Глава 3,
в которой хазары выступают в поход, а их полководцу Силкер-тархану являются знамения
Стонала земля под копытами сильных коней, звенело оружие... Хазарское воинство вторглось в земли полян. Где и завязло...
Великий и непобедимый Силкер-тархан ходил взад-вперед в шатре из белого войлока, не находя себе места. Вот уже два раза по десять дней шло его войско — скрипели телеги, ревели боевые слоны, ржали кони. И за все эти дни не было ни одной битвы, тысячи входили в земли недруга, как нож входит в масло. Но бескровное продвижение вовсе не радовало Силкер-тархана, напротив, вселяло тревогу. Куда делись поляне, их скотина, их скарб, их запасы? Эти вопросы не давали покоя полководцу. Войско идет двадцать дней, а продовольствие пополнять негде. В некоторых сотнях уже, по слухам, начинают собирать съедобные коренья. Это значит, скоро воины станут роптать. И еще эти боевые слоны...
Если бы не слоны, Силкер-тархан не столь бы печалился. Проклятые твари совсем извели полководца! Они были постоянно голодны и жрали все подряд — зазевавшихся воинов с лошадьми в том числе. А Умар, этот ничтожнейший из людишек, вместо того чтобы усмирять огромных зверей и внушать им уважение к непобедимым воинам, валялся, упившись кумысом.
Чавала-бай, который должен был пойти вместе с войском, остался в Каганате. Всемогущему беку так понравились задушевные песни Чавала-бая и его соплеменников, так пришлись по сердцу веселые танцы смуглых женщин, что всемогущий бек решил: пусть Силкер-тархан отправляется в поход с одним Умаром. (И настрого приказал, чтобы слоны вернулись из похода в целости и невредимости!) А сам загулял.
«Ай-нэ-нэ-нэ-нэ-нэ», — до сих пор звучало в ушах Силкер-тархана. До сих пор перед глазами стояли соблазнительницы, танцующие незнакомый танец, от которого кровь вскипает в жилах.
«Беда, — ворчал тархан, меряя шагами юрту, — вино и кумыс нашему беку заменили разум».
На пути тысяч попадались селения, ворота их были открыты, а рядом со створками стояли мужики в волчьих шкурах и поясным поклоном приветствовали хазар. Славянин Кукша, пришедший к Величайшему, сдержал обещание — его лютичи и впрямь отомкнули запоры. Только какой в том прок? За городьбами не то что людинов, и псов-то не было. Лютичи говорили, ушли-де поляне. Силкер-тархан и сам понимал, что ушли, не забрали же их злобные духи. А вот куда ушли, про то лютичи не ведали. Опускали взоры и мычали: наше дело маленькое, нам сказали, мы открыли, а про то, чтобы дознаваться, куда народ ховается, не сказали, мы и не дознавались.
Если бы поляне просто ушли, оставив на разграбление селения, это было бы еще полбеды. Так ведь они ушли со всем скарбом, скотиной и домашней птицей. Вымели все подчистую, клока сена не оставили. А войску-то добычу подавай, и кормить его надо. А где брать провиант и серебро-злато, как не у побежденных?
Полог юрты отодвинулся, и в шатер вошел Арачын. Воин тут же опустился на колени и стал молча ожидать, когда Силкер-тархан заговорит с ним. Сотник Яростных явился без зова, что говорило о крайних обстоятельствах.
Силкер-тархан уставился на Арачына единственным глазом:
— Говори!
— Пусть руки твои, не зная устали, разят врагов, пусть сердце твое бьется до девяноста девяти лет, пусть твои жены толстеют, пусть стада твои будут неисчислимы...
Арачын мог бы до заката рассыпаться в благих пожеланиях, если бы Силкер-тархан не остановил его властным жестом:
— Пусть удача сопутствует тебе! Говори, что за весть ты принес.
— На нас напали, Непобедимый, — гневным голосом проговорил сотник.
Глаз Силкер-тархана вспыхнул — наконец-то появился враг. Враг — спасение для войска.
— Кто напал на вас?
— Тысяча Ирсубая стоит недалеко от леса, — принялся объяснять сотник, — ты знаешь, Непобедимый, как прозорлив Ирсубай, как хорошо он умеет выбирать места для стоянки...
В поход отправились всего пять тысяч воинов — для славян и этого довольно. Чтобы взять их столицу Куяб — обыкновенную деревню, — не требуется великое войско. Каждый темник отобрал из десяти тысяч одну и возглавил ее.
— Я не спрашиваю, где тысяча Ирсубая, я спрашиваю, кто на вас напал.
— Когда настала ночь и доблестные воины заснули, и только караульные зорко несли стражу...
— Кто на вас напал?! — выходя из себя, прорычал тархан. — Говори, если не хочешь лишиться языка!
Арачын побелел и затараторил:
— Мы не видели, Непобедимый, свет наших костров не мог разогнать сгустившуюся мглу. Наших воинов посекли около сотни... Ирсубай думает, что на него напали злобные духи, иначе почему наши острые сабли и меткие стрелы не поразили ни одного? Только одного старика дряхлого поймали. Ирсубай думает, что старик этот шаман, и его следует предать мучительной смерти.
Силкер-тархан вновь принялся ходить по шатру.
— Убирайся, — наконец приказал полководец, — и передай Ирсубаю, что я недоволен! И еще скажи, что, если с головы старика упадет хоть один волос, Ирсубай тяжко пожалеет, что родился на свет.
Когда Арачын скрылся за пологом, Силкер-тархан тяжело опустился на белый войлок и наполнил пиалу кумысом. Погруженный в тяжкие думы, долго он сидел недвижим, прислушиваясь к шепоту ветра.
