Загрузка...
Книга: Очищение (враг у ворот. фантастика ближнего боя)
Назад: Глава 10 Любовь и смерть
Дальше: Глава 12 Жестокие люди

Глава 11

Воины дорог

Ты видишь ее, опуская ресницы…

Ты веришь, что, стоит позвать хриплым воем, –

ОНИ – из Созвездия Белой Волчицы –

Придут обороной и встанут стеною!!!

«Кошка Сашка». Созвездие Белой Волчицы

Амур не кипел. Собственно, его не было вовсе. На месте правого берега – сколько хватало глаз – раскинулось буроватое пространство мутной воды. По ней шли отчетливые волны – река продолжала течь к морю, но – мертвая.

«Счастье, что в Уссури этого не случилось, – думал Романов. – А то бы припекло нас, мало бы не показалось…»

Он вздохнул. Смотреть на это пространство горячей (не кипящей, но отчетливо горячей) воды было тяжело. Муторно как-то. Левый берег удалось увидеть только в бинокли. Там тоже стояли безлистные деревья, что-то еще дымилось… Правда, картина эта не была неожиданной – о том, как обстоят дела с Амуром, предупредил еще до Женьки Антон Медведев. И это было еще ничего – за Хабаровском от бывшего правого берега уходили на юг жуткие огнедышащие трещины.

Но одно дело – слушать, другое – видеть.

Отряд рассчитывал выйти к Амуру юго-западней, в районе Комсомольска-на-Амуре. Двигаться и без того было трудно, местность пересекало неимоверное количество небольших речек – многие высохли, но все равно оставались серьезными преградами, через которые не всегда удавалось найти мосты. Часть мостов была взорвана или сгорела… А тут еще счетчики Гейгера начали угрожающе потрескивать, напоминая о судьбе этого города, – и пришлось потратить двое суток на выход сюда. За все это время людей не встречали, хотя пару раз попадались косвенные признаки скрытого в разоренных деревнях и заброшенных небольших городках человеческого жилья. Искать этих людей не было ни времени, ни возможностей, а главное – это было ни к чему. И вообще местность вдоль реки производила тяжелое впечатление вымершей. Если южней просто не было хозяина, то тут не было жизни. Много встречалось людских останков: вчера в одном из городов в бинокли видели целую улицу, заваленную человеческими скелетами и полуразложившимися телами. Но заходить туда не стали – не было ни собак, ни ворон, и было неясно, что именно убило людей и от чего они спасались.

А сегодня – вот он, Амур…

– И как тут переправляться-то?! – почти испуганно спросил Романов Женьку, сидевшего рядом в седле – одна нога перед собой. Тот хмыкнул, достал блокнот и пообещал туманно, но уверенно: «Сейчас. Будет все. Ждем».

– Ну, ждем так ждем, – не без скепсиса отозвался Романов и отдал приказ встать на отдых. Расспрашивать Женьку настойчиво он не стал – у мальчишки был вид фокусника, ожидающего для своего волшебного трюка заслуженных аплодисментов. По старым картам – когда-то где-то тут был поселок Циммермановка, через который шла паромная переправа. Но поселок найти не удалось, а потом стало ясно, что он с куском берега просто ушел под воду.

Дружина уже привычно встала «вагенбургом» – загородка из густо наваленного и на скорую руку сплетенного кустарника, на углах – пулеметные установки, на двух потенциально опасных сторонах – «зушки», внутри – кони и люди. Еще вчера недалеко от того города удалось буквально палками набить больше сотни каких-то ошалелых тетеревов. Мясо проверили – оно не было радиоактивным, – и теперь тетерева уже жарились на огромных импровизированных «вертелах» из стальных тросиков по краям трех больших костров. В центре лагеря подняли государственный флаг и личный штандарт Романова.

Романов уже почти закончил с едой, когда Женька (он все это время провел на старой подъездной дороге, что-то высматривая, ему даже поесть отнесли туда) подошел к нему и указал пальцем через плечо. Выразительно скривил довольную рожу.

Посмотрев туда, Романов увидел – и откуда только взялся?! – совсем недалеко от лагеря, на опрокинутом бетоном репере, оставшемся от дорожного поста, сидящего человека. В позе его была естественная неподвижность – было ясно с первого же взгляда издалека, что может он так просидеть и час, и два, и три…

– Это кто? – насторожился Романов, тем более что часовые тоже увидели незнакомца только сейчас. – Женька, что за ерунда?!

