Книга: 2. Вторая книга серии 1+1=?
Назад: 8
Дальше: 10

9

Очень часто люди говорят об интуиции. Рассуждают о шестом чувстве; о том, что многим позволяет избежать опасности. Некоторые опаздывают на рейс, которому суждено потерпеть авиакатастрофу; иные задерживаются на очереди в магазине, и не попадают на автобус, который сталкивается с грузовиком. Кто—то просто предчувствует нехорошее событие и осторожничает. Ну, а мне с интуицией не повезло…
Фотографии на мониторе были красочными, сочными и яркими. Купола, покрытые позолотой и разноцветной глазурью; красные кирпичи и брусчатка; огромная звезда на здании Кремля – другой мир. Мир, который остался в прошлом.
– А это где? – спросил Джексон, разглядывая изображения, которые я наконец-то решилась ему показать.
Я бросила взгляд на снимок и улыбнулась массивному железному фонарю с белыми плафонами.
– Это Арбат. Представляешь, протяжённость этой улицы больше километра.
Джексон вместо ответа тихо присвистнул.
– А есть ещё Новый Арбат – улица построена в девяностых, сплошь из высоток. Вообще, Москва – очень странная. Я раньше думала, что Таллинн сочетает в себе все эпохи – ну, ты знаешь – старый город, советские строения и прочее. А оказалось, что у нас даже толики нет от времени, – я вздохнула, – Не знаю, как объяснить.
– Я вижу, – пробормотал Джексон, перещёлкивая снимки, – Красиво. Красивый город, – повторился он, откинувшись на спинку моего стула.
То, что не предназначалось для его и вообще для чьих—либо ещё глаз, я спрятала в отдельную папку и спрятала её под паролем. Он ещё раз полистал фотографии, а потом закрыл ноутбук и посмотрел на меня, запрокинув голову.
– Как твоё настроение? – осторожно начал он, перекрещивая руки на затылке.
– Ничего, уже лучше. Спасибо, что спросил, – я пожала плечами и пригладила волосы рукой.
Свежеподстриженные, уложенные, они были такими мягкими на ощупь. Приятно скользили между пальцев. И плевать, что длина теперь стала намного короче – по плечи.
Вяло улыбнувшись, я шагнула к холодильнику; и грустно вздохнула, взглянув на его содержимое.
– Надо в магазин идти, Джей—Джей.
– Ммм, я не пойду, – пробормотал он, – Твоя очередь.
– Ладно, – захлопнув дверцу, я развернулась и зашагала в свою комнату, – Накидай мне список продуктов.
Стянув с полки джинсы и футболку, я переоделась и выглянула в окно. Погода была мрачная, солнце похоже забыло о существовании Эстонии напрочь с того момента, как я вернулась домой. Поджав губы, я схватила с вешалки тонкую ветровку на случай дождя и засунула мобильник в карман.
Уже стоя в коридоре, я пробежалась глазами по листку бумаги, на которым неровным почерком было выведено около десятка наименований.
– А нафига нам артишоки? – вырвалось у меня.
– Пиццу сделаю.
– Как я их найду?
– В замороженных овощах, или в консервах. Можно маринованные взять, – Джексон улыбнулся и завалился на диван
– Ладно.
Хлопнув дверью, я спустилась вниз и вышла на улицу. Подул прохладный ветер, поэтому я застегнула куртку и зашагала по пыльному тротуару в направлении ближайшего торгового центра.
Прохаживаясь между рядами с яркими коробками, банками и этикетками я наконец—то нашла заветные непонятные зеленоватые штуки, плавающие в уксусном маринаде. Поставив банку в корзину, я толкнула её перед собой и побрела в молочный отдел, взять молоко и какой—то козий сыр, название которого я так и не научилась выговаривать. В магазине уже минут пятнадцать громко визжала пожарная сигнализация; но, казалось, никому нет до этого дела. Да и в принципе – эвакуацию никто не объявлял, мало ли какой там глюк. Дымом вроде не пахнет.
Моя корзина наполнилась продуктами по списку и, естественно, всяческой ерундой, мимо которой я не смогла пройти: шоколадным печеньем, новым сортом кофе, зефиром и двухкилограммовой пачкой замороженных пельменей (на всякий случай). Подойдя к кассе, я поморщилась от громкого противного писка, стоящего в зале и ещё раз бросила беглый взгляд на работников и покупателей. Никто, казалось, не реагировал.
Очередь медленно сдвигалась, я начала выкладывать свои покупки, когда мобильник у меня в кармане завибрировал. Бросив пакет с рисом на ленту, я сняла трубку.
