Загрузка...
Книга: Очищение (враг у ворот. фантастика ближнего боя)
Назад: Глава 12 Жестокие люди
Дальше: Глава 14 Товар по высокой цене

Глава 13

На другом краю мира

Расслабься, жить будешь. Лупи из горла.

Она была в двух шагах – но в этот раз ничего

не смогла!

С. Калугин. Туркестанский экспресс

Океан бушевал у искалеченного берега, на котором почти сплошным слоем лежала мертвая или умирающая от отравления морской водой озерная рыба. Странной частой щетиной торчали из воды верхушки уцелевших деревьев – часть озерного берега тоже «слизнуло». Слева и справа новый берег круто изгибался и постепенно уходил в океанскую даль, откуда шли и шли грозные, тяжелые волны шторма и дул ветер. В нескольких местах рядом с рыбой в иле были видны и человеческие останки. Романов не присматривался – к чему? Он наблюдал за тем, как обманчиво-медленно приближается вдоль кромки моря его разведотряд – восемь всадников, – и слушал, как в наскоро разбитом лагере позади Сажин под взрывы смеха распевает:

«А иди ты на хрен!» – мне старшой сказал.

И пошел я на хрен, долго хрен искал.

По пути видал я всяки чудеса,

Горы и болота, города, леса…

Побивал бандитов, баб освобождал,

Старикам и детям конфетки раздавал,

Но одной я мыслью озабочен был:

Где тот хрен, про коий старший говорил?

Подъехавший Женька сунул блокнот. Романов покосился – там было написано печатными буквами одно слово: «ХОЛОДНО».

Потом Женька подумал и приписал своим обычным почерком: «И спать охота».

– Ты же не в карауле и не в наряде, ложись и спи, – буркнул Романов. Подумал, что и правда холодно, и всмотрелся пристальней в группу конных. Ему все больше казалось, что за спиной у одного из всадников кто-то сидит… да нет, точно сидит! Романов поднял бинокль.

Это был дед. В смысле, старик. Сидевший за спиной одного из дружинников с некоторой даже лихостью. Женька толкнул Романова в локоть и показал ему, с досадой оторвавшемуся от бинокля, блокнот. Там было написано: «Непойду. Интересно, что сейчас будет».

– Мне тоже, – признался Романов…

Командовавший разведкой Харитонов, косясь на старика, которому помог спускаться с коня везший его дружинник, первым делом сразу сообщил Романову:

– Вот. Привезли из деревни, тут километров пять всего. Разговаривай сам… – Подумал и конфиденциально добавил: – Но знаешь, по-моему, он чокнутый…

Старик впечатления чокнутого вот так, навскидку, не производил. Дед как дед. Старый, но не так чтобы дряхлый. Обычно одетый. С обычной бородой. Обитал он, как выяснилось за кружкой налитого чая, в маленькой полумертвой деревеньке под названием Загребухи, стоявшей недалеко от берега Удыли. (На картах дружины такой деревни вообще не было, если правду сказать…) В лучшие времена в Загребухах жило почти триста человек, перед войной осталось семь, и связь с миром поддерживалась раз в неделю приходившей моторкой. Когда начались основные неприятности, деревня даже подожила за счет прибившихся беженцев, сейчас в ней проживало-выживало почти пятьдесят человек, в основном бабы и дети. И все бы ничего, жить можно, вот только «третеводни» деревню ограбили немцы.

– Какие, к чертям, немцы?! – Романов на этом месте стариковского рассказа опешил так, что пролил чай.

– Обычные, – пояснил дед, со свистом и хлюпом, вкусно так, отхлебывая из кружки. – В точности как на Украине в 41-м. Видал я их еще пацаном сопливым, без штанов еще бегал; я оттуда родом. Немцы и есть. Только эти молодые совсем. Тоже, считай, пацаны. Но все с оружием. С ненашим. Еду забрали. Не застрелили никого, кого у нас тут стрелять… Да и с едой… Как увидели, что у нас тут негусто, – покурлыкали по-своему и все брать не стали. Но у нас сам подумай – аль лишнее? А если повадятся? У нас и так в эти дела с земли трясениями да морем за порогом половина скотины, кака еще была, попересдохла со страху…

– Бррред какой-то… – пробормотал Романов. – Немцы курлыкают… без штанов, но с оружием… Дед, а ты не того? Не пьяный? – Романов спрашивал серьезно.