«НОРМАЛЬНО ВСЕ, – написал Женька на земле пальцем. – ЭТО СТАРАСТА ТУТ НАШ ЧЕЛОВЕК».

– М-да? – Романов поднялся на ноги. – Ну… тогда посмотрим, что за наш человек. А ты, – он указал на землю, на надпись, – сиди тут как пришитый и учи русский язык. Понял?!.

Староста оказался пожилым мужиком неопределенных лет, но не только не дряхлым, а напротив, огромного роста, в плечах – косая сажень, руки лопатами. Лицо почти полностью скрывали сивые усы, грива и бородища – как у лешего. Из этих зарослей смотрели небольшие серые глазки. Одетый в камуфляж, перетянутый широким ремнем, на котором висели рыжая замшевая кобура старого «кольта» и нож, староста казался и правда модернизированным лешим.

Корявая короткопалая лапища скользнула мимо протянутой ладони Романова, пожала предплечье – Романов слегка запоздало ответил тем же жестом и сел на другой конец репера. Представился – суховато, деловито:

– Романов. Николай Федорович.

– Наслышаны. – Голос у «лешего» оказался под стать внешности – глубокий «внутренний» бас. – И от мальчишки вашего, и так… стороной. А меня Лодырем зови. По прозванию, значит.

– Странное прозвище – Лодырь, – заметил Романов.

Староста пожал могучими плечищами:

– Зато в точку. Лодырь я и есть. Все только по необходимости, и никак иначе… Вам, как я гляжу, на тот берег переправиться нужно? А по какое такое дело?

– Вопрос на вопрос: а можете нас переправить? – прищурился Романов.

– Тем живем, – коротко ответил староста. – Завтра паром с того берега придет, в пять рейсов, как раз за сутки, вас и перекидаем. А пока хотите – тут лагерем стойте, хотите – в нашу деревушку добро пожаловать. Она тут. Недалеко. Но это все ж таки после ответа: что вам на том берегу занадобилось?

– Землю немного почистить от грязи, – ответил Романов. – Такой ответ пойдет?

* * *

В деревню, прятавшуюся в длинном узком распадке между двух рядов сопок, лес на которых уцелел, Романов приехал один. Не взял с собой даже Женьку. Ему очень хотелось, чтобы местные не имели даже в мыслях недоверия или опаски.

Впрочем, его собственные мысли о том, что местные могут кого-то опасаться, исчезли еще на подъезде. По обе стороны дороги – в два ряда, слева и справа, – на старательно врытых толстых крестах по двое висели трупы разной степени трачености. Много. Не меньше полусотни. Лодырь ничего объяснять не стал, прошел – вровень с конем Романова, – даже не покосившись…

Деревня представляла собой, в сущности, одну улицу из пары сотен домов, протянувшуюся километров на пять. На склонах сопок лепились небольшие, но ухоженные огородики, асфальтированная (хотя и побитая) дорога отделяла эту улицу от неширокой быстрой речушки, явно впадавшей в Амур. Тут и там у воды лепились лодочные сараи. Надо многими домами вращались разнокалиберные ветряки, поставленные с умом, – их постоянно крутил как бы катившийся по склону ветер. Дома выглядели разнокалиберными, но не запущенными, люди, попадавшиеся навстречу, почти все были вооружены и смотрели с интересом и в то же время с отчетливым собственным достоинством, бурчали – вежливо, хоть и не очень разборчиво – слова приветствия. На склонах сопок Романов тут и там заметил какие-то пещеры – явно обустроенные, с подпертыми столбами навесами над входом. Потом еще зацепил взглядом единственное двухэтажное здание – явно школу, – и Лодырь распахнул перед ним подпружиненную калитку из заходящих друг на друга толстых плах.

– Заходи, гостем будешь.

Над воротами кралась, припав к верхней их планке, резная рысь. А во дворе Романова первым делом обворчали – лаять было явно ниже их достоинства – два гигантских черных кобеля. Но даже не тронулись с места из-под навеса – Лодырь только дернул рукой в их сторону.