* * *
Доказал Жердь, кто голова в Партизанке, а кто язык бескостный, делом доказал. Пока Угрим разговоры разговаривал, Жердь собрал дружков-ватажников, да и двинул на хазар лесными тропами. Ушел из веси тайно, не испросив дозволения. Угрим, небось, всех собак на него спустил, небось, и отца и матерь недобрым словцом помянул. Пущай... Жердю бояться нечего — победителей не судят. А таких, как он, и подавно — своей крови ватажники не пролили, лишь во вражьей изгваздались! Впрочем, все же одного бойца недосчитались — Булыгу. Ну, да не велика потеря — старик дряхлый. И взял-то его Жердь лишь из уважения к сединам. Хотел дед помереть в сече, вот и помер. Стало быть, и не потеря вовсе.
Недаром ватажники чернили золой белые рубахи и лица да обувались в заячьи поршни. Подобрались невидимо-неслышно, порезали сонных хазар, да и в лес, к схронам, загодя заготовленным. Отсиделись пару денечков и в Партизанку двинули. Ушла ватага Жердева из-под самого хазарского носа, ворог только зубами клацнул.
Радовался Жердь, хвалился. И перед ватажниками, и перед другими, кто не был с ним, а сидел в Партизанке. После вылазки сильно авторитет его вырос. Людины к нему за советом шли, и за судом, и так, бражки попить. Угрим волком смотрел, а сделать ничего не мог. Потому — поляне доблесть и удачу ценят. А того и другого у Жердя было в избытке. Доказал он! Угрим же как был ковалем, так и остался. Не верховодить ему над ратью. Жердь верховодить будет, так боги рассудили.
* * *
С колодкой на шее Булыга валялся меж телег на хозяйственном дворе. Веревка больно врезалась в запястья, и старик жалобно скулил, но до него никому не было дела. Кто-то грыз баранью кость, кто-то вострил саблю, кто-то выл заунывную хазарскую песнь, кто-то бранился степным матом, кто-то чистил лошадь, кто-то справлял нужду, а несколько воинов прикладывались к фляге, найденной за пазухой у Булыги, передавали ее друг другу и нахваливали напиток... И так они радовались дармовому пойлу, что остальные тоже к ним присоединились — справные хазарские вой должны делиться со товарищами, особливо тем делиться, что досталось на халяву.
Воинский стан жил своей жизнью, и в этой жизни места для Булыги не было. Зато вполне могло найтись для Азея... И Азей появился, будто бабочка из куколки.
Действие снадобья, коим каждое утро натирался Булыга, закончилось, и лицо старика претерпело сильные изменения. Сперва двинулась в исходное положение челюсть, за ней нависший над всем остальным тяжелый лоб сел на положенное место, свернутый набок нос пополз в природой предусмотренное место, брови, сложенные крыльями подстреленной птицы, распрямились, и, наконец, губы, расплющенные в две коровьи лепешки, обрели естественные очертания. Изменение внешности сопровождалось душераздирающим скрежетом костей и стонами.
Хазары забеспокоились.
— Ой-йо, Хаан, не иначе демон смерти вселился в раба!
— Ты что, Астай? Разве не знаешь, что нельзя упоминать демона смерти, ты навлечешь беду на всех нас!
— Тебе следует сломать хребет, Астай. Упомянуть демона смерти, мыслимое ли дело?
— Теперь не будет нам удачи, Астай. Ой-йе, что же ты наделал, зачем сказал «демон смерти»?
Булыга извивался, хрипел, выбрасывал пену изо рта, как загнанная лошадь.
— Может, отрезать ему голову, что скажешь, Хаан?
— Скажу, чтобы ты молчал, Астай. Твой поганый язык доведет до беды.
— Ты, Астай, верно, хочешь, чтобы Силкер-тархан свернул нам всем шеи. Разве тебе не известно, что старика на закате надлежит доставить в прекрасную белую юрту великого тархана?
Мало-помалу корчи отпустили Булыгу, и пред хазарскими взорами предстал вполне обыкновенный старикашка, каким несть числа на белом свете. Ничем не примечательный, с жиденькой бороденкой, со страхом в глазах.
— Ой-йо, Хаан, демон смерти утащил раба и дал нам другого.
— Теперь ты, Сайыт, упомянул того, чье имя под запретом! Ты глупый баран, Сайыт!
— Ой-йо, Силкер-тархан не простит нам пропажу раба.
Хаан взглянул на Астая и... от неожиданности закричал — вместо старого знакомца перед ним кривил гнусную физиономию НЕКТО. Этот НЕКТО ничем не напоминал красавца Астая — ни горбатой спиной, ни скособоченным носом, ни глазами, вылезающими из орбит, ни трясущимися руками, ни слюнкой, сбегающей с нижней выпяченной губы.
— Раба не простят нам пропажу, — заплетающимся языком подтвердил Астай, — тархан Силкер больно злой, как собака, ар-р-р-р...
Хаан хотел окоротить наглеца, чтобы не смел сравнивать великого полководца с низким четвероногим, но вместо гневной речи выдал:
— Не-е-е, Астай говорит плохо, очень не злой тархан Силкер, много хорошего делать...
«Астай виноват, — думал Хаан, пытаясь обуздать свой язык, — зачем демона помянул...»
— Твой лицо сильно некрасивый, — прохрипел в самое ухо тот, кто раньше был Сайытом, — ой-йо, лицо-лошадь. Твой ног зачем коленком вперед?
— Твой язык пусть за себя говорит, за меня не говорит, да? Сам некрасивый ты, — ответил Хаан, не понимая, почему коверкает могучий и прекрасный хазарский язык, — слюнь твой течет сильно, рук твой, ой-йо, как лап курицын. Зачем на карачках твой туша стоит?
