Черный полноприводный «Мерседес» класса S он с большим трудом и совсем немалыми сомнениями (удобно ли) припарковал на стоянке, что находилась внизу, примерно в километре от лавры. Времена переменились. Теперь к обители и на таком представительском авто не подъедешь. Отгородилась она длинными заборами, обставилась запрещающими знаками. Не то что два десятка лет назад, когда он посетил ее впервые. Пришлось идти пешочком. Вверх по ступенькам. Туда, где вздымались толстенные стены и башни этого монастыря-крепости.

Поднялся на вымощенную площадь перед воротами. И прямиком ко вновь отстроенным краснокирпичным палатам, на широких дверях которых написано: «Туризм. Экскурсии».

Просторное помещение было полно разнообразного народа. Можно и потеряться в толпе. Но он твердо знал, что ищет. Подошел к деревянной стойке, за которой сидела молодая волоокая девушка со смешливыми подвижными губами.

— Мне нужна некто Мария Михайловна Золотова. Ей звонили…

— А она вон там! — девушка «в платье из ситца» внимательно глянула на него очами и кивнула в сторону полузакрытой двери. Затем подумала несколько секунд и, подойдя к двери, предупредила:

— Мария Михайловна! Тут к вам пришли!

Через минуту появилась одетая «по-православному», то есть в длинную юбку и закрытую кофту, с платком на голове, невысокая женщина с ясным, простым русским лицом. Синие глаза ее были спокойны. И бездонны. Как у Мадонны.

— Здравствуйте! — Она приветливо улыбалась.

— Здравствуйте! Я Дубравин. Вам звонили. Из Москвы. Из епархии.

— Мы вас ждем! — напевно сказала она. — И готовы показать все, что вас интересует.

— Может быть, надо заказать экскурсию? — Дубравин как человек деловой привык к тому, что в этом мире все стоит денег. И рассчитывать «на милости от природы» ему нечего.

— Нет! Нет! Вы наш гость! Наш человек. И дорогому гостю не надо беспокоиться. Что бы вы хотели увидеть?

Собственно говоря, он и сам точно не знал, что бы он хотел увидеть. И конечно, рассказывать о том, что в путь его отправил необычный сон-видение, он тоже не станет. Еще засмеют! Поэтому Дубравин уклончиво ответил, что он уже был в лавре много лет назад. Неверующим человеком. А сейчас он хотел бы вспомнить забытое. Освежить впечатление.

Сон случился недавно. После Иерусалима. Он выходит из храма. А навстречу ему то ли движутся, то ли плывут по воздуху три благообразных старца. В монашеских сияющих одеждах. Невероятно высокие, по-юношески стройные. С живыми блестящими глазами. Они улыбаются. И эти улыбки несут ему неизъяснимую радость. И счастье.

Средний старец — самый высокий, с чистым узким лицом — устремляет на него свой удивительный, лучистый взгляд. И неожиданно произносит: «Просыпайся, Алеша! Пришло твое время. Пробудись!»

Второй — чернобородый, одетый в полуфелонь, расшитую яркими крестами, добавляет: «Бывает, мы что-то ищем далеко, а оно совсем рядом с нами!»

«Оборотись, сынок! — говорит третий — приземистый, с огненными глазами. — Посмотри! Ты уже был там! Только не увидел. Раскрой глаза!»

Мальчик, а это он сам, оборачивается и видит, что позади него не храм Гроба Господня, а большие открытые ворота.

«Боже мой! — думает он во сне, оглядывая эти высоченные стены, величественные белые надвратные башни, огромные деревянные ворота, взметнувшиеся ввысь колокольни с золочеными куполами, уютные дворики, величественные, с приглушенным светом, расписанные библейскими сюжетами стены и колонны… И узнает.

Троице-Сергиева лавра…

Дубравин приезжал туда, когда только перебрался из Казахстана в Россию. Там он увидел патриарха Пимена в великий праздник.

Пошел мелкий весенний дождь. Мария раскрыла смешной, почти детский разноцветный зонтик. И предложила ему спрятаться под него. Дубравин, понимая, что вдвоем под таким укрытием не выстоять, отказался. Понадеялся на свою черную плащевую куртку и такую же кепку с большим козырьком. Так мужественно и вошли они под дождем в открытые ворота лавры.

«Странно! — думал он, шагая рядом с гидом. — Тогда я искал свое место на Русской земле. Искал Родину. И здесь ощутил, что я дома. Теперь жизненная дорога снова привела меня сюда. Зачем? Наверное, чтобы продолжить этот путь. Но уже в другом измерении. Духовном!»