Романов ожидал, что в доме будет обязательно хозяйка и куча детей. Но оказалось, что староста Поманухи (так называлась деревня, это «сказал» переставший наконец темнить Женька) живет вообще один. Да и дом был не то чтобы неухоженный, но какой-то… пустой. Не в смысле, что там не было мебели – был даже ЖК-телевизор (вряд ли, правда, рабочий). Но жилым казалось только одно место – у печки, к которой была приделана широкая резная лавка и где стоял большой стол. К удивлению Романова, над столом вся стена между небольшими окнами была занята большущей многоярусной полкой с разнокалиберными потрепанными книгами. Одна из книг – заложенная длинным пером – оказалась на самом краю стола. Это были «Диалоги» Платона.

Впрочем, Лодырь тут же отодвинул книгу подальше, чтобы поставить на стол глиняный жбан с белым квасом, который и разлил в две сувенирные кружки в честь Олимпиады-2014. Кивнул Романову:

– Садись, куда глянется. Квас пей, хороший квас… К вечеру поесть принесут. Не помрешь с голоду?

Романов покачал головой. Уточнил, пригубив острый холодный квас:

– А что у вас там за украшения на подъездной дороге?

Лодырь хмыкнул:

– А, это… Я уж и не замечаю… Так это… это еще с позапрошлой весны. Тогда тут еще просто деревня была, рядом – да там, на сопках – лагерь беженцев, а я мимо проходил… правду искал… да… Гляжу – матерь моя волосатая женщина… В лагере шум, гам… Приехали на трех грузовиках какие-то… гм, гм… гм… существа… – Лодырь уткнулся взглядом в точку на стене и как будто заснул (Романову он вдруг отчетливо напомнил в этот момент Древня из книг Толкиена). Потом встряхнулся, продолжил: – Да… Приехали и прямиком в лагерь. Мол, граждане Российской Федерации, принимая во внимание ваши тяжелые бытовые условия, миссия ООН пре-неб-рег-ла, значит, опасностями войны, решила вам помочь и взять на себя заботы по воспитанию ваших детей… Они у вас, русских, все равно грязные, и сами вы малообразованные и непродвинутые. Ну, как обычно у нас – вой, визг, а что делать – никто не знает… вместе с беженскими деревенские детишки попали, они вместе играли там… – Лодырь вздохнул. – Я сперва подошел, говорю мирно: вы детишек отпустите и езжайте, откуда приехали, в эту вашу ООН. Езжайте. Добром говорю. Тут одна п…да с ушами, функционерка, значит, говорит мне – мол, сам отсюда иди, валенок нечесаный, мы святое дело делаем… и глазами горит на меня, огонь демократский так из глаз-то и брызжет! Я аж испугался, да со страху как еб…у ей в лоб из «кольта»… я ж пугливый вообще, у меня нервенная система вся как есть начисто борьбой за правду расшатана… А у нее чего-то мозги на кабину вылетели. Некрасиво так шлепнулись, я прям поморщился. Тут туда ж опять ты шум поднялся, народ забухтел и как-то незаметно, значит, приезжих потоптал, а они взяли и померли, вишь ты – штука… – Лодырь огорченно покачал головой. – Я сперва ненадолго тут остался – думал, кто останки грешные забрать приедет, я б поговорил, что детей у родителей отымать нехорошо… разъяснил бы темным… да вот, – он развел руками, – не приехал никто. Ну я подумал-подумал и дальше тут остался – старостой. Народ дюже просил… Так и живем.

– А свежие? Там разные есть, – усмехнулся Романов.

– А это еще всякие-разные неместные, – обстоятельно пояснил Лодырь. – Кто дармовщинкой нашей сиротской польстился, кто, значит, нас на кой-то под свою крышу взять хотел, кто еще чего некрасивое удумал… Ну мы их, значит, и повесили. А чего? Там вон с краешку один качается, заметил ты, не… так у него писюн чесался больно, у страдальца. Он его о девчонок маленьких чесать приладился, ну мы его поймали, и того. За что чесалось. Мы ж добрые. И тихие. Людей вон туда-сюда возим, с того живем, – проникновенно закончил Лодырь и отпил квасу.

– Людей возите? – переспросил Романов не без задней мысли, не сводя со старосты глаз.