Те, кто прикладывался к Булыгиной фляге, а таковых в общей сложности набрался весь десяток Хаана, выглядели неважно. Булыга, он же Азей, злорадно хихикал и мысленно потирал руки. Зелье следовало втирать, втирать, а не заглатывать. Что с того, что запах у него приятственный и вкус как у меда. Кому и ослиная моча — мед, зависит от вкуса и привычки. Коли морду отварчиком натрешь, то ее судорогой сперва подернет, а потом так перекорежит, что мама не узнает. Если же в нутро отвар залить, тут не только морду перекосит, тут все на свете вверх тормашками встанет. И язык у того, кто отхлебнет зелья, тож так изогнется, что и не враз поймешь, о чем речь идет.
С плохо скрываемой радостью Азей наблюдал за своими пленителями и не заметил, как свечерело.
— Твоя сильно забыла, тархан Силкер звать хотел.
— Ой-йо, раб к Силкер вести.
— Моя вести, твоя вести, ой-йо, Силкер-тархан, грозный тархан...
Те хазары, кто стоял на ногах, скривив шеи и пуская слюни, окружили Азея плотным кольцом. Те, что на четвереньках, встали вторым рядом, дергая головой и рыгая. Пинком старика заставили подняться, Хаан трясущимися руками принялся разматывать аркан.
— Раб в колодка, — проблеял кто-то из воинов, — аркан зачем нужен?
Хаан так вылупился на вопрошавшего, что Азею подумалось: вот-вот глаза вывалятся.
— Утащить прежний раб, — затрясся Хаан, — этот не утащить.
— Твой мудрость велик.
Аркан захлестнулся под самым подбородком, который почти лежал на колодке, Хаан потянул, и Азей поплелся вслед за хазарином.
Хромые, кособокие, горбатые, в дурно пахнущих портах, хазарские вой пошли, поползли, побежали на четвереньках за десятником Хааном. Силкер-тархан велел десятке Хаана не спускать глаз с раба, и вой не спускали. Десять пар выпученных глаз сверлили Азея...
* * *
Силкер-тархан не боялся смерти, Силкер-тархан боялся позора. Смерть — пустяк. Сабля чирк — и нет тебя. А позор, он на века... Разве мог думать одноглазый полководец, что однажды позор сам явится в его юрту и будет одет как хазарский десятник... Его, Силкер-тархана, десятник! Видно, под злосчастной звездой родился тархан, раз увидел такое.
— Твоя, тархан Силкер, раба пришел. — Позор осмелился раскрыть рот, позор брызгал слюной и рыгал, позор вонял, как не воняет козел после долгой зимы, позор чесался, как шелудивый пес, и таращил глаза, как жаба, позор с треском портил воздух, позор икал, позор вытирал рукавом кольчуги сопли, позор натужно зевал, позор дергал шеей... Ой-йо, за что Всемогущий Тенгри дозволил увидеть такое? Или Всемогущий Тенгри дает знак? Как истолковать его?
Таких, как Хаан, толпилось еще девять у прекрасной белой юрты, тархан видел, тархан осторожно отодвинул полог и выглянул наружу. Куда катится Каганат, если его лучшие воины превращаются в ТАКОЕ?
Единственно верное решение пришло внезапно, как всегда приходит единственно верное решение. Гнев Силкер-тархана сотряс войлочные стены великолепной белой юрты.
— Убейте их всех, — крикнул он своим Яростным, — это не воины, это позор!
Сразу же на душе полегчало. Все правильно. Если Хаан дожил до такого унижения, значит, ему пора к предкам. Два телохранителя, стоявшие у входа, бросились к Хаану и утащили его. Снаружи донеслись крики, много криков. Тархан усмехнулся — у него отлегло от сердца. Так будет с каждым, кто осмелится потерять человечье обличье, кто пьянством и разгулом доведет себя до того же, до чего себя довел Хаан. Тархан решил!
Но почему Хаан превратился в скотину, когда доблестное хазарское войско вторглось в земли врага? Он мог бы потерять человеческий облик до или после. Догадка обожгла Силкер-тархана, и от нее лоб одноглазого полководца покрылся испариной. Не нужна хазарам эта дикая сторона с ее лесами и полями, топями и неудобями, не нужна, и все тут. Здесь под каждой корягой или нечисть сидит, или гадюка, или яма ловчая выкопана, или, на худой конец, куча навалена. А комарье... Разве может быть такое комарье? Все войско чешется! А дожди... Как развезет — войско в грязище утопает... Возвращаться надо, вот какая догадка посетила тархана. Возвращаться, пока возможно, пока кости целы! Это враги Каганата нашептали Обадии идти на Полянщину. Что для полянина хорошо, хазарину — смерть!
Силкер-тархан осушил пиалу кумыса, по очереди сложил в кулак пальцы сперва на правой руке, потом на левой, и еще раз так, и еще — досчитал до девяноста девяти. Невозможно, никак невозможно. За такую самодеятельность Величайший с живого кожу снимет.
Взгляд Силкер-тархана упал на ничтожного старикашку, распростертого на полу юрты, и надежда вернулась к полководцу, а с ней — уверенность. Полководец поманил толмача, который достался ему от бывшего куябского князя Истомы. Ловкач подполз к полководцу и с собачьей преданностью уставился в глаза.
— Пусть этот старец расскажет все, что знает, иначе я прикажу вытянуть из него жилы.
Ловкач перевел, и старик что-то затараторил.
— Он говорит, что сдался твоим добрым воинам по своей воле.
— Спроси, почему он это сделал.
— Он говорит, господин, что служит Отцу Горечи, что он не славянин, а лютич, и пришел к тебе, чтобы раскрыть козни сиволапых.
Тархан задумался:
— Опять лютич... Может, хоть от этого будет толк.