– Всех опросите, – не обиделся старик. И продолжал гнуть свою линию: – Все и скажут. А вы раз власть – то должны разобраться.

– Разберемся, – пообещал Романов. – Сегодня же…

* * *

– Твою мать… – потрясенно сказал Провоторов.

Романов готов был повторить за ним то же самое. Потому что стоящий на ровном киле и на четверть погрузившийся в ил, щебень, песок и грязь корабль все равно производил впечатление. Вообще, у него был вполне запущенный вид, особенно у корявого, поросшего разной фигней дна. Но уж больно он был огромен – метров полтораста в длину, высотой от уровня грязи и до верхушки сгруппировавшихся на корме надстроек – метров сорок. Вся эта махина даже с расстояния в полкилометра, на котором остановилась дружина, как бы нависала над берегом и рассредоточившейся по гребню холма дружиной. Судя по всему, изначально корабль представлял собой сухогруз. Флагов не имелось, название тоже, как видно, стерло с борта волнами… но на основании мачты связи был виден яркий, или недавно нанесенный, или регулярно подновляемый, рисунок: над черно-бело-красным кольцом – черный орел. А на самой рубке черная же надпись на немецком, готикой, в переводе – «Летучий Германец».

Картина поражала абсурдом. Потрясала. Выносила мозг, как раньше выразились бы. Настолько, что Романов услышал, как кто-то напевает:

А скоро к нам придет больной веселый доктор,

Больной веселый старый доктор к нам придет.

А вот и он – опц! – больной веселый доктор,

Больной веселый старый доктор к нам идет…

Ай тай-да-рач-тач-тач, ой, к нам идет…

Но шутки шутками, а корабль был обитаем. Более того – его обитатели уже начали осваиваться на берегу. И освоение начали, не говоря худого слова, с ограбления попавшейся на пути деревни.

– Зря стоим так, – заметил Провоторов. – Долбанут из какой-нибудь скорострелки…

– По-моему, делегация, – прервал его Романов.

Действительно, из-за носа корабля вышли и неспешно двинулись через грязный замусоренный берег две человеческие фигурки.

– Никому не стрелять, – предупредил Романов. – Если что – успеем, а мне очень хочется знать, что это и кто это. А ну-ка… – Он обвел взглядом настороженно и с любопытством разглядывающих корабль дружинников…

Старик не ошибся. Когда между Романовым и Провоторовым и двумя вышедшими из-за корабля людьми оставалось метров пятьдесят, Романов уже точно мог это сказать.

Это были ребята лет по пятнадцать-семнадцать, в добротной форме и снаряжении без знаков различия. Один – явно с ручным пулеметом – остался у гряды торчащих из сохнущей грязи валунов, присев за ними.

Двое приближались, держа руки на оружии: на изящных автоматических винтовках со сложенными прикладами (Романов узнал бельгийские карабины). У левого – повыше ростом – волосы топорщились коротким, почти бесцветным ежиком, у правого – поплечистей – свисали за спину с макушки длиннющим рыжеватым хвостом. У обоих кроме карабинов были пистолеты, гранаты, ножи. Снаряжение по полной. И они не очень-то походили на мальчишек, играющих в войну. Вблизи Романов различил, что на форме все-таки есть знаки – на рукавах оказались тщательно выполненные, но явно самодельные нашивки в виде того же орла с надписью под ним – «JENER TAG».

– Des reinen Himmels und des guten Wetters, – неожиданно сказал коротко стриженный, останавливаясь в пяти шагах от Романова с Провоторовым и кладя руки на карабин – поперек груди.

Романов почувствовал себя глупо. Он очень плохо знал немецкий, а что знал – позабылось; сказанное парнем с этими «химмельс» и «веттерс» сильно походило на ругательство, всякие там «химмельдоннерветтер». Хотя раньше он видел немцев: и взрослых, и детей. Он был в Германии по программе обмена опытом. И даже немецкие солдаты и офицеры не произвели на него никакого впечатления – было только удивление: недавние предки этих вялых и не очень умных людей чуть не взяли Москву?! Детей Романов не видел совсем уж вблизи, но на расстоянии они напоминали какое-то глуповатое стадо – казалось, что никто не занимается их воспитанием и не следит за их внешним видом.