– Да, Марин. Привет.
– Кира, у нас серьёзная проблема, – строго сказала редактор.
– В чём дело? – я немного напряглась, но продолжила выкладывать продукты, не обращая внимания на громкий звук сигнализации.
– Почему ты не сообщила, что близко знакома с Филатовым?
Внутри у меня что—то неприятно заворочалось, и я сглотнула. Открыв рот, я не смогла выдавить из себя ни слова.
– Кира, нам прислали фотографии. Ваши фотографии, твои фотографии. Твоя история – это правда? – продолжала Марина напрядённым голосом, – Ты понимаешь, что это значит?
– Марин, я…
– Кира, ты подставила меня. Я за тебя отвечаю, а ты так меня подставила, – она замолчала, а в моих ушах смешались звуки моей пульсирующей в висках крови и противного дребезжащего звука.
Выключите её кто—нибудь, в конце концов…
– Марина, я всё могу объяснить, – вяло начала я, вытаскивая из корзины последний товар и укладывая его дрожащей рукой на ленту.
– Не нужно, Кира. Сверху пришёл приказ расторгнуть с тобой контракт, – в трубке повисла гробовая тишина, и я с силой сжала её, чтобы не выронить, – Ты должна вернуть аванс и оплатить неустойку. По договору это…
Я не услышала остаток фразы, потому что в этот момент надо мной что—то хрустнуло. Подняв голову, я ничего не увидела; и тут раздался новый звук. Только на этот раз громче и похожий на грохот.
А потом на соседнюю кассу рухнуло что—то большое и тяжёлое…
Глаза засыпало пылью, и я начала хрипло кашлять, упав на четвереньки между застывшей с товарами лентой и морозильником с мороженым. Рядом со мной закричали пронзительным голосом, и я обернулась; но ничего не рассмотрела сквозь слой пыли, витающей в воздухе. Недалеко лежал огромный кусок бетонного перекрытия, и я судорожно начала ползти вперёд, когда всё здание, словно ожившее, начало снова грохотать.
Людские крики становились всё громче, кто—то сбил меня с ног и пробежал прямо по мне. «Наверное, к выходу» – мелькнула мысль, когда за резким треском и хлопком наступила темнота.
Я чувствовала сильное жжение в глазах, и давление сверху, когда вокруг повисла гробовая тишина, нарушаемая только короткими ударами обрушившейся крыши. Эта тишина была осязаемой, я чувствовала её…
А затем раздался вой. Не крик, нет. Вой человеческих голосов, похожий на вой подбитого зверя.
Вой.
И я взвыла вместе с ними.
***
Больно дышать… Каждый вдох даётся с трудом и с такой адской болью, что проще вообще не делать глотков воздуха. Из горла вырывались короткие свистящие хрипы, и тихий стон с каждой попыткой наполнить лёгкие воздухом.
Какое—то время назад рядом со мной постанывала женщина. Сейчас она лежала тихо, и я больше не слышала её голоса. Но я слышала ее последние вздохи – поначалу протяжные, хриплые, они становились все короче и тише.
Сколько прошло времени? Где спасатели? Почему нас никто не вытаскивает?
Больно, как же больно…
В носу стоял омерзительный запах, такой едкий и разъедающий слизистую, как кислота. Смесь еды, алкоголя, чистящих средств, железа, пыли… Мяса.
Крови. Моей крови, она текла тонкими струйками по рукам и пропитала одежду.
Глаза просто невозможно открыть, их словно разъедает бетонной пылью – мелкой, тяжёлой; она осела на веках и царапает их, как наждачная бумага.
Больно…
Вдох—выдох. Вдох—выдох. Вдох, и дыхание спирает от острой боли в груди.
Я слышу свои собственные хрипы, когда я пытаюсь выдохнуть, вытолкнуть ядовитый, смердящий воздух. Слышу, как стучат куски крыши, которая продолжает падать.
Выдох…
Больно.
Почему нас не спасают? Почему не вытаскивают?
Больно!
Вдох…
Больно!!!
Помогите, кто—нибудь…
***
– Помяни, Господи Боже наш, в вере и надежди живота вечнаго преставльшагося раба Твоего, брата нашего Максима, и яко Благ и Человеколюбец, отпущаяй грехи, и потребляяй неправды, ослаби, остави и прости вся вольная его согрешения и невольная…
– Избави его вечныя муки и огня геенскаго, и даруй ему причастие и наслаждение вечных Твоих благих, уготованных любящым Тя: аще бо и согреши, но не отступи от Тебе, и несумненно во Отца и Сына и Святаго Духа, Бога Тя в Троице славимаго, верова, и Единицу в Троице и Троицу во Единстве, православно даже до последняго своего издыхания исповеда.