Когда старик закончил свой рассказ, сердце тархана возрадовалось. Он велел позвать Кукшу, и тот подтвердил, что старик и впрямь его человек. Значит, Азей сказал правду. Что ж, скоро хазарские клинки умоются вражеской кровью. И это хорошо!
* * *
Пьянь подзаборная, ишак безмозглый — муженек ее и не думал вести себя как человек. Выскочила за чурку, дура, теперь мучайся! Светка готова была задушить Умара собственными руками, вернее, одной рукой, потому что другой с удовольствием прикончила бы Вишвамитру. Это ж надо, алкаша к пойлу приставить! Умнее ничего придумать не мог, старый хрыч. А чего ему? Знай себе сидит целыми днями, раскачивается да «ом-м-м-м» тянет. А Умар-то не просыхает... И видения ему все — то шайтан, то бабы в исподнем, то джинн, то слон в яблоках... Убила бы гада.
Светка бродила по шумному итильскому базару, приценивалась, торговалась. Покупала снедь, чтобы кормить непутевого муженька. Вдруг ее кто-то крепко схватил за локоть. Светка резко обернулась. Перед ней стоял не кто иной, как Николай Петрович Кукшин — ее кошмар двадцатого века.
— Не ори, — под ребра кольнуло острие кинжала. Светка испуганно закивала, и Кукша потащил ее прочь с базара.
— Не ждала, девочка, что свидимся? Вишь, как оно бывает. — Кукша толкнул ее, и Светка налетела спиной на стену дома.
— Ты же...
Вокруг сновали люди, но никому не было дела до чужестранца и какой-то девки.
— Подвела ты нас тогда под монастырь, сука, все братство в Буграх повязали, — надвинулся Кукша. — Давно я за тобой приглядываю.
— Что, убьешь?
Кукша неприятно засмеялся:
— Сперва хотел, едва удержался... Уж больно насолила ты мне. А потом решил, помнишь, как в мультике про Маугли — мы с тобой одной крови, ты и я. Ты такая же, девочка, только дай развернуться — понатворишь делов. Да и понатворила уже. Я тут мозгами пораскинул: ты Умара надоумила в халифы податься, ты, больше некому. Ты ж исторична. Рассчитала все, легенду исторически грамотную придумала. А он, вишь какое дело, слонов на Русь, пардон, на Полянщину привел. Ты хоть понимаешь, что такое слон в восьмом веке, да на Полянщине? Это же оружие массового уничтожения!
— Зачем пришел?
— Правильный вопрос, девочка, своевременный. Затем пришел, что Умар твой, муженек ненаглядный, своими слонами мне поперек горла встал. А тот, кто мне поперек горла, долго не живет, сама знаешь. Вишь, беда-то какая, обласкал Величайший Умара, сказал, что его вместо меня, вместо достойнейшего, каганом славянским сделает. Хоть и маешься ты с басурманином своим, а думаю, прикипела. Так уж баба устроена: чем плоше мужик, тем дороже. Вот и сделай, как велю. Тогда Умар жив останется.
Светка знала, что за тип Кукша — ему человека зарезать, что муху раздавить.
— Что делать надо?
— Это другое дело. На вот. — Он протянул Светке кожаный мешочек с порошком. — Подмешаешь в кумыс, который Умар слонам дает.
— Что это?
Кукша опять засмеялся:
— Или слоны подохнут, или Умар. Выбирать тебе. Светка брезгливо взяла мешочек, спрятала за отворотом халата.
— Я подсыплю в кумыс, ты ведь этого хочешь. — Кукша кивнул. — Но если с Умаром что-нибудь случится...
— Ой боюсь, боюсь, — замахал руками Кукша. — Да ничего с дураком твоим не случится. Кому он нужен без слонов-то?
Светка отпихнула Кукшу и пошла прочь.
— На рассвете! — крикнул он ей вслед.
* * *
Кукша не собирался убивать слонов. Любитель дешевых трюков, он задумал другое. Твари должны взбеситься и, потоптав десяток-другой хазар, пасть смертью храбрых под ударами обозленных воев. Авторитет Умара после такого слоновьего поведения сильно пошатнется. Силкер-тархан и через него сам величайший поймут, кто есть кто. Слонов привести — ума много не надо, а вот заставить их служить как следует... А раз Умар не заставил, какой же из него славянский каган, он и славян не удержит. Тогда все поймут, что только он, Кукша, держит свое слово. Сказал, ворота откроют — ворота открыли. Сказал, беспрепятственно хазары пройдут по Полянщине — так и вышло. Кукшу наградят, а Умара, пустобреха такого, предадут мучительной смерти.
Ради высокой идеи Кукша не пожалел таблеток LSD, прихваченных в двадцатом веке. Растолок их и вручил порошок Светке. Слоны от этого зелья должны совершенно спятить...
* * *
Умар не мог больше держаться. Этот запах! Ах, как пахнет кумыс на рассвете, как благоухает, как веселит душу. Разве глупые ушастые твари заслуживают напитка богов? Он напоил двух слонов и приложился сам. И плевать на Абаль, пусть орет, что не мужик. Еще какой мужик! Захотел — выпил. Захотел — не выпил.
Обычно после того, как Умар выпивал кумыса, к нему являлись духи, люди, облака, юрты, коряги, лошади, овцы, верблюды... Гости являлись по одному и группами. Вели ученые богословские беседы, дрались между собой. Иногда он слышал голоса. Иногда видел себя со стороны. Порой видел землю с высоты птичьего полета.
Но сегодня с ним происходило что-то действительно странное. Умар взглянул на слона и тут же понял, что превратился в слона. Нет — всегда был слоном. И папа был слоном, и мама слоном, в смысле слонихой...
Умар затрубил, радуясь открытию, и пошевелил ушами, отгоняя докучливых слепней.