Поэтому как-то не очень верилось, что эти мальчишки – немцы… Они и были настоящими немцами? Коротко стриженный смотрел на Романова безразличными, полными холодного оценивающего внимания серыми глазами, похожими на кусочки льда. «Хвостатый» чуть улыбался, поблескивая белыми зубами, но зеленоватые глаза были такими же холодными, как у его товарища. И вдруг сказал по-русски:

– Меня называют Артур. Говорю на русском. Его, – он мотнул головой в сторону товарища, – называют Ральф. Ральф Бек. Наш… вождь. Мы год в пути. Мы из Германии. Это наш берег, мы станем тут жить. Это наша власть тут.

– Тут уже есть власть, – возразил Романов спокойно, хотя и поразился – что за новости?! Какие еще немцы из Германии?! – Это Россия.

– Er sagt, dass es Russland und dass hier ihre Gesetze, Ralf ist. Meiner Meinung nach, es ist der lokale Herrscher. Kann, über den wir hörten, – быстро, не поворачиваясь, сказал рыжий молчащему стриженому.

Тот рассмеялся – сухо, лающе. Он не пугал, не старался произвести впечатление. Он просто на самом деле был опасен, как опасен и прост вынутый из ножен нож. Прогавкал:

– Es gibt kein mehr Russland. Und es gibt kein Deutschland. Uns ist viel es. Bei uns die Waffen und das Gesetz. Wir werden hier leben.

– Ральф сказал: нет ни России, ни Германии, – перевел рыжеволосый. – Мы теперь живем тут. По нашему закону. Нас много. Мы сильные.

– Я не прогоняю вас, – покачал головой Романов. – Напротив – я буду рад, если вы останетесь и поможете нам бороться с бандами и с наступающей зимой. Но вам придется жить как равным среди равных. А не как правящим грабителям.

Между немцами начался быстрый разговор.

– Bietet an, zu bleiben, – сказал Артур, не поворачивая головы в сторону командира. – Sagt, dass über uns froh ist und dass ihm die Menschen nötig sind. Und etwas über den Winter wahrscheinlich die Nukleare. Aber wir sollen leben, wie sie… – Он помедлил. – Ralf meiner Meinung danach des Sinnes nicht entzogen ist. Wir können mit einer ganzen Küste nicht kämpfen, und dieser Mann gefällt mir.

– Ich will auch mit allen auf dem Licht nicht kämpfen. – Ральф тоже не сводил глаз с русских. Романов увидел, что над бортом корабля тут и там появляются люди – все больше и больше, – и отдал сигнал, подзывая к себе половину дружины. Не из опаски внезапного нападения, а чтобы продемонстрировать, что ничего и никого не боится, в том числе – ловушки. – Aber wir haben ihr Dorf schon zerstört. Plötzlich ist sie betrogen, werden uns entwaffnen und werden rächen? Bei uns die Kleinen und die Mädels. Du willst, dass sie ор die Sklavereien bei diesem Vieh aus dem Süden entgangen sind und wurden die Sklaven bei den Russen?

– Aber dann muss man sich raufen. – Рыжий покачал головой.

– Wir werden abwarten, – отрезал Ральф. – Mit dem Schiff werden sie uns sogar mit den Kanonen nicht nehmen.

– Mit dem Schiff ist es nichts bald zu fressen… – Артур вдруг повернулся к Ральфу всем телом. – Höre, gib wir werden auf den Willen des Himmels gelegt werden. Ich werde ihren Kämpfer da aus jenen Burschen herbeirufen, – он мотнул головой в сторону дружинников. – Wenn wir siegen werden – werden sie uns in die Verwaltung dieses Gebiet zurückgeben. Wir werden ehrlich, aber auf eigene Art lenken.

Ральф покусал губы. Спросил:

– Und wenn du verlieren wirst?

– Ich denke nicht. – Артур усмехнулся, прямо посмотрел на русских.

– Gut, – секунду подумав, согласился Ральф. – Sage, dass wir ihm es anbieten… – И прокричал, повернувшись к кораблю: – Duell! Arthűr gegen den Russen! Wer wird siegen – diktiert die Lebensumstände!

