Сейчас начало сентября. Тепло ушло. А вместе с ним в тайге пропал и гнус.

Пришла пора собираться на главную рыбалку. И Володька Озеров начал грузить свой бат. Он причалил его к берегу в том месте, где река Камчатка делает у поселка Ключи крутой поворот к морю. Подвез на берег за деревянными сараями припасы. И вдвоем с женой Светланой стаскивал их сейчас на бат.

На склоне пятого десятка лет бывший охотовед и научный сотрудник Озеров сохранил в лице и фигуре что-то моложавое, озорное и дурашливо-смешливое.

Сейчас он был похож на этакого хозяйственного ежика, который делает заготовки на зиму. Сходство подчеркивала и коротко стриженная голова со шрамом. И теплая меховая кухлянка, в которую он был одет по случаю первых заморозков.

Володька таскал в лодку снасти, болотные сапоги, огневой припас, дождевики. И что-то бормотал про себя, ворча на жену:

— И зачем ты берешь столько хлеба? Ну, чай — понятно. На реке нужен. А остальное питание добудем в лесу…

— Это ты мозесь питатца только юколой и икрой. А я без хлебутца никак! — ответила Светлана — типичная аборигенка, черноволосая, раскосая, плосколицая. Но по Володькиным меркам этим самым и красивая.

Познакомились они давно. Еще в первый его приезд на Камчатку.

А дело случилось по воле отца. Состарился батя. А старый — он что малый. Захотелось ему побывать в родных местах. Вспомнить детство босоногое. Ведь прошло оно не абы где. А на Камчатке.

«Сынок! Давай съездим! Ну, давай! — все просил его отец. — А то умру и никогда уже не увижу свои родные места».

Володька долго «запрягал», понимая стоимость отцовской блажи. «Туда лету от Москвы девять часов. А цены на билет такие, что дух захватывает!»

Так тянулось долго. Почти год. Но в феврале, когда цены были самые низкие, взял Озеров два билета на самолет. На сентябрь.

Чтобы лететь после того, как возвращаются на полуостров отпускники, а холода убивают гнус. И привез отца на родину предков. А сам заболел Камчаткой. Потому что впервые в жизни он, Володька Озеров, попал в тот самый первобытный рай, о котором рассказано в Священном Писании.

Стоял он посреди этого самого родного отцовского поселка Ключи и грезил наяву, потрясенный красотой и величием природы этого затерянного на краю земли и океана Божьего мира. А мир сурово, но благосклонно смотрел на этого потомка своего блудного сына. Гигантские сопки, перемежающиеся с белыми конусами вулканов, словно висели в прозрачном воздухе. Ледяные реки несли свои воды к океану. Тайга и тундра скрывали зверя.

Тут-то и открылось ему, кто он. И какого роду-племени. В Восточном Казахстане и России как-то не принято было особо вспоминать родословные переселенцев. Ну, русские. Ну, немцы. Приехали. Живут. Те ссыльные. Эти добровольцы. Все советские. Чего ворошить-то? На Камчатке он узнал, что его род ведется от казаков и… ительменов. Что дедушка его Сергей наполовину по крови был ительменом. А отец, стало быть, ительмен на четвертинку. И что в нем, Володьке Озерове, внешне вполне русском человеке, есть гены коренных жителей Камчатки.

В переводе на русский «ительмен» означает «живой человек». Пришли они, эти живые люди, сюда в незапамятные времена из Сибири, с реки Лены.

Стала понятна теперь его страсть к охоте и рыбалке и постоянное желание уйти от цивилизации как можно дальше. Далекие предки направляли его жизнь с самой молодости. И вот позвали домой.

Оказывается, на этом далеком, суровом полуострове еще сохранилась память об их роде. Потому что жизнь в этих чудных краях течет плавно и спокойно. Как река Камчатка. Люди живут долго и помнят много.

Как-то с отцом они зашли в поселковую чайную, где одиноко сидел посетитель. Разговорились. И небритый морщинистый старик вдруг вспомнил отца. Вгляделся и спросил:

— Василий, так это ты, что ли?

— Я!

— А я Колька, мы ж сидели в седьмом классе за одной партой!

Посидели. Выпили. И Колька ударился в воспоминания:

— А отец твой, Василий, ох, каким знатным охотником был! Весь поселок помнит, как он в один сезон добыл больше ста двадцати штук соболей. До сих пор старые люди вспоминают это…

И такой у них пошел родной, мирный разговор! Нашлось после стольких-то лет, почитай, больше пятидесяти, о чем поговорить. Об охоте. О рыбалке в старые времена.