А над слоновьим загоном тянулся журавлиный клин, и два слона, задрав головы, неотрывно смотрели на больших белых птиц...
* * *
Одна радость осталась у Абдульмухаймина, бывшего начальника стражей каравана, — сладкий утренний сон. Без тревог и сновидений. Но, похоже, и последнего лишили Абдульмухаймина злобные духи пустыни. Хотя откуда им взяться, духам пустыни, на Полянщине?!
— Ситой, ситой, — заорал с соседнего слона парень из африканской глубинки, — совсим ишак умом стал? Совсим умом дурак?
Абдульмухаймин проснулся и сразу понял, в чем дело.
Слон парня потерял разум, проломил жерди загона и попер по направлению к лесу. И все ему было нипочем: затаптывал юрты, воинов, лошадей и наложниц, что принадлежали хазарским воинам. По мере продвижения животного к заветной цели все чаще звучали истошные вопли и проклятия.
Слон Абдульмухаймина тоже вскоре потерял разум и бросился в лес, но перед этим с ловкостью обезьяны на него забрался Умар и принялся трубить, как трубят слоны.
— Стой, верблюжья моча, — орал бедуин.
Но злобные духи пустыни, перебравшиеся на Полянщину, видно, сводили с бывшим начальником стражей счеты.
Вскоре Абдульмухаймин с Умаром оказались в лесу...
* * *
Хазарин без коня, если он без коня долго, — птица со сломанным крылом. Силкер-тархан знал это. Хазарин без коня, если он без коня долго, — лук со спущенной тетивой. Силкер-тархан знал это. Хазарин без коня, если он без коня долго, — ветер, залетевший в пещеру. Силкер-тархан знал это.
Но знал он и то, что конница по лесу не пройдет, а поляне скрывались как раз в лесах! Тропы, про которые поведал Азей, — для пеших, не для конных, старик сказал, что тропы вьются через буреломы и дрегвы, какая уж тут конница... Азей взялся провести хазар к партизанскому стану. Азей поклялся страшной клятвой выполнить обещание. И Силкер-тархан поверил в его верность. Силкер-тархан видел человека насквозь своим единственным глазом. Силкер-тархан понял, что Азей не лжет. Но хазарину скучно без коня, душа тоскует.
Воины возропщут, когда узнают, что им уготовил их полководец. Что за дикая страна, что за дикое время?
Скрепя сердце Силкер-тархан призвал в прекрасную белую юрту Ирсубая.
— Велю тебе следовать с твоими доблестными воинами за моим человеком, — сказал Силкер-тархан.
И Ирсубай, прижав руку к сердцу, ответил:
— Твой приказ священен, непобедимый.
— Твои воины пойдут пешими, — сказал Силкер-тархан, сверля глазом Ирсубая, выискивая признаки неповиновения.
Но Ирсубай, прижав руку к сердцу, вновь ответил:
— Твой приказ священен, непобедимый.
— Ты возьмешь то, что сокрыто в листве, — селение полян, в котором эти глупцы надеются укрыться от моего гнева. — Силкер-тархан махнул рукой, чтобы Ирсубай удалился.
Темник попятился и скрылся за пологом юрты. И когда полог перестал колыхаться, Силкер-тархан позвал Арачына — верного сотника Яростных.
— Если он предаст меня, убей, — сказал тархан.
— Твой приказ священен, — ответил сотник.
* * *
Молодки, среди которых затесалась Купавка, закатав подолы до самых ягодиц, полоскали белье в неглубокой лесной речушке. Недалече прохаживался Бык, приставленный к бабьей стайке в качестве охранника, и пялился на задранные к Хорсу-солнышку белые сдобные зады, пускал слюни, вздыхал, краснел и, то и дело отмахиваясь дубиной от назойливых комаров, застенчиво просил:
— Давай, Белослава, а...
— Ну, давай, Добромила...
— А, Златоцвета, давай, чего тебе...
— А може, все разом, а, давай...
Девки смеялись и плескали в Быка водой, тот обиженно фыркал.
— Ох, стервозы, — ругалась Купавка, — совсем затыркали хлопца, совести в вас нет — хворобного обижать. Он же до сих пор ниче, окромя свово «вдарить», и не говорил, а тут впервой на бабу взор оборотил, пожалели бы...
— Вот ты и пожалей, — смеялись девки, — не впервой, небось, жалеть-то.
— Нельзя мне, — вздыхала Купавка, — теперя я мужняя жена.
— Ишь ты, за хазарчика свово как — прям стеной стоит.
— А и пусть, нам спокойнее. Она ж всех мужиков перепортила...
Когда Купавка выпустила Аппаха из Партизанки, думала, порешат ее мужики. Только вышло иначе. Жердь, брательник ее, обернул все так, что сухой из воды вышла. Сказал Угриму, что ежели тот супротив сестрицы чего удумает, уйдет Жердь со своей ватагой из Партизанки. Поразмыслил У грим, да и поклялся не держать камня за пазухой.
Купавка выжала новехонькую поневу, вышла на бережок и положила вещицу на травку.
— Ты бы, малой, к кустам отошел, — сочувственно сказала она Быку, — там бы себя и облегчил, вона, как твово оковалка расчекрыжило.
Бык удивленно смотрел то на нее, то на собственные порты, из которых наружу рвалась то ли змея, то ли кол, то ли вдруг выросший рог.
— Вот за него, милок, как за вымя коровье... Дитятя наконец сообразил, о чем речь, и отчаянно затряс башкой:
— Не-е-е, маманя говорила, нечисть явится.
— Ох, милок, да кабы она являлась, лешаки так бы по весям и шастали, особливо по Буевищу... — Вспомнив о сморчках-мужиках, Купавка вновь вздохнула. Вот ее хазарчик, это да... Где-то он теперь?