– У-у-у!!! – раздалось с корабля длинномногоголосое. Там началось оживленное движение, через минуту из-за носа стали выбегать люди, видимо, спустившись с другой стороны. Но большинство остались на палубе. Между тем Артур обратился к Романову:

– Предлагаем схватку. Я и ваш боец. Руки, ноги и ножи. Честно. Ваша победа – мы подчиняемся вашим законам. Наша победа – побережье пятьдесят километров туда, – он махнул рукой, – пятьдесят километров туда, – взмах в другую сторону, – десять туда, – рука указала в глубь суши, – наша. Иначе большой бой. Он не нужен. Вы не дадите нам уйти с корабля. Мы не дадим вам взять корабль. Много убитых. Никакой пользы. Поединок? – В этом слове был вопрос.

– Что за… – начал кто-то из дружинников, но Романов поднял руку, останавливая его. Потом обвел взглядом своих порученцев – тут было восемь мальчишек. Посмотрев в глаза Женьке, покачал головой, и тот сник – не от трусости, просто оценил, что немец заведомо старше и сильней. – Ну что, кто пойдет?

– Я выйду, – сказал Игнат, расстегивая рывком разгрузку и начиная расстегивать маскхалат. – Нормально все будет, Николай Федорович.

– Бред какой-то! – прорычал вдруг Провоторов. – Зачем это надо?! А если этот фриц убьет Игната?!

– Тогда мы отдадим это побережье им в управление, – спокойно сказал Романов, не сразу сообразив, что говорит, сам. Провоторов хотел что-то яростно возразить, но в результате только плюнул. Романов кивнул немцам: – Согласны.

Артур кивнул, хотел что-то сказать Ральфу, но тот покачал головой, выступил вперед и обратился к Романову:

– Там слишать, что ти сказал, – Ральф указал рукой ввысь, потом поднял к небу обе руки и лицо и что-то проговорил – медленно и торжественно.

– Я сдержу слово, каким бы ни был исход поединка, – ответил Романов.

– Йа тош, – кивнул Ральф. «Сколько же ему лет, – подумал Романов. – И что у них за история? Узнать бы…»

Артур между тем разделся до пояса и внимательно осмотрел идущего навстречу Игната. К удивлению Романова, рыжеволосый не сказал ни единого злого или вообще громкого слова своему противнику. Он поднял руки и лицо к небу и торжественно сказал:

– Die rechtmäßigen Götter ersehnen und sehen. – Потом кивнул Шалаеву: – Для меня это есть честь.

– Для меня тоже честь драться с тобой, – вдруг сказал Игнат. – Не держи на меня зла.

– Arthür! Arthür! Die Teutats, vorwärts! Der Ruhm dem Sieg! – яростно и возбужденно кричали с немецкой стороны.

– РА, вперед! – вдруг рявкнул Провоторов. – Рось!

– Рось! Рось! – закричали с разных сторон дружинники, постепенно создавая мощный хор.

Артур и Игнат были примерно одинакового роста и сложения. И финский нож русского был примерно одной длины со штыком в руке немца. И двигались оба одинаково медленно, неспешно, одинаково глядя каждый – словно бы мимо противника.

Было тихо. Теперь было очень, очень тихо.

«Двое подростков собираются всерьез драться ножами, – подумал Романов. – Разве я не должен разнять их? Позвать полицию? Сообщить родителям? Сообщить в школу, в соцслужбы, в черта богова душу мать?»

Он мысленно усмехнулся и скрестил руки на груди, внимательно следя за схваткой.

…Чести славу поет безмолвие,

Чести славу поет безумие,

Честь в чести у прекраснословия,

Не в чести у благоразумия…

Первым бросился в атаку немец. В его броске не было ни осторожного отточенного изящества спортивного фехтовальщика, ни показательного мастерского разнообразия ударов «выступательного» бойца-ножевика, ни многозначительной и нелепой, по сути, надуманной красивости действий восточного «мастера» – он просто и тупо рванулся вперед с резким пугающим выкриком и сумасшедшей скоростью…

…Честь – мерило супружней верности,

Честь – мерило солдатской доблести,

Честь шагает в обнимку с дерзостью,

Честь шагает в обнимку с гордостью!..