— А как сейчас? — спросил слегка захмелевший батя своего седого морщинистого одноклассника. — Ходите на охоту? Добыча-то есть? А, Колька?

Волей-неволей Колька делился:

— Все жалуются, что туго стало. Но заметь, у всех во дворах праворульные японки. А на батах самые мощные и надежные японские моторы стоят. С рыбы живем. Еще такого не было, чтобы кто-то без рыбы остался.

И опять разговор перевел. На собак. Отец хоть и свой вроде. Но лишнего ему не говорят.

— Дымок! Дымок! Умный он у меня. В прошлом году, — Колька гладил свою рыжую, похожую на лайку псину, — пошел с ним на охоту. Он впереди бежит. Гав! Гав! Убежал куда-то. Опять слышу из кустов: гав-гав! Я — следом. Подошел. Гляжу — а он поймал енотовидную собаку. Поймал и задавил. Я взял ее в рюкзак. Домой пришел. А дед говорит: «Что, поохотился? Что-то я не слышал, чтобы ты стрелял». Я говорю: «Посмотри там, в рюкзаке! Кто? Дымок задавил». — В голосе Кольки слышна невыразимая гордость за собаку.

Отец тоже за словом в карман не лезет:

— У меня гончая была. Золото, а не пес. Однажды пошел с нею на охоту. Он погнал на меня зайца. А я промазал. Мимо. Не там стал. Тогда он загнал второй раз. И опять мимо. Не взял я зайца. Погнал он третий раз. И ушел за ним в неизвестность. Ждали. Ждали. Приходит. Приносит ползайца. Половину съел: раз ты, мол, не попал, я сам и поделю, а не вы. Так-то! Умнейшая собака! А твоему сколько?

— Четыре.

Свозил Володька отца на родину предков. И замаялся. Затосковал по этой земле. Жизнь на Камчатке показала ему, что история человечества была совсем другой, чем та, о которой рассказано в учебниках. Первобытный человек жил в раю. Рыбы, мяса — всего полно. Легко добывать. И если трудиться и не жадничать, могло хватить с избытком. Страдания появились от избыточных желаний…

В общем, стал он наезжать в Ключи уже сам. Появились друзья, приятели.

Но тут все пошло наперекосяк. Умерла жена Надюха. Быстро так. От инсульта.

Остался Володька один. Вдовцом. Потому что дети к тому времени выросли. Дочка выучилась. Вышла замуж в другой город. Сын Антоха стал курсантом военного училища.

И решил Озеров уезжать из опостылевшей казенной квартиры. Отбыл на Камчатку. Да так и прижился здесь. Как и все в этих краях, стал жить натуральным хозяйством. Рыбалкой. Охотой. Сбором ягод.

Сошелся со Светланой. Долго бился над тем, чтобы признали его ительменом. Потому что для коренных есть льготы и послаб ления. А главное, они имеют право охотиться и рыбачить без особых ограничений — то есть вести исконный промысел. Пришлось собирать документы о том, что его прадеды, деды были коренными жителями этих мест. Дело его рассматривала целая комиссия. И признала его ительменом. Такая вот история.

А потом Володька стал собирать все, что касается истории языка, песен, фольклора, быта своего — теперь уже своего — народа.

Местные жители, многие из которых тоже были потомками камчадалов и казаков, перемешавшихся за века, дали ему прозвище «Володька-ительмен». Оно за ним и закрепилось.

Так назвали еще и потому, что у Светланиного деда, совсем старого ительмена, перехватил он бубен.

Научился шаманить, по-местному.

На прошлой неделе, как всегда перед началом сезона, состоялся национальный праздник — День первой рыбы. Хорошо они его отпраздновали. Выступили национальные ансамбли «Коритэв», «Пилона», «Лач». Показали выставку прикладного творчества. Прошли соревнования по быстроте разделки рыбы. И гонки на батах.

Он участвовал в гонках. И пришел первым.

Еще бы, с такой «Ямахой». С таким движком!

Но праздник отшумел. И пришло время собираться на реку. Ему как представителю коренного народа предоставлено право ловить рыбу на личное потребление. В этом году дали квоту — шестьсот килограммов.

Вот и собираются они сегодня на свой охотничий участок, который оставил им умерший шаман — дед Светланы. Теперь этот кусок берега реки и тайги — их. Наследие древнего рода ительменов.