— Можно?! — удивился Бык.
— Да ступай уж, вона, всех девок распугал. Девки и правда с тревогой посматривали на недоросля, иные зарделись.
— Ы-ы-ы, — радостно сказал Бык и рысью поскакал к кустам.
* * *
Два слона, не разбирая дороги, неслись по лесу. Слоны не разбирали дороги потому, что были они не слонами, а большими белыми птицами, и вместо ног у них выросли крылья. Шли они по лесу на крейсерской скорости, растаптывая в труху пни и сворачивая деревья, а мнилось им, будто парят под облаками, а внизу колышутся зеленые волны. Вдалеке посреди моря листвы раскинулось селение. Много весен назад слоны-птицы тоже видели селение. Оно стояло посреди джунглей и изобиловало дворцами и храмами. Гордые люди в белоснежных одеждах и тюрбанах жили в нем. Слоны-птицы летели туда, неслись, бежали... Слоны-птицы клекотали на все небо, возвещая о своем появлении, чтобы им приготовили царское угощение и драгоценные попоны на ночь.
— Будь проклят, Умар, сын собаки, — стенал Абдульмухаймин, подпрыгивая на спине слона, — пусть белый червь выест твои бесстыжие глаза.
Парень из африканской глубинки сыпал проклятиями и ругал родную маму последними словами за то, что его родила.
Лишь один Умар был вполне доволен жизнью. Он стоял на четвереньках в башенке рядом с Абдульмухаймином и трубил, трубил, как не трубил никогда никто из людей. Потому что он не человек, а слон. Большой белый слон. Такой же прекрасный, как прекрасная белая юрта Силкер-тархана.
* * *
Мамка правду говорила: нечисть только и ждет, пока хлопец начнет рукоблудствовать. Бык нисколько не удивился, когда прямо на него выломились из чащобы две неведомые твари. И вместо носа у них болталось то, что не должно, и такого размера... Не удивился, но испугался. Поддергивая порты, дитятя бросился наутек.
— Нечисть лезет, — орал он на всю округу, — нечисть, нечисть, нечисть!.. Вот тебе и можно... Купавка, дура!
От пережитого ума в Быке заметно прибавилось, будто прорвало давно подтачиваемую водой бобровью запруду.
Молодицы сперва только посмеялись над парубком, страсть-де в голову ударила. Но когда из кустов показались гороподобные твари с ушами, как паруса драккара, бабы, побросав бельишко, с воплями побежали в Партизанку.
— Затворяй, — крикнула Купавка стражнику у ворот, когда последняя из беглянок влетела в селение.
— Чего это? — зевнул стражник.
— Оборотни, — коротко ответила баба.
Вскоре над городьбой возникли защитники и принялись защищать селение...
* * *
Когда гордых белых птиц осыпают камнями и стрелами, когда гордых птиц обливают кипятком, когда гордых птиц ругают позорными словами — гордые птицы улетают. А их — гордых белых птиц — осыпали, на них лили и их ругали. Что же им было делать? Слоны обиженно затрубили и помчали прочь. Не тот город, неправильный, злой. Ну и пусть. Пусть эти дикие люди не видят, как прекрасны гордые белые птицы, пусть... Зачтется обидчикам на том свете, не достигнут они нирваны в тысяче тысяч будущих жизней. Будда все видит!
— Памажите, — орал парень из африканской глубинки, — ви чито, не люди?
Но со стены летели стрелы и камни, и никто помогать не собирался. Да и не понимали поляне парня из африканской глубинки.
Когда слон Абдульмухаймина проносился возле раскоряченного дуба, здоровенная ветка залезла в башенку, зацепилась за Умара и бросила его на землю. Купец ударился головой о корневище и затих.
* * *
Воины Ирсубая, вторые сутки бредущие по дремучему лесу, воины, лишенные своей лучшей половины — коня, воины злые, недовольные начальством, не знали того, как повезло им. Как повезло, что они слышат щебетание птиц, шум ветра в высокой листве, тихий шепот трав, ложащихся под ноги... Спокойствие и умиротворение окружало латников, в то время как в хазарском лагере, откуда они ушли, творился сущий бедлам.
Три слона носились по загону, и погонщики-бедуины, прикованные к башенкам на спинах животных, ничего не могли поделать. Погонщики кричали, били слонов по ушам длинными палками, но животные словно взбесились. Они гонялись друг за другом, сшибались крепкими лбами, спаривались, валялись в грязи и гадили, гадили, гадили... Животные вели себя точно так же, как в Персии, и точно так же пользовались полнейшей безнаказанностью, ведь бек велел, чтобы слоны вернулись в целости и сохранности. Слоны прекрасно знали, что они животные ценные и в воинском деле полезные, а потому не боялись сурового наказания.
Слоны подчинялись лишь Умару, а Умара и след простыл. Где был этот проклятый Умар, никто не имел ни малейшего понятия. Был да сплыл. Не получив утреннего кумыса, слоны сперва удивленно бродили по загону, ожидая, что вот-вот появится господин и призовет их к порядку, но господин не появлялся... И его отсутствие привело к полной анархии.
Чавала-бай, конечно же, мог бы обуздать бестий, но гуру остался в Каганате.
Когда стало ясно, что слоны подобру не уймутся, Силкер-тархан призвал Кукшу.
— Мы находимся на земле полян, — покачивая головой, неторопливо проговорил тархан, — а ты должен стать их владетелем. — Тархан нехорошо усмехнулся. — Дабы выказать тебе мое расположение, еще не завоевав полянскую твердыню Куяб, я дарую тебе место, на котором разбит наш лагерь, остальное получишь после победы.
Кукша принялся благодарить.