Игнат встретил его, уходя вбок-вперед, – немец избрал единственно верную тактику такого боя: он бил быстро, не глядя, снова и снова, уверенный в том, что русский или побежит – или один из ударов достигнет-таки цели… И он достиг! Из левого предплечья Игната брызнула кровь, следующий удар распахал левый бок…

…Честью клянутся и поступаются,

Честью служат и честью просят,

Честь продается и покупается,

Честь добывают и с честью носят…

Артур отлетел прочь – Игнат ударил его ногой в живот, за миг до этого, не обращая внимания на свои раны, глубоко вспоров немцу левое плечо. Бросился вперед – но Артур уже вскочил, кувыркнувшись через голову (кровь немца щедро оросила песок), и едва не подрезал Игнату ногу, которой тот хотел снова опрокинуть порученца Романова. Мальчишки снова бросились друг на друга – навстречу, как безоглядные в ярости схватки молодые хищники…

…Честь по чести – как кровь по лезвию:

Стон клинка похоронной вестью.

Честь в ближайшем родстве с бессмертием,

Честь в ближайшем родстве со смертью!..

Секунда. Другая. Третья. Они раскачивались друг против друга, сжимая каждый свободной рукой запястье вооруженной руки противника и упершись лоб в лоб и колено в колено. Из левой руки Игната лилась кровь, бок почти не кровоточил, но и плечо немца тоже кровило несильно. Игнат вдруг повернулся в сторону и спиной к врагу, падая на колено. Артур перелетел через него, выпустив штык из жестко заломленной руки, – и тут же ударил Игната ногой по вооруженной руке, далеко вышибая и финку. Но, рухнув на врага сверху, Игнат придавил обе руки немца, а своей здоровой вцепился ему в горло – так, что Артур бешено забил ногами и широко открыл рот, изо всех сил стараясь отшвырнуть от себя русского, – тщетно!

– Сд… в… с… – продышал Игнат, пресекая яростные, мощные рывки Артура, на губах которого закипала пена бессильного бешенства. – Сдав… са…

– Не… унижай… меня… – еле прохрипел немец по-русски. – Töte… убей…

…Кодекс чести начертан пурпуром,

Честь и кровь неразрывно связаны.

Честной сталью в игре по-крупному

Честь оказана! Честь оказана!

– Я волен распоряжаться твоей жизнью… – Игнат тоже еле дышал. Его кровь капала на тело немца, мешаясь с кровью Артура. – Ты понимаешь меня? – Он ослабил нажим. Артур помедлил и… кивнул. – И я не убью тебя. Моему командиру нужны хорошие воины и нужны люди чести. Ты понимаешь меня? – Артур кивнул снова. – Поговори со своим… вождем. Мы будем ждать, что вы решите.

Он сел, освободив немца. Прижал локоть к боку и, скривившись, зажал глубокую рану в руке. Артур, притиснув красную щеку к раненому плечу и переводя дыхание, тоже с трудом сел. Правая рука у него висела плетью.

– Твоя кровь… и моя кровь… – неожиданно и не очень понятно сказал немец, поднимаясь. – Я сейчас.

К Игнату тут же подбежал фельдшер. Но Максим, протолкавшийся вперед еще во время начала боя и все это время молчавший, опередил его.

– Я знал! Я знал, что ты победишь! – возбужденно кричал мальчишка. Игнат улыбнулся ему.

Ральф стоял впереди своего примолкшего отряда, широко раздувая ноздри. Лицо немца побагровело, глаза были бешеными. Но слова подошедшего Артура он слушал спокойно, сам взявшись бинтовать рану в его плече, отстранив подбежавшую рослую девчонку с копной льняных волос, перехваченных шнурком. Артур быстро, негромко говорил:

– Sie bieten uns an, der allgemeinen Sache zu dienen. Ich weiß nicht, dass du entscheiden wirst, obwohl du selbst siehst, dass das Schicksal nicht auf unserer Seite. Aber wenn du verzichten wirst – ich werde betrübt sein. Und wenn du dich mit den Russen raufen wirst – ich werde auf ihre Seite aufstehen. Siegend mich – mein Bruder nach dem Blut.

Ральф поднял руку, подержал ее ладонью вперед, потом обнял Артура за здоровое плечо. Повернулся к кораблю, у борта которого неподвижно и молча стояла густая цепочка фигурок, посмотрел. Потом снова развернулся к Романову, вздохнул и развел руками:

– Der Sieg Ihre. Befiehl… – Помедлил и добавил: – Ich bitte nur um einen. Kränke mit den Befehlen unserer Mädchen und der Kleinen nicht. Anders werde ich den Eid und brechen wenn auch ich dafür verflucht sein werde…

* * *

Бывают такие случаи, когда что-то, кажущееся пугающим, жестоким, чужим, вдруг становится ясным… и странным образом подкрепляет твою надежду.