Озеров поглядывает на изящную маленькую нахохлившуюся фигурку впереди. Любит его жена это дело. Наряжаться. Самый красивый у нее и национальный наряд. Любо-дорого поглядеть, когда она выйдет перед ним в новых торбасах и кухлянке. Улыбчивая, смешливая, черноволосая, плосколицая, свежая. Закурит трубочку. Да опрокинет рюмочку. И скажет, и споет в озорных частушках все, что взбредет в голову. Тем и взяла его, вдового. А почему выбрала она его, то одному богу Кутху известно. Значит, судьба такая. Чего же и заморачиваться, раз такое дело. Единственное, чего не хватает — наследника. Хочет она ребенка. Может, будет еще? Поживем!

Гудит мотор. Бежит навстречу река. Камчаткой называется эта большая холодная вода, текущая с белоснежных сопок вокруг.

Осень только началась, а на улице уже такой утренний бодрящий морозец, что без крика водой из реки и не умоешься. Воздух вокруг как-то особенно прозрачен.

На берегах и в протоках в воде лежат огромные бревна. Это лиственницы. Когда-то, после войны, здесь работали леспромхозы. Валили это крепчайшее, могучее дерево. И сплавляли бревна по реке. К морю. Глупые люди. Много бревен теряли. Разве может сравниться выгода от загубленного леса с тем, что дает река и тайга человеку. Теперь лиственницы нет. Исчезли и леспромхозы. А половина ценного леса утонула. Застряла в протоках и на островах.

— Ой, смотри, бревно шевелится! — обернула раскрасневшееся от морозца лицо к Володьке жена.

Озеров глянул на приближающуюся песчаную косу и увидел нечто белое, длинное, с хвостом. Это нечто, завидев и заслышав движущийся по воде бат, зашевелилось и как-то неуклюже начало перемещаться по песку к воде. Володька прибавил газку и через пару секунд понял, что это, судя по всему, лахтак — морской заяц. Так называют здешние люди нерпу.

«Только почему-то она прямо-таки белая?»

Они подходят еще ближе. И «белое бревно» перекатывается прямо в воду. Поднимает крутую волну, на которой подпрыгивает идущий на скорости металлический бат.

Идут вперед.

— Слушай! Откуда так несет, воняет тухлым мясом? — спрашивает Озеров жену, когда они проходят мимо очередного завала из бревен.

— Жначит, я тебе так шкажу. Это, похоже, с рецки несет! — отвечает ему жена, обводя черными глазами панораму берега.

— С рецки! Это я сам чую! — передразнивает ее Озеров. И направляет бат к центру, чтобы не сесть ненароком на прибрежные камни.

— Может, сценок какой утонул?

Они проходят еще с полкилометра и натыкаются на бурую медвежью тушу с отрубленными головой и лапами. Туша лежит в воде, зацепившись за корягу. И, естественно, разлагается.

Озеров, увидев это безобразие, разражается руганью:

— Вот мерзавцы! Кто ж это сделал? Ну, убили животное, так хоть бы закопали. Негодяи какие! Проклятые бракаши!

Жена, приложив платок ко рту и носу, замечает:

— Это не местные. Чужаки! Кана — дьяволы. Да поразит их кыхкыг.

Бат выходит на широкое течение реки и, рассекая встречную волну, которую поднимает ветер, начинает двигаться вдоль заросшего огромными деревьями леса.

На подходе к «местам боевой и трудовой славы» водный путь им пересекает плывущий по воде горностай. Длинное, гибкое тело, извиваясь, прибавляет ходу, когда чувствует приближение лодки.

Володька оборачивается и видит, как зверек достигает заросшего кустами берега. Отряхивается от воды. И шмыгает в кусты.

Озеров облегченно вздыхает.

Наконец из-за поворота реки Камчатки показывается и их база. Дощатый домик на берегу с надписью «Приют Астропилота». Рядом беседка.

Бат, описав широкую разворотную дугу, утыкается металлическим носом в песчаный берег. Светлана, размахивая широко расставленными руками, чтобы удержать равновесие, выбирается из лодки на берег. Чалит веревку за плотно вбитый в землю колышек.

Начинается разгрузка.

Жизнь продолжается. Вечером они сходят на близлежащую кормовину. Туда прилетят стаи уток. Добудут с десяток птиц. И зажарят их. А потом будут долго сидеть у костра. Ужинать. И говорить о простых и насущных вещах.