— Владетелю подвластно все, что происходит в его владениях. Слоны доставляют мне много хлопот, но они на твоей земле, и, значит, ты можешь их усмирить. Сделай это, и милости мои будут неисчислимы.
Силкер-тархан вручил Кукше серебряную табличку с выбитым на ней соколом и приказал не медлить.
— Предъяви сокола любому из моих воинов, и воин сделает, что прикажешь, как будто ему приказал сам Силкер-тархан. Но помни, кому многое дано, с того многое спросится...
«Пуганные уже», — подумал Кукша и с почтительным поклоном вышел из прекрасной белой юрты.
* * *
Партизанка бурлила. Слыханное ли дело, чтоб средь бела дня на городьбу нечисть бросалась? В том, что под стены подкатила нечистая сила, некоторые не верили. Говорили, в Куябе такая ж животина содержится. Однако в Куябе и бывал-то отнюдь не каждый из партизанских жителей, а уж после того, как в полянской твердыне поселился слон, и вовсе единицы. Большинство решило: нечисть. Меньшинство, не желая быть битым, согласилось.
Нечисть привалила не одна, а с приспешниками — страхолюдными мужиками, сидящими в башнях! Мужиков, прокопченных не иначе как в самом Пекле, людины сочли особенно дурным знаком — о таком даже пращуры не слыхивали, чтобы на спине оборотня человек сидел. Сие — предзнаменование навроде хвостатой звезды, а может, и хуже!
Неспроста нелюди из леса повылазили, ох, неспроста. Видать, прогневали чем-то поселяне лесного Хозяина, вот он зло и вымещает. А чем прогневали — то партизанским было невдомек. И можно ли умилостивить его — тем паче.
Долго гудели людины в родовой избе, гадая, в чем причина бедствия, долго допытывались у девок, утекших со злополучной речушки, не случалось ли чего странного до того, как оборотни появились. И допытались — Бык всему виной! Там же дубравка, все знают — Хозяин дубки любит! А куст, в котором Бык... и выговорить-то срамно, — к дубравке примыкает. Видать, Хозяин заприметил, что кусты колышутся, и решил изведать, кто это копошится на границе его владений. Обернулся стрекозой или мухой да порхнул к кустам. А там Бык это самое... Понятно, Хозяин оскорбился и на Партизанку нечисть наслал. А как же, любой бы оскорбился, если бы на его пороге да такое учинили...
— Уходить надо, — отрезали мужики, и сколько ни возражал Угрим, сколько ни убеждал, что никакие не оборотни к стенам Партизанки пришли, мир настоял на своем.
И людины ушли в Куяб.
А про Быка решили, что кровью на бранном поле позор смоет.
* * *
Воинский стан отодвинулся от загона почти на стрелище — от греха подальше. Лишь пятеро часовых, опасливо поглядывая на «изолятор», прохаживались вдоль вала. Заметив Кукшу, двое преградили ему дорогу, пришлось показывать серебряную табличку. Едва завидев сокола, часовые почтительно отступили.
— Я тот, кто установит порядок, — сказал Кукша. За время, проведенное с хазарами, он научился вполне сносно говорить на тюркском.
— Тот, кто пришел по велению Непобедимого, может следовать, куда пожелает.
Кукша высокомерно улыбнулся и вскарабкался на вал. В загон он входить не торопился.
Поле гектара в два-три предстало пред его взором. Впрочем, поле — это то, на чем хоть что-то растет. На этом же не было ни травины. Поднимая клубы пыли, по утрамбованной земле носились слоны. Они то выстраивались клином, то растягивались в цепь. Заправлял забавой матерый слонище со сломанным правым бивнем, выбитым левым глазом и хоботом, укороченным не иначе как ударом меча. На спине вожака раскачивалась хлипкого вида башенка, из которой время от времени слышались отчаянные вопли и стенания. Едва погонщик подавал голос, слон тормозил и с размаху заваливался набок, ерзал по земле, дрыгая ногами. После того как вожак поднимался, воплей довольно долго слышно не было. Потом все повторялось.
Едва взглянув на разгулявшихся гигантов, Кукша понял, что попал. Попал по полной программе, так же как тогда, в двадцатом веке в Буграх, а то и похлеще. О том, чтобы усмирить слонов, не могло быть и речи. Не то что усмирить, тут в загон-то не войдешь.
Вал отделялся от изрядно потрепанной городьбы широким рвом. Вот если бы ров вдруг исчез или, скажем, стражи забыли поднять мост... Кукша ухватился за идею. В этом случае слоны вырвутся на волю и либо будут наконец умерщвлены, либо скроются на необозримых Полянских просторах. В любом случае, дело можно будет вывернуть так, будто Кукша был уже готов с помощью тайных заговоров и заклинаний утихомирить бестий, но идиоты-охранники все испортили. Дело за малым — перекинуть мост и указать слонам дорожку, да еще «идиотов-охранников» заблаговременно отправить на тот свет, чтобы лишнего не сболтнули...
* * *
Арачын дал знак, и десяток разведчиков, неслышно скользя по лесным мхам, растворился в березоле. За ним всего лишь в стрелище раскинулось селение, в котором скрывались враги. Кровь стучала в виски Арачына, рука сама впивалась в рукоять сабли. Отборная тысяча Ирсубая вот-вот обрушится на убежище полян. Проломит ворота, ворвется за городьбу и зальет селение кровью... Скорей бы! Но мудрый берет терпением, а глупый — напором. И Арачын ждал. Еще неизвестно, с чем вернутся разведчики.
Отборная тысяча Ирсубая застыла, сдерживая мощь и ярость.
Разведчики вернулись уже к полудню, и не одни, а с едва живым Умаром.
— Мы нашли только его, — потупил взор начальник разведчиков Ахыс, — в селении никого нет. Там все брошено, господин! Мы обыскали округу, но поляне исчезли, они ушли, господин.