Романов думал об этом, сидя в небольшой (освещенной электричеством!) каюте корабля и слушая странную, дикую, жуткую… а впрочем, наверное, ничуть не более жуткую, дикую и странную, чем его собственная, историю, которую рассказывал сидящий напротив шестнадцатилетний Ральф Бек.

История началась год назад в Ростоке…

Создававшийся когда-то как циничное средство разрыва поколений, воспрещения отцам и матерям передавать детям свои опыт и качества, для полного искоренения германского духа, «Югендамт», служба защиты детей, почти сразу стал прибежищем для оголтелых безумных феминисток и извращенцев, сперва скрытых, а в начале XXI века, когда служба набрала и вовсе сатанинскую мощь, стала почти всесильной, – уже открытых. В последнее же время существования Германии (да и всей Европы) «Югендамт» стал использоваться все чаще еще и как средство политических репрессий.

Чаша терпения немецкого народа была переполнена. Но его внушавшаяся с детства тотальная разобщенность, запуганность призраками прошлого и «исторической виной», а также одновременно и вошедшая в плоть и кровь привычка повиноваться законам сослужили плохую службу немцам.

На Германию уже сыпались ракеты – и русские, и сбившиеся с курса штатовские, – а «Югендамт» продолжал, как это ни дико, действовать, словно робот-убийца, переживший своих создателей и продолжающий выполнять заложенную в него программу разрушения всего и вся.

Впрочем, пятнадцатилетнего Ральфа Бека «Югендамт», наверное, спас. Его схватили прямо около школы (куда он ходил больше по привычке, чтобы как-то убить время, – система образования развалилась; номинально образование было бесплатным и обязательным, реально школа ничего не давала, кроме грязи и глупости…) и повезли в спецмашине в ростокский порт, когда на город упали три первых боеголовки. Где-то в их пламени сгорели родители Ральфа и его младшая сестра. Она вместе с матерью пряталась дома, а отец с группой товарищей как раз ехал к муниципалитету, чтобы – наконец-то и с таким опозданием! – нарушить закон, взяв штурмом эту давно ставшую откровенно антинемецкой контору, откуда исходило только безумие.

Русские ракеты в своем слепом мстительном полете не сделали разницы между жилым районом, где прятались женщины и дети, мэрией, главой которой был «афронемец», самими немцами, наконец-то решившими навести порядок у себя дома… Было слишком поздно. Надо было думать раньше. Надо было раньше действовать. Теперь оставалась только огненная слепота. Только безразличный грохот рушащегося мира.

Скорей всего, Ральф, если бы его не скрутили около школьных ворот, оказался бы вместе с отцом, которого он – редкость в современных немецких семьях – любил и уважал…

Мальчишка очнулся на вышедшем в море корабле. Фактически это был рабовладельческий корабль под флагом Панамы, и шел он в порт Джидды, имея на борту двести семьдесят немецких детей, поровну мальчиков и девочек, младшим из которых было четыре-пять, старшим – четырнадцать-шестнадцать лет. «Югендамт» «спасал» детей от войны, одновременно «искупая» какую-то очередную «историческую вину немцев перед мусульманами». Это была уже не первая партия, отправленная в рабство, – «для знакомства с культурой иной цивилизации», как было указано в найденных позднее документах «Югендамта».

Но тогда эти похожие на безумный болезненный бред документы будут предметом проведения историко-психологического исследования на тему болезни «ксенофилия». А для Ральфа и его спутников это была купчая на их тела.

К счастью, плыть им оказалось уже некуда. Заказчики-саудиты были уверены, что им удастся выйти целехонькими из общего хаоса. Но восемь израильских боеголовок навсегда похоронили эти планы в озерах расплавленного стекла – не помогли даже сверхдорогие подземные города-бункеры, построенные, как оказалось, в прямом смысле слова «на песке».