– Только их, – странноватым тоном подтвердил Лодырь. – Не сказать, что их много осталось, людей-то, все больше разные-всякие шастают… но мы и тем хорошо дорогу указываем. Опять же – и рыбу прикармливать нужно, не вечно Батюшке мертвым течь, а всех не повесишь – неэстетично оно выходит… Вот и вас перевезем. Может, кому с вами и дальше пойти? Тут душ двадцать охотников на такое свободно найдутся…

– Спасибо, – покачал головой Романов, – но если уж разговор такой, то вам люди и тут понадобятся… Кстати, с чего к нам такое доверие?

– Мальчишка ваш мне показался. И всем нашим, – ответил Лодырь. – Квасу еще будешь? – Романов покачал головой, прикрыл кружку ладонью. – Ну и дурак… – Он подлил себе. – Что душа у него светлая – это у ребятишек не редкость. Даже сейчас не редкость. Но они у них светлые, да испуганные. И потерянные. И всех одной деревней не подберешь, хоть и стараемся… А у него – светлая и сильная. И вера в душе – как кремень, заденешь – искры сыплются, боишься – не то сожгут, не то темноту твою высветят… Не может такой мальчик сволочи гнилой служить. А теперь я и на вас и на тебя посмотрел – и вижу, что не ошиблись мы.

– То есть, – Романов решил не ходить вокруг да около, – мы во Владивостоке можем рассчитывать на вас… как на своих союзников и даже как на свою… свою часть?

– Ну оно примерно так, – крякнул Лодырь, и Романов отметил – неожиданно проглянуло, – что он вовсе не такой пожилой, как может показаться… и как он ХОЧЕТ казаться. Наверное, даже не пожилой. Как бы одних лет с самим Романовым, только бородища старит, сплошная седина да нарочитая манера поведения и речи. – А еще лучше знаешь что? Останься-ка ты со своими тут дня на два. Отдохнете. А там Светлов приедет. Леха. Пора уже ему. С ним поговоришь. Он умный, не то что я…

– Кто такой? – насторожился Романов, мысленно перебрав ориентировки на лидеров крупных банд, – такого вроде не было…

– Леха-то Светлов? Так человек, – туманно объяснил Лодырь… хотя, если вспомнить его воззрения по поводу людей, может, как раз наоборот, исчерпывающе объяснил? – Приедет – увидите. Дальнобой евонное прозвище. Увидите, короче. Ну что? Размещайтесь хоть тут по домам, хоть в школе – лето, не работает она, хоть в лагере своем оставайтесь… Дождитесь, право слово!

Романов вдруг засмеялся. Брови Лодыря шевельнулись, он с искренним удивлением спросил:

– Это ты чего?

– Да так. – Романов щелкнул пальцами на левой и правой руке поочередно, от избытка чувств, почти детского, но подумал, оправдываясь, хотя и не было такой приметы: «На удачу!» – Просто, оказывается… оказывается, не так уж и мало хороших людей. Даже странно… где они были раньше-то?

– С хорошими людьми главное что? – Лодырь наставительно поднял палец. – Им не мешать главное. Вот это власти почти всегда невдомек… Налить квасу-то еще?

* * *

Романов заспался.

Если честно, он давно не помнил, чтобы спал так хорошо, – ни во Владике, ни в походе… нигде. Кажется, так хорошо не спал он даже до войны. Сон был глубоким и в то же время полным какого-то цвета – густого, переливчатого, живого, не похожего на холодную хрупкую ломкость того памятного северного сияния. Еще ему приснились родители, которых он не помнил. И это был тоже вовсе не тяжелый сон. Он и во сне не видел ни лиц, ни даже очертаний, но совершенно точно знал, что это были отец и мать и что они гордятся им. И, проснувшись, какое-то время не мог понять, где он, пока не сообразил, что это все тот же дом старосты, а спит он на лавке у холодной печки.

– Женька! – окликнул Романов, садясь. Дружина еще вчера перебазировалась по приглашению Лодыря в школу, где всем вполне хватило места. Сам Романов сперва говорил с местными в битком набитом клубе, потом – засиделся со старостой за деловыми разговорами… Женька был тут, точно. На столе стоял кувшин все с тем же квасом, открытая банка консервов и миска с чем-то непонятным. Романов, перебравшись к столу, увидел на кувшине записку, чуть прищемленную крышкой, – почерк был Женькин. «Все нармально. Спити сколько надо. Полный порядок. Тут еда. В миски не знаю что, Лодырь сказал, что вкусно».