– Темже милостив тому буди, и веру, яже в Тя вместо дел вмени, и со святыми Твоими яко Щедр упокой: несть бо человека, иже поживёт и не согрешит. Но Ты Един еси кроме всякаго греха, и правда Твоя, правда во веки, и Ты еси Един Бог милостей и щедрот, и человеколюбия, и Тебе славу возсылаем Отцу и Сыну и Святому Духу, ныне и присно, и во веки веков. Аминь.
– Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Безсмертный, помилуй нас.
– Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Безсмертный, помилуй нас.
– Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Безсмертный, помилуй нас.
Где—то в дальних закоулках моего мозга каркает ворона, и её карканье разноситься эхом по моему телу, вызывая ещё большую дрожь…
– Ну здравствуй, Максюша, – тихо сказала я.
– Здравствуй, Кира, – ответил тот, мягко улыбнувшись, – Вот и свиделись.
– Да, – грустно протянуло моё подсознание вялым голосом.
– Я скучал по тебе. Я так ждал тебя здесь. Здесь холодно и темно.
– А как же свет?
– Он есть, но я не могу до него дойти. Я иду, иду… – судорожный вздох, – И не дохожу, он исчезает. Помоги мне дойти до света.
– Я не могу, Макс…
– Помоги, Кира. Я не справлюсь.
– Макс, меня ждёт Джексон, – мысленно упираясь, я вглядывалась в непроглядную темноту, когда ощутила прикосновение к своей голове.
– Кира, мне страшно здесь, – прошептал Макс, – Одиноко и страшно. Не оставляй меня.
– Я не могу, мне нужно…
– Здесь девушка! – ворвался в мой подсознательный диалог чей—то голос, – Сюда!
– Кира, не слушай их. Пойдём со мной. Ты нужна мне.
– Нет…
– Пожалуйста, пойдём со мной. Так надо.
– Нет… – я пыталась открыть рот, чтобы—что—то сказать, но у меня не получалось.
– Тело зажато балкой. Сейчас пульс попробую прощупать, – над головой кто—то продолжал говорить, а потом чьи—то пальцы прикоснулись к моей шее.
Больно…
– Кира, дай мне руку, – Перед моими глазами появился Макс.
Он был почти таким же, каким я его запомнила, только без порезов на руках и с привычными розовыми щеками.
– Пошли, – настаивал он, пытаясь поймать моё запястье, – Нужно идти.
– Ни хрена не чувствую, – прохрипел кто—то сверху, – Эй, ты живая?
– Что тут у тебя? – тяжёлые шаги, и ещё один мужской голос.
– Вроде тёплая, но пульса не чувствую. Давай вытаскивать.
– Кира…
– Больно.
– Кира, боли больше не будет. Возьми мою руку.
Из груди вырывается свист, переходящий в стон, когда тяжесть с моей груди исчезает. Глаза, наполненные ядовитой крошкой, слезятся, когда я пытаюсь приоткрыть их.
– Живая, – хрипят надо мной, – Тащи на раз, два…
Я кричу, когда меня подхватывают под спину и резко дёргают вперёд. Боль становится невыносимой, она окрашивает всю серость вокруг в кровавые оттенки. Лёгкие будто плавятся, словно я вдыхаю не воздух, а огненный пар.
Рядом снова грохочет, и я затихаю, в ужасе от этого звука. «Неужели опять что—то рушится?» – судорожно думаю я.
«Макс? Макс, где ты?»
«Макс, забери меня. Мне так больно.»
«Макс!»
Он не отвечает, вместо этого боль проникает в каждую клеточку моего тела. Горит всё – грудь, руки, лицо и голова; горю изнутри, не в силах больше терпеть эту пытку.
– Макс, – хриплю я, в надежде, что он ответит, возьмёт меня за руку и мы вместе пойдём к свету.
– Фёдор я, – произносит чужой голос над головой, – Держись девочка, ещё чуть—чуть осталось. Ещё немного… Вон, скорая, сейчас… Сейчас…
Его слова тихим эхом проносятся в моей голове, когда я проваливаюсь в темноту.
Чуть—чуть…
Ещё немного…
Вон, скорая.
Сейчас…
Сейчас…
Ещё немного…
Назад: 8
Дальше: 10