Когда команда корабля поняла это – по отрывочным радиопередачам, куски которых еще с воем и стонами носились в эфире гибнущего мира, – то она просто-напросто взбунтовалась. Капитан-итальянец был убит, перепившиеся и вооруженные матросы, в основном латиноамериканцы, вступили в схватку с саудитскими охранниками-гвардейцами, стремясь добраться до груза, где было много «беленьких цыпочек».

Ральф воспользовался этим в каком-то помутнении рассудка, которое пришло на смену постоянному равнодушию от умело подмешиваемых в питьевую воду транквилизаторов. Он помнил, как за дверью отсека, в котором их было десятеро – мальчишки разного возраста, – начали стрелять, потом дверь с гулом открылась, и возникший на пороге плосколицый длинноволосый парень сказал разочарованно что-то: «Y bien, aquí, sí aquí unos niños!» – и небрежно, явно красуясь, поднял короткий автомат…

Потом все было красное и горячее. Воздух стал звонким, как металл. Гудело стальное небо, тело не ощущалось, и рядом бежали какие-то люди, а кто-то еще кричал – жалобно, истошно и многоголосо, а над всем этим страшно, ликующе хохотал невидимый великан, и этот хохот переполнял Ральфа безумной, слепой и быстрой силой.

Он очнулся, когда его тряс за плечи незнакомый рыжий парнишка и, возбужденно дыша, хрипел: «Слышь, ты, слышь?! Что делать-то?! Что делать?! Они, кто остался, наверху заперлись, в этой… в… как ее…» «В рубке», – подсказал другой парень, стоявший чуть дальше в коридоре с двумя пистолетами в руках. «В рубке, да! Что делать-то будем?!»

«Почему он спрашивает меня? – подумал Ральф изумленно. – Что вообще происходит?!» В незнакомом коридоре лежали трупы подростков, матросов и саудитов вперемешку, стены были забрызганы кровью, полуголая девочка перевязывала голову сидящему на ступеньках металлической лестницы и крупно дрожащему мальчишке, а чуть сбоку еще двое ребят, хрипло, рыкающе выдыхая при ударах, размеренно рубили лопатами с пожарного стенда чернобородый кусок мяса с умоляюще выкаченным единственным алым глазом и икающим кровавыми пузырями ртом.

Он оттолкнул руки этого парня. Подумал и сказал: «Помещение под рубкой… тащите туда все деревяшки, которые найдете. Быстро!»

И встал…

Остатки команды выдержали в той печке, в которую постепенно стала превращаться рубка от разожженного в помещении ниже огромного костра, какие-то минуты. Сперва раздались отдельные крики. Потом они слились в многоголосый вой, еще чуть-чуть потом наружу посыпались уцелевшие «мачо». Сопротивляться они больше не пробовали – жестокость плана юных немцев и быстрота его исполнения их потрясли и сломали. Ральф приказал стоявшим наготове ребятам с огнетушителями залить разбушевавшееся, как в доменной печи, пламя и занялся ревизией происходящего.

В бою погибли восемнадцать мальчишек и две девчонки. Много было раненых, и еще пятеро парней умерли позже в корабельным лазарете – врача не было, никто не знал, как и чем им помочь по-настоящему. Но остальные раненые потихоньку поправились. Саудитовская охрана была перебита вся, из сорока трех человек команды уцелели восемь. Немецкие ребята стали полными хозяевами огромного корабля и всего, что на нем было.

Среди «неживого» груза, помимо прочего, были продукты (много, в том числе и изысканные деликатесы, хотя в основном обычные отличные консервы и сублиматы), дорогой алкоголь (очень и очень ценимый «правоверными» из высших эшелонов власти), лекарства, разная навороченная аппаратура (теперь, правда, бесполезная) и – бельгийское оружие прямо с заводов фирмы FN. Не самое новое по времени разработки, но надежное, как раз такое, какое ценилось этого рода покупателями. Ручные и крупнокалиберные пулеметы, автоматические карабины, пистолеты… Имелся и большой запас патронов, ручные гранаты, пластиковая взрывчатка. Снаряжение – бронежилеты, шлемы…

В тот же день произошла еще одна схватка – пришлось застрелить троих старших мальчишек, ровесников самого Ральфа или чуть постарше, которые хотели воспользоваться ситуацией, чтобы «оторваться». И чуть позже – еще одна. Ральф со своими сторонниками (они сплотились вокруг Бека как-то сами собой) вынужден был убить семерых ребят, пытавшихся «перехватить власть». Может быть, они хотели тоже чего-то хорошего для всех. Но перехитривший и опередивший их Ральф сказал троим раненым пленным, прежде чем они были сброшены с грузом на шеях в бушующую забортную воду: «За свой выбор надо платить, а не спрашивать «за что меня-то?»!»