Намокшие скользкие камни мостовой вели их вперед. А Мария уже рассказывала об уникальной истории этого потаенного когда-то места, скрытой от чужих глаз, невидимой миру духовной жизни России.

Но это было давно. А теперь лавра полна людей. Зевак, паломников, туристов. И Дубравин недоумевал: «Где в этом муравейнике можно найти покой и гармонию? Ведь для этого нужны уединенное житие и тишина?»

Но потом поймал себя на этих осуждающих мыслях и пресек их: «Не суди, да не судим будешь! Может, все эти люди ищут того же, что и ты!»

Но мысли, назойливые и парадоксальные, не исчезали просто так. Они лезли, вползали, скользили в сознании.

— А теперь мы с вами посетим крипту, гробницу, расположенную в полуподвальном помещении храма.

Они свернули с дорожки к маленькой дверце. Спустились по ступенькам в подземелье Успенского собора. И оказались в особом маленьком храме. Кроме иконостаса здесь стояли две большие квадратные гробницы, где покоятся два патриарха. Но не они привлекли внимание Дубравина. А маленький рыжебородый монашек. Рядом с ним две тетки блеклого вида. Монах что-то вдохновенно говорил. Дубравин прислушался.

— Монастырь — это тот самый, можно сказать, рай на земле, который мы вечно ищем!

«Ну-ну! Может, оно и так! А может, и не совсем!» — думал Александр.

На паперти храма толпился народ. В основном туристы. Дубравин, как и полагается, снял, несмотря на дождь, кепку и широко перекрестился при входе. После этого переступил порог. И оказался в мире икон. Сколько же их здесь? Множество! И со всех взирали на него суровые и печальные лики святых Божьих угодников.

Внутри тоже было полно народу. Яблоку негде упасть. Как на базаре. Он даже слегка растерялся. Куда двигаться?

Но его провожатая твердо знала, куда им надо. К главной святыне. И лавируя, они наконец подобрались к ней.

Он увидел стеклянный куб, в котором стоял потемневший от времени деревянный гроб. Вернее, узенький, длинный гробик, в котором когда-то покоилось тело святого. Стекло бликовало. И Дубравин наклонился ниже. Пригляделся. Одна из боковых досок словно щерилась обгрызенным краем.

Дубравин потихоньку спросил Марию:

— А что это он так выглядит? Весь верхний край как будто обгрызен бобрами?

Она также тихо, с легкой улыбкой на устах ответила:

— Это паломники.

— ???

— Когда гроб преподобного Сергия стоял не под стеклом, паломники, которые прикладывались к нему, чтобы поцеловать, потихоньку грызли дерево…

— Зачем? — удивился Александр.

— Чтобы забрать с собою частичку святого дерева.

«Вот оно что! Но разве вера и благодать в дереве?

В вещах? Это же дело души! Странно все это».

Они пошли дальше путешествовать по лавре. И Мария, все более воодушевляясь, рассказывала о жизни святого. Голос ее звенел.

Дубравин, конечно, читал Житие Сергия Радонежского. Но ее рассказ сильно отличался от прочитанного. Это был рассказ не о лубочном отлакированном образе. А о живом, страдавшем, боровшемся, активном человеке. И по мере того, как картина жизни святого Сергия разворачивалась перед ним во всех цветах, гость чувствовал какой-то прилив энергии — желание жить, любить и подражать ему.

«Нет, не в том правда Сергия, что он скрылся в лесах, чтобы духовно расти самому и спасать собственную душу. А в том, что он, уже совершенный христианин и человек, стремился изменить окружающий, совсем не благостный мир. Ведь Сергий не прятался от мира, хотя и был монахом. По сути своей он был творцом новой жизни. Учредил на Руси общежительные монастыри. Раньше монахи жили каждый сам по себе. Своим хозяйством. Собирались только на молитвы да на праздники. И монастыри назывались особножительными. Те, что побогаче, жили за счет принесенного с собою богатства. Другие работали. Или собирали милостыню. И монастыри были местом неравенства. Сергий совершил переворот. Революцию. Все стало общим. Личного не стало. Все стали трудиться. Исполнять послушания. Монастыри стали жить своим трудом. И их общины были той силою, которая помогала государству осваивать новые земли. А также оборонять пределы.

Россия начинала колонизировать Север и Сибирь с их помощью.