Арачын с трудом сдерживал гнев. Этот Ахыс — глупый баран, а не воин. Только глупый баран позволит погибнуть боевому коню от бескормицы, потому что баран думает только о себе. Только глупый баран не способен выполнить простого поручения, которое дал ему начальник. Наверняка Ахыс даже не выяснил, куда ведут следы! О, если это так, многие беды посыплются на его голову...
— Ты, конечно, узнал, как давно и куда ушли наши враги? — процедил Арачын.
— В Куяб, господин, мы нашли их следы, господин, — затараторил Ахыс, — они ведут к тракту. Они ушли два дня назад, господин. В следах много воды, а дождь шел только позавчера ночью.
После короткого привала хазарское войско повернуло обратно.
* * *
Из своей прошлой-будущей жизни Кукша крепко усвоил одну простую истину: человек с бумажкой — Человек с большой буквы. Иная бумажка и двери откроет, и запоры снимет. А уж серебряная табличка, на которой изображен сокол...
Это же генеральная доверенность. Делай, что хочешь, и все по закону.
«Дурной старикан, его ж вокруг пальца обвести — нечего делать. Пожил бы, как я, в девяностых, — размышлял Кукша, спускаясь с вала и изо всех сил стараясь не оступиться, — враз бы голова на место встала, небось, понял бы, что к чему, не разбрасывался бы табличками».
— Вот что, — сказал он охранникам тоном, не терпящим возражений, — опустите мост и выведите слонов из загона. — Хазары хлопали глазами и недоуменно смотрели то на Кукшу, то на табличку, которую тот держал перед собой, как икону. — Чего вылупились? Непобедимый велел привести к его прекрасной белой юрте слонов. Непобедимый сказал, что шаманы разожгли священные костры, шаманы окурят слонов священным дымом и они станут послушными, как ягнята.
— Как же мы выведем слонов, разве ты не видел, что они выделывают?!
— Ты считаешь себя умнее Силкер-тархана?! Мне вернуться ни с чем и сказать, что воин ослушался Непобедимого?!
— Господин, — поклонился начальник воинов, — мы выполним то, что ты приказываешь, но скажи, как нам это сделать?
— Почему ты спрашиваешь?! Разве у вас нет аркана? Заарканьте вожака, остальные слоны проследуют за ним. — Кукша ободряюще похлопал воина по плечу. — Твой тархан думает о тебе, воин. Поверь, с тобой ничего не случится. Слон только с виду страшный, а как почует петлю на шее, становится кротким.
— Приказ Непобедимого — закон для любого из его воинов.
И воины опустили мост и вошли в загон. И там погибли под ногами взбесившихся слонов.
* * *
Танковый корпус, ворвавшийся на птицеводческую ферму, буря в пустыне, смерч над многолюдным городом, асфальтоукладчик на детской площадке — вот что такое три взбесившихся слона в боевом стане. Сколько юрт было втоптано в землю, сколько доблестных воев превратилось в лепешку... Ай-валяй, как жесток мир, как беззащитны люди.
Силкер-тархан пил кумыс, Силкер-тархан оплакивал былое могущество своего войска. Где они — бесстрашные багатуры, одним своим видом заставляющие трепетать? Разве замызганные грязью истошно орущие идиоты — это его багатуры? Где расторопные рабы, готовые выполнить любой приказ? Разве думающие только о собственной шкуре оборванцы — это расторопные рабы? Где повозки, способные перевозить военную добычу? Разве щепки, валяющиеся повсюду, — это его повозки?
— Я должен возблагодарить Всемогущего Тенгри за то, что вернул Умара и тот успокоил слонов, — Силкер-тархан осушал одну пиалу за другой, — отчего же в сердце моем нет благодарности?
Едва живой в чудом уцелевшую прекрасную белую юрту ввалился Арачын. Сотник застыл, ожидая, когда тархан заговорит первым.
— Зачем ты пришел? — выпучил налитый кровью глаз тархан.
— Господин, — поклонился сотник, — я пришел сказать тебе правду.
— Говори!
— Воины ропщут, воины не слушают своих начальников. Воины думают, что злые духи степи вселились в слонов, воины думают, что злые духи степи предостерегают от похода на славян.
— Зачем ты пришел?
— Господин, — упал на колени Арачын, — объедини свои войска в едином порыве. Нельзя медлить, господин. День-два — и твои воины направят оружие на своих начальников. Еще немного — и войско превратится в стадо баранов! Отдай приказ взять Куяб, и ты спасешь войско. Едва увидев врага, твои воины оставят страх и распри. Они сотрут с лица земли Полянский город, переметные сумы воинов наполнятся богатой добычей, а за скакунами будут идти на длинной веревке белолицые рабыни.
«Как он осмелился советовать мне, будто без него я не знаю, что делать? — устало подумал Силкер-тархан, осушая двадцатую пиалу кумыса. — Разве сотник может указывать полководцу? А не сломать ли ему позвоночник?»
Силкер-тархан уже собирался крикнуть стражникам, стоящим у входа в прекрасную белую юрту, чтобы утащили Ачына, но тут вдруг чудная мысль посетила его. Силкер-тархан подумал, что неспроста Ачын заговорил с ним почти как равный — это Всемогущий Тенгри прислал знамение. Но вот только дурное или доброе?
— Уходи, — сказал тархан, — на этот раз я прощаю тебе дерзость.
На следующий день Непобедимый созвал своих командиров и приказал взять Куяб. И вновь Всемогущий Тенгри послал знамение. В прекрасную белую юрту влетела рыжая как лиса собачонка, облаяла темников, а Силкер-тархана цапнула за ногу и выбежала вон. «Не к добру», — подумал Силкер-тархан и оказался прав.