Его выслушали молча. И столкнуть пришлось только одного. Второй прыгнул сам. Тоже молча. А третий, прежде чем прыгнуть, насмешливо сказал: «Я попрошу для тебя в аду сковородку поуютней, Бек!» – и прыгнул тоже сам через миг после того, как Ральф тоже насмешливо ответил ему: «Я не тороплюсь в ад, меня ждет Вальхалла!»

«А хорошо они умерли», – серьезно сказал вечером в каюте рыжий Артур Кройц, помощник Ральфа. Это было сказано именно серьезно. И все покивали, поминая врагов…

Ральф не был на самом деле бессмысленно жестоким. Он неосознанно любил порядок, как и почти все немцы, и рад был тому, что может этот порядок, пусть и в маленьким социуме, установить и поддерживать. А маленькие немцы, в жизни не слышавшие слова «надо», оказывается, стосковались по нему на уровне инстинктов. Законов Ральф почти не знал, но – переняв это от отца – их молча ненавидел, потому что они поддерживали в мире как раз беспорядок. Споры и ссоры на корабле он судил и рядил по здравому смыслу, опросив всех и подумав как следует. Свирепо наказывал, впрочем, за доносы, к которым было старательно приучено в школах большинство ребят и девчонок, – и начисто выбил из них эту паскудную привычку. Младших не обижали, присматривали за ними всем скопом и возились с ними, кто как мог и хотел. Слабых, пытающихся «по старинке» скрываться от проблем за своей слабостью, презирали, но, если слабый искренне стремился стать сильней, помогали. Кто мог и хотел носить оружие – носил его. С этим, правда, хватало проблем – иррациональный страх перед оружием, боязнь даже прикоснуться к нему или быть заподозренным в агрессивности внушались немецким детям с детского сада. Но Ральф справился и с этим, восстановив в маленьких и чуть более взрослых немцах нормальное течение мыслей – имели право говорить о любых делах на корабле и участвовать в обсуждениях только те, кто носил оружие и умел им пользоваться. За время плавания родилось у старших девчонок восемь детей и было сыграно столько же свадеб по какому-то дикому, само собой сложившемуся из читанного и виденного ритуалу. У самого Ральфа девушки не было, и он не хотел ее… постоянной, в смысле. Он сам не знал, чего хочет, найдя смысл жизни в заботе о «своих людях» и управлении ими.

Корабль был построен прочно, а рабы-матросы, объявленные общим достоянием, боялись своих юных пленителей животным давящим страхом. Кроме того, от состояния корабля зависела и их жизнь тоже. Может, сыграли роль постройка и мастерство. Может – чудо… Но корабль прошел через все ужасные бури и в конце концов, после нескольких неудачных яростных попыток вернуться в Германию, после десятка рейдов с грабежом на самые разные берега Азии и Африки (и без того охваченные хаосом и паникой среди тех, кто уцелел; все-таки в этих рейдах погибло еще восемь парней), был с отказавшими наконец-то машинами выброшен жутчайшим тайфуном на берега Дальнего Востока.

На другом краю континента. На другом краю мира…

Ральф замолчал, и молчал долго. Очень долго. Молчал и Романов, глядя то в окно, то на консервные банки на столе, то на книжную полку над кроватью, на которой стоял пулемет. Молчал и Артур, который все это худо-бедно переводил. Белея свежей повязкой, он сидел на кровати.

А потом Бек сказал тихо:

– Ich langweile mich nach der Mutter und nach der Schwester sehr. Ich dachte nicht, dass man sich so langweilen kann.

– Wir waren dennoch nicht mit ihnen, – быстро ответил Артур.

Ральф вздохнул, махнул рукой.

– Все будет нормально, – сказал Романов.

Немцы посмотрели на него. Артур хотел перевести, но Ральф покачал головой и сказал:

– Йа понимайт.

Назад: Глава 12 Жестокие люди
Дальше: Глава 14 Товар по высокой цене

Загрузка...