Кроме того, святой активно участвовал в жизни страны, народа. Не раз мирил князей во время великих междоусобиц.

А борьба с татарами? Ведь он придал борьбе за свободу еще и особый, религиозный смысл. Борьбы христиан с басурманами».

И чем больше Дубравин узнавал о простой и безыскусной жизни этого удивительного человека, тем больше понимал, что нашел наконец тот идеал, к которому стремился.

Ему казалось, что он долго блуждал по каким-то зарослям и кривым тропинкам. И вот теперь вышел на широкую светлую дорогу.

«Как странно, — думал он, словно споря с тем монашком, которого встретил в крипте, — не тихим раем является лавра, а местом трудов и борьбы. Не было у Сергия никаких наставников, менторов. Он сам торил свою тропу. И вел за собой других. Вот человек, который может быть примером».

Но здесь, в лавре, его ждало не только это открытие. На обратном пути к воротам он заметил церковную книжную лавку.

Решил зайти. Взгляд привычно скользил по корешкам разноцветных альбомов, названиям серьезных книг. И вдруг уперся! Не в житие. Не в Евангелие. Не в икону. А во что-то важное, зацепившее его изнутри. Маленькая такая рыжая книжица размером с хороший блокнот для записей. Дубравин взял ее с полки. Машинально повернул. И прочитал название. «Добротолюбие»! Глянул в аннотацию на обложке: «Настоящий труд — избранное из пяти томов “Добротолюбия”. Составлен настоятелем Казанско-Богородицкого мужского монастыря в г. Харбине архимандритом Ювеналием».

Открыл на первой попавшейся странице. Прочел первую фразу. И… уже не мог оторваться:

«Надобно стараться иметь ум в безмолвии. Как глаз, который в непременном движении, то вертится в стороны, то обращается часто вверх и вниз, не может ясно видеть того, что перед ним, а напротив того, если хочешь сделать, чтобы зрение его было ясно, надобно устремить взор на один видимый предмет; так и ум человеческий, если развлечен тысячами мирских забот, не может ясно усматривать истину.

Из писем Василия Великого к Григорию Богослову».

«Понятно, к чему надо стремиться. Ведь беспокойные мысли мешают нам, не дают жить в душевном мире и радости. Но где же путь? Он должен быть здесь. Иначе зачем я сюда ехал?»

Он листает, листает белые страницы. Мелькают имена великих святых. Тех, кто жил за тысячи лет до нас, так же, как и один из основателей монашества Василий Великий.

И в разделе «Молитва Иисуса» Дубравин наконец находит то, что надо.

Святитель Григорий Палама, архиепископ Солунский:

«Чаще надлежит поминать в молитве имя Божие, чем вдыхать воздух!»

«Премногое множество было таких, которые, живя в миру, всецело были преданы умной (Иисусовой) молитве, как уверяют исторические о них записи».

Ему вторит преподобный Иоанн Лествичник:

«Память Иисусова да срастится с дыханием твоим, и тогда познаешь ты пользу безмолвия».

И наконец, преподобный Григорий Синаит:

«С утра понудь ум твой сойти из головы в сердце и держи его в нем и непрестанно взывай умно и душевно: “Господи Иисусе Христе, помилуй мя!” И от себя Дубравин добавил: «Помилуй мя, грешного!»

Все. Круг замкнулся.

Мария, его сопровождающая, словно продолжая какой-то прерванный с кем-то разговор, взглянула в книгу, которую он бережно держал в руке, и сказала:

— Да, это они говорят о практике исихазма. Древняя традиция. Суть ее проста: человек повторяет Иисусову молитву. И вытесняет мысли, достигая таким образом внутренней тишины. Ведь в переводе с греческого «исихазм» значит «спокойствие, тишина». Наш Сергий Радонежский и был великим исихастом! И всегда творил про себя Иисусову молитву!

«Так вот какой ключ я искал у гроба и у раки с мощами!»

Вечером, прочитав несколько глав новой книги, он прилег на кровать. И уже закрыв глаза, начал про себя читать раз за разом Иисусову молитву.

Но упорные, назойливые мысли все не уходили. Сбивали с нужного настроя. Прошло с полчаса усилий, сосредоточения, пока наконец он не почувствовал первый результат. Шум, разноголосица начали отходить на задний план. Ум прояснялся. Молитва и тишина слились вместе, образовав какую-то сладостную благодать, которая медленно заливала его сердце и душу.

Впервые за много дней он уснул с тихой улыбкой на лице.