Иерусалим — вечный город. Отсюда, с вершины холма, где находится площадка для обзора и откуда начинаются все экскурсии, он хорошо виден. Серые кварталы древней цитадели, храмы, кладбища. Вниз по склону — Гефсиманский сад, золотые купола церквей и мечети Аль-Акса. Вкрапления зелени садов. И холмы.

Пестрая картина города — одновременно древнего и современного. Смесь культур, религий, обычаев, нравов, народов. Перекресток дорог. И перекресток веков.

Здесь, на вершине холма, уже с утра много автобусов. И Дубравин вместе с другими туристами и паломниками любуется достопримечательностями великого города.

В этой поездке он видел многое. Побывал в Назарете, где в пещере нашло приют Святое семейство. Стоял на месте, где добрый самаритянин спас иудея. «Ходил по воде» того моря, у которого проповедовал Иисус.

Но не только эти знаменитые места занимали его. Не давали покоя мысли. «Отчего так? — думал он, стоя у каменного парапета площадки в тени ветвистых вечнозеленых деревьев. — Ближний Восток — место, где зародились три религии. Иудаизм, христианство, ислам. И все проповедуют мир, согласие, любовь. А в итоге? На этой земле все время идут свары, войны, междоусобицы. Что делается не так? Вот вопрос, достойный своего решения!»

Но его размышления прервал зычный голос гида. Старый горбоносый иудей с нечесаной черной бородой громогласно звал их в автобус. Пора ехать к следующей достопримечательности.

В поездку эту по святым местам он сорвался как-то неожиданно для всех. Но вполне осознанно для себя. Как ищущий веру человек он знал, что существуют такие понятия, как умиротворение, покой в душе.

Но как их найти в разворошенной современной жизни? Откуда черпать уверенность в завтрашнем дне? Где источник мудрости?

У знакомых монахов и служителей церкви он почему-то ответов не нашел. Духовные книги, которые он буквально глотал, давали заряд на некоторое время. Но потом жизнь снова разрушала его логические построения. И ввергала в раздражение, страсти и, как следствие, конфликты. Так что когда он услыхал о том, что собирается группа для поездки по святым местам, то ни минуты не колебался. Надо ехать! Может быть, здесь, у истоков, он найдет то, что так давно ищет.

Первым его ощущением, когда он ступил на Землю обетованную, было изумление. Отчего? Да оттого, что далекое и туманное, опутанное мифами и легендами, казавшееся зыбким, стало простой и понятной реальностью. Вот тебе место, где родился Спаситель. Отмечено аляповатой звездой. Вот каменные ясли, куда Его положили, спеленав. А на этом камне Он стоял, проповедуя истину собравшемуся народу.

От такого голова идет кругом. И уже хочется самому войти в воды Геннисаретского озера. И искупаться в Иордане, где Его крестили.

Тем более что на берегу речки, в укромном месте, предприимчивые хозяева поставили раздевалки, а в воде и на берегу мостки и поручни. Иди купи белую расшитую рубаху до пят. Переодевайся. И шагом марш в ледяную в это время воду.

Что он и сделал. Трижды, памятуя имя Бога и перекрестившись, окунулся с головою…

В общем, эти десять дней в Израиле не прошли даром. Да и поездка была построена таким образом, что они как бы шаг за шагом двигались по местам земной жизни Христа.

Вот и сейчас — Гефсиманский сад удивил его величиной и толщиной масличных древ. Ему казалось, что это уже даже не живые деревья, а окаменевшие гигантские стволы-обрубки. Но, подойдя поближе, он увидел, что сквозь ржавую броню коры пробиваются наверху трогательные тонкие зеленые веточки, на концах которых живые цветки то ли голубоватого, то ли желтоватого цвета.

«Может быть, здесь, вот на этом самом месте, на лужайке, Спаситель молился!» — думал Александр, вышагивая по насыпной песчаной дорожке и разглядывая могучие стволы.

Впереди была Виа Долороса — крестный путь Христа. И посещение храма Гроба Господня, где находятся Голгофа и Кувуклия.

«Странный этот город Иерусалим! — снова думал он, шагая по узким каменным улочкам мимо бесконечных рядов с сувенирными лавками, развалов с фруктами, магазинов вперемежку с каменными мешками дворов и подъездов. — Здесь все сохраняется. Ничего не исчезает в реке времени. И в то же время нет ничего неизменного! Сам город не меняется веками. А вот люди и народы, живущие в нем, — да! Кого здесь только не было… Евреи, арабы, крестоносцы, христиане, мусульмане, палестинцы, сирийцы… Пестрая смесь языков, религий, обычаев, одежд. Все во всем».

Внизу — хасиды у Стены Плача. Наверху — мусульмане у мечети.

И скорбный путь Христа.

Виа Долороса идет от кордегардии, где Христа содержали и бичевали римские легионеры. Тоже чудо? Сохранилась.

— Вот у этого поворота Христос коснулся рукой камня. И с тех пор миллионы паломников делают здесь то же самое, — объяснил гид.

Дубравин смотрел на стену и видел очередное чудо. Миллионы ладоней продавили камень так, что на несколько сантиметров углубился в него отпечаток человеческой руки.