Романов подцепил желтоватый кусочек двумя пальцами, положил в рот, прожевал неспешно.

Это была пареная репа.

* * *

Еще вчера Романов посмотрел склады и ледники в глубоких пещерах на сопках – когда-то тут добывали золото, как ему объяснили, а выработки еще прошлой осенью приспособили под общественные хранилища. В Поманухах никто не знал о грядущей зиме, но об ядерной войне знали, и этого знания вполне хватило, чтобы сделать вывод о грядущих нелегких временах. Кроме того, в деревне от века занимались рыболовством, даже колхоз рыболовецкий действовал до самого последнего времени, а теперь в Амуре какая рыбалка? В речке же с не очень ей подходящим названием Бешеная, протекавшей через деревню, рыба водилась, но так – мальчишкам на удочку. Чем, впрочем, никто не пренебрегал.

Сейчас в Поманухах жило больше двух тысяч человек – против тех семи сотен, которые составляли местное население до войны. Почти тысяча – беженцы из лагеря рядом, остальные прибились поодиночке и группками в разное время. Лодырь валял дурака в разговоре с Романовым – за неполный год поманухинцы уничтожили пять мелких банд, разгромили и выбили прочь одну крупную, костяк которой составляли бывшие «вованы», контрактники внутренних войск. И поговаривали о совместном походе на Ващука, о котором тут знали от пленных бандитов, – ждали только этого самого Леху Дальнобоя. Но тут Романов местных опередил, за что они, впрочем, не были в обиде на него.

И все-таки Романов понимал, что сами по себе Поманухи обречены. Нет, наверное, не на вымирание. Даже не на одичание, нет. Но на превращение в чисто сельскохозяйственный анклав, занятый вопросами добычи пропитания и обороны. И как бы успешно такие вопросы ни решались, прогресса тут не будет.

Кстати, местные это понимали тоже. Романов был удивлен, когда вчера во время встречи в клубе разговор настойчиво заводили о «постоянном сообщении».

Мертвый Комсомольск-на-Амуре и Владивосток связывала железная дорога. Через такой же мертвый Хабаровск. Соваться туда не стоило даже под прикрытием надежной брони. Но была еще ветка до Ванино – Ванино с окрестными поселками должен был «привести в порядок» Юрзин, хорошо знавший Советскую Гавань. А до Ванино, в свою очередь, от самого Владивостока даже зимой нередко ездили по прибрежной дороге, а любители экстрима и по срочным делам – иногда прямо по льду Татарского пролива. И если уж зима и впрямь нагрянет такая, какая она обещана, Татарский пролив «станет» намного надежней обычного, а ветер не даст там скопиться сугробам… то почему бы не пустить от Владивостока до Ванино какой-нибудь транспорт? Аэросани есть на складах, но они дороги, а вот… может, большие буера? Должно же получиться! А оттуда – пусть нечастый, но рейсовый поезд-бронепоезд? Он «свяжет» как раз все свежеосвобожденные территории… Кроме того, Романов понимал, и теперь понимал точно, что такое действие обнадежит людей. И крепко. Никто не будет чувствовать себя со своей небольшой общиной запертым посреди враждебного мира, если хотя бы раз в неделю «как раньше» начнет прибегать состав…

Посреди улицы играли в лапту две команды мальчишек – человек тридцать, не меньше. Не самые маленькие, не слишком большие – где-то лет по девять-двенадцать. Ор стоял такой, что во всех соседних дворах истерично страдали собаки. Романов обратил внимание на две вещи. Первая – вдоль дороги были аккуратно составлены этакими военизированными «пирамидками» разные-всякие тяпки и грабли. То есть вся эта компания, видимо, отдыхала то ли от трудов праведных, то ли перед ними. Второе – практически у всех ребят на поясах (на большинстве были спортивные штаны или джинсы… Не сразу Романов сообразил, что некоторые джинсы – просто-напросто полотняные простенькие штаны, чуть ли не домотканые!) висят ножи. Видимо, не для понта и даже не для соблюдения какой-то исторической аутентичности, а как рабочий инструмент.

Смотреть на игру было приятно. Очень приятно почему-то. Хотя в игровые вопли нет-нет да и вмешивался густой и смешной в детских устах мат.

