым лезвием. В этот же момент Инес чуть повернула голову в сторону Томаса, глаза их встретились и Андрей понял, что судьба его решена. Он рванулся к озеру и прыгнул в него. Холодная вода обожгла его с головы до ног, и он проснулся. Перед глазами на веревке колыхался голубой сарафан в горошек, все тело было мокрым от дождя и дрожало. Мать, отец, костер, хворост, пикник в Иванов день – пронеслось у него в голове, пока он вставал с красного стула, сдирая с себя мокрую майку, противно липнувшую к телу. Неужели он продрых здесь все время, пока они готовились к пикнику? Он так крепко заснул, что даже не проснулся, когда пошел дождь. Они, наверное, уже давно ищут его, и мать волнуется, хотя и старается не показывать виду, а отец, как всегда, начальственно покрикивает на нее и говорит, что в здешних лесах только идиот может заблудиться, а они с Андреем знают эту местность, как свои пять пальцев.

Андрей добежал до черничника, успев хорошенько вспотеть. Через каких-то триста метров его с гоготом встретит вся теплая компания во главе с отцом, и он наконец-то отведает шашлычку. А может, отец уже пошел по второму кругу, и баранина будет горячая, с пылу с жару. Интересно, тот мужик из Ленинграда успел закончить свой шатер до дождя? Андрею показалось, что вот он – луг в том самом просвете между еловыми ветками, через который он напоследок увидел мать, отправляясь за хворостом. Но сейчас между еловыми лапами никто не маячил, и только тут до Андрея дошло, что луг-то уже под носом, а он до сих пор не услышал ни звука. Он раздвинул набухшие от дождя ветки и замер. Луг был совершенно пуст. Все ушли, не оставив следов, или их уже успел смыть дождь. Правда, посреди поваленных деревьев чернело пепелище, но ведь оно было здесь всегда, напоминая о прошлых огнях. И мать с отцом тоже ушли, бросили его, оставили одного доживать эту летнюю ночь.

Послышался шум мотора и, оглянувшись, Андрей увидел белый «мерседес», мигавший ему со стороны дороги. Он не сдвинулся с места, отлично зная, что тот сам приедет за ним, и дверцу откроет, а потом и прикроет, все по высшему разряду, не зря же он директор самого крутого супермаркета в городе.

Машина подъехала и остановилась, распахнулась дверца, приглашая его вовнутрь. Небрежно кивнув шоферу, Андрей сел на мягкое кожаное сиденье, и они тихо взлетели над влажной, притихшей землей. Андрей сделал знак шоферу и тот, вместо того чтобы с ревом умчаться ввысь, стал кружить над лугом, навсегда прощаясь с Руха. Вот тогда-то Андрей наконец и увидел его, тот плоский, квадратный валун, похожий на пьедестал. Он лежал на своем месте, между двумя камнями с заостренной вершиной. Теперь на нем в лучах солнца стоял он сам и радостно приветствовал кого-то.