«Как такое может быть? Камень не вата. А на нем такая вмятина!»

В конце концов заповедными хитрыми тропами, мимо келий отшельников, отмеченных крестами на деревянных дверях, пробрались они на широкий двор. И остановились у кованых ворот.

Экскурсовод сказал, что надо подождать здесь, пока не явится привратник и не откроет храм.

Народ подваливал. Группами и поодиночке. Белые и черные. Желтые и арабы. Все христиане в священном трепете и нетерпении ждали явления ключника.

Гид сообщил, что ключи от храма держит много веков мусульманская семья. Потому что христианские церкви не доверяют друг другу. И постоянно враждуют. По любому поводу.

Наконец явился разудалый чернявый носатый молодой парень со связкой ключей. Распахнул ворота. И народ двинулся внутрь.

Величие, а главное, древность всего, что их окружало, потрясли. После солнца на улице в храме царил полумрак, и народ озирался вокруг, спрашивая друг друга:

— А где же пещера? Где Голгофа?

И удивлению не было границ, когда они увидели, что Голгофа вовсе не гора, а такой крупный, в несколько человеческих ростов камень.

— А вот плита, на которую, по преданию, положили тело Спасителя после того, как сняли его с креста!

«Ну, плита, может, громко сказано», — заметил про себя Дубравин. Но, как и все, приложился к святыне.

А святыни здесь вокруг везде. Что ни шаг вперед — ты обязательно оказываешься на месте, где происходило что-то важное.

Но еще больше, чем святыни, его удивили люди.

Оторвавшись от группы и пройдя чуть вперед, Александр наткнулся на боковой придел храма, в котором горели свечи и стояли, что-то напевая, католические священники.

Дубравин без задней мысли зашел к ним. Бритый морщинистый ксендз в шапочке с улыбкой приветствовал его на польском.

«Может, он думает, что единоверец забрел к ним помолиться?» — соображал Дубравин.

И потихоньку-полегоньку, перекрестившись пару раз на всякий случай, отвалил.

Он снова нашел своих. И все вместе они пристроились в хвост длинной очереди, стоящей в Кувуклию, где и находится Гроб Господень.

Очередь, состоявшая из паломников — женщин в платках и длинных юбках, бородатых мужчин с крестами, — двигалась медленно. Она то что-то запевала, то начинала бормотать.

Дубравин спросил у гида о том приделе, в котором только что побывал:

— Это только у католиков свой угол есть?

— Что вы! Весь храм и все его приделы, а также все раритеты разделены до последнего сантиметра между разными христианскими конфессиями, — охотно пояснил гид-провожатый. — Больше всех тут, конечно, захвачено греческой церковью. Оно и неудивительно — эта церковь самая старая. Но и армяне сзади к Кувуклии пристроили свой кусочек. И копты свою святыню расположили… И не дай бог, кто-то нарушит границы. Вот тут один из католической конфессии занес лестницу и хотел что-то поставить к иконе Божьей Матери. Но его так поперли, что еле ноги унес. А лестница так и осталась стоять. И стоит уже много лет. Все боятся ее трогать…

Медленно, но неуклонно, извиваясь и петляя по храму, народная очередь двигалась к Гробу Господню. Чем ближе святыня, тем больше было беспорядка. Кто-то лез вперед без очереди. Кто-то хитрил и пристраивался к впередистоящим.

Его группа двигалась сплоченно и чинно. В руках свечки, которые надо приложить к гробу. На лицах торжественность и умиление.

Вот уже виден и сам вход в святое место. Но там давка. Толпа напирала. Ее сдерживали. У входа в Кувуклию стоял здоровенный, богатырского телосложения молодой безбородый послушник в коричневой грубой рясе с распущенными кучерявыми волосами. Ноги его, обутые в грубые сандалии, были похожи на столбы. Из-под рясы, подпоясанной веревкой, выпирало могучее пузо.

Дубравин опытным взглядом бывшего борца оценил стать молодца килограммов в сто двадцать — сто тридцать.

Этот греческий послушник и регулировал движение народа. Своим очень своеобразным способом. Он повесил на двух стойках перед входом веревочку. И не давал напирающей толпе заходить за нее.

Когда масса заступала черту, послушник налетал на нее, выталкивая народ грудью, животом и выставленными локтями.

Толпа некоторое время робко жалась у веревочки. От нее отделялись люди и проходили, проскальзывали в пещеру, чтобы там приложиться ко Гробу.

Но сзади напирали. И цикл повторялся снова.

Дубравин видел, что этому Голиафу, как окрестил он про себя грека, нравится его работа. Более того, он чувствовал, что послушник «ноги как столбы, а руки как ноги» даже забавлялся этим, гордился своей силой.

И еще по выражению молодого лица он видел, что грек презирал их всех, стоящих в очереди. Презирал этих женщин в платочках, мужчин с опущенными долу глазами. И от этой безропотной покорности исполин наглел еще больше.

Когда Дубравину оставалось метров пять до входа, послушник в очередной раз налетел на народ, сминая женщин, стоящих впереди. При этом на молодом румяном лице его было прямо-таки написано: «Знайте свое место, букашки!»