А потом Романов заметил Максима.

Балабанов сидел на обочине чуть за оградой соседнего дома – играющим он был почти незаметен, а сам с интересом смотрел за игрой, обняв коленки и грызя травинку. Вечный в этих местах ветер чуть шевелил мальчишке волосы на затылке, старательно ушитый, но все равно великоватый камуфляж на спине поднялся складчатым горбом.

Романов напрягся. Несколько секунд помедлил, потом все-таки пошел к мальчишке. Играющие вопили вовсю, Романов шел бесшумно – и все-таки Максим быстро обернулся, когда Романову оставалось сделать еще шагов пять, не меньше. Так же быстро вскочил, одернул камуфляж и опустил глаза.

– А ты почему не играешь? – спросил Романов. – Не берут? Или не умеешь?

– Да я уже понял все, это же простая игра, – тихо сказал мальчик, глядя в землю. – А не играю… я и не просился. Я просто сижу и смотрю. Разве нельзя? – Романов промолчал, и мальчишка пояснил, кивнув в сторону играющих: – Они сперва подошли, спросили, кто я, что тут делаю… Я сказал, что приехал с Романовым, ну они сказали «а», и все.

– А где Игнат? – Романов огляделся.

– В школе… Я один пришел.

Романов вздохнул. Умом он понимал тщетность и глупость такого разговора, потому что сотни тысяч таких мальчишек были мертвы, умирали или мучились – от голода, в рабстве, от одиночества… Думать следовало обо всех. И точка. Но промолчать и уйти он не мог.

Не мог, и все.

– Игнат тебя обижает? – спросил он тихо.

Максим поднял глаза – искренне удивленные. Пожал плечами:

– Никто меня не обижает, что вы! А Игнат очень хороший… Даже смешно, какой заботливый.

– У него был брат, очень похожий на тебя, – пояснил Романов. – Был – и погиб.

– Я догадался… А как эта игра называется?

– Лапта…

Мальчишка повторил:

– Лапта… Похоже на бейсбол.

– Ты играл в бейсбол?

– Не… Просто похоже…

– Максим, – Романову правда было интересно, – зачем ты лезешь в схватки? Я тебя видел, когда брали ту школу.

– Ну… – Мальчишка пожал плечами: – Я же не просто так. Попить кому-нибудь, лекарства разные… Я же живу у вас, ем, сплю, надо же что-то делать…

– И тебе не страшно?

– Я не знаю… – Мальчишка повернулся к играющим, посмотрел на них и спросил, не поворачиваясь: – А вы всех ведь убили, да?

Он не уточнял. Но Романов понял сразу. Ответ был понятен, и он спросил сам:

– Тебе Игнат рассказал?

– Нет… просто, я догадался… – Максим слабенько выдохнул. Поежился, по-прежнему не глядя на Романова, снова спросил: – Меня ведь тоже должны были убить, да?

– Да, – не стал кривить душой Романов. – Игнат заступился за тебя… Максим, твои… твоя семья… это были очень плохие люди. Очень.

– Я знаю… – Мальчишка взялся рукой за доску забора, подергал. – Я не думал, что так будет. А я раньше их всех все равно любил. Мне и раньше не нравилось, что они делают, ну, до всего этого. А я все равно любил. Даже Светку. А потом я ее бояться стал. По-настоящему. Я когда заступался за… за разных людей, папа… он иногда делал, как я просил. А она всегда злилась так и мне потом по-тихому грозила, что я папе надоем и он ей разрешит со мной… как она с другими мальчишками делала… А еще заставляла смотреть, как в печи мертвых сжигают… просто силой притаскивала, чтобы я смотрел… мне так было страшно, что я по ночам в постель… писал. – И поспешил добавить: – Это с вами только прошло, само.

– И ты все равно заступался? – тихо спросил Романов.

Максим кивнул – как будто клюнул подбородком. Еле слышно сказал:

– А маму я все равно любил… – И добавил обыденно: – Она была просто глупая. Но она не злая была. И истории разные смешные мне рассказывала, про то, как маленькой была… и в ту ночь, когда вы пришли, тоже рассказывала, вечером…

– Максим… – позвал его Романов.

Мальчик обернулся. Лицо у него было в слезах, глаза