Дубравин решил для себя: «Если толкнет меня — не потерплю. Заеду ему сначала правым крюком в челюсть. А потом прямым в солнечное сплетение. Попрет дальше — подсеку его передней подножкой».

Он выпрямился во весь рост. Расправил широченные плечи и смело с вызовом посмотрел прямо в глаза молодому греку.

Еще немного! Еще два человека впереди. Дубравин крепко сжал и разжал кисти рук, разминая их. Нацелился глазами в левую скулу грека. Ну…

В эти секунды, видимо, поняв, что мужик, который сейчас окажется рядом, вовсе не робкий паломник, молча и безропотно сносящий толчки и накаты, а крепкий боец, грек неожиданно повернулся. И… ушел куда-то вглубь храма.

Дубравин облегченно вздохнул: «Ну, спаси Господи! Пронесло!» И продолжил движение. Прошли минуты. А ничего не менялось. Очередь потихонечку двигалась. Никто не нарушал порядок. Люди цепочкой приближались ко входу в святыню. Крестились. Заходили. Выходили.

Похоже, послушник только создавал нервозную обстановку. Провоцировал конфликт. А без него общение со Христом намного проще и благообразнее.

Дубравин неторопливо, даже пропустив вперед себя двух женщин, прошел в Кувуклию.

Постоял, подождал, пока впереди стоящая женщина приложится ко Гробу и выйдет. Затем прошел в пещеру, где стоял каменный саркофаг с надвинутой на него гранитной или мраморной (он не понял) крышкой.

Вот и Гроб Господень.

Он встал на колени перед ним. И коснулся горячим лбом прохладного мрамора.

«Господи! — воззвал он. — Помоги найти свою дорогу к Тебе! Разреши сомнения и вопросы. Дай знак!»

Несколько секунд стоял он так коленопреклоненный у Гроба Господня. И чувствовал, как какая-то неведомая, но ясно ощутимая волна энергии, радости проникала в его уставшее сердце…

Обнадеженный и успокоенный, он вышел из Кувуклии. И прошел вглубь храма, разглядывая по ходу дела древние кружевные подсвечники, скорбные лики на иконах — все то, что за тысячелетия верующие люди ухитрились нанести сюда.

«По-видимому, они уверены в том, что все это потускневшее золото и серебро нужно Богу», — думал он, глядя на эти вещицы.

Вышел из полутьмы и прохлады храма во двор. А там уже стоял, дожидаясь свою группу, чудаковатый гид. Дубравин подошел к нему воодушевленный. И даже где-то обновленный свершенным паломничеством. И сказал:

— Как странно. А я столько лет представлял себе это место совсем другим. Не таким простым. И приземленным. А теперь вот увидел своими глазами то, что здесь было две тысячи лет назад.

На что гид ему ответствовал:

— Но так здесь было не всегда. В четвертом веке сюда, в Иеруса лим, приехала мать византийского императора Елена. Она провела своеобразное расследование. И определила, что где находилось во времена Иисуса. Вот по ее указаниям здесь и построили храм. С того времени это место и стало принимать паломников.

После посещения храма Гроба Господня их повезли на автобусе в Старый город. По дороге они дивились такой вот чужой, своеобразной, пестрой жизни.

Их привезли в магазин, где хитрые иудеи продавали туристам и паломникам освященные предметы: иконы, крестики, распятия, цепочки, ковчежцы.

Здесь Дубравин купил икону с вделанным в нее камешком. Якобы взятым с места казни Иисуса.

Сны в этой поездке, в жарком климате — томительные и яркие одновременно. И посещают его почти каждую ночь. Душно спать там, где солнце печет нещадно, а звезды так близки и манят, как в детстве.

Непрерывной чередой — эпизод за эпизодом, как в цветном кино — просматривает он какую-то чью-то непонятную жизнь. И задается вопросом: «Кто же заснял все это? И когда?»

Мальчик идет вдоль длинного строя солдат, одетых в зеленую форму. И строй этот нескончаем. И всё лица, лица, лица. Разные.

Впереди идет невысокий стройный человек в офицерском кителе. Он не видит его лица, но твердо знает, что это его отец. Когда он останавливается, чтобы сказать несколько слов очередному солдату, мальчик тоже останавливается, вытягивается из-за спины в кителе, чтобы слышать, о чем они говорят. И не упустить ни одного слова.

Он чувствует, что солдаты тоже имеют к нему интерес. И когда он отходит от них, удаляется, они тихими голосами переговариваются:

— Какой маленький!

— А разумный.

— И одет-то как! В простую солдатскую форму.

— Будто наш, чей-то сын.

И ему радостно. Он гордится, что солдаты, недавно только смотревшие смерти в лицо, принимают его за своего…

На берегу старая часовня. Недалеко старая мельница. Он силится, силится вспомнить, что связано с этим местом. И не может. Картина смазывается. Расплывается. Уходит. Чтобы смениться новой…

Удивленное лицо раненого солдата. Который лежит на постели после перевязки и щупает его одежду, чтобы убедиться, не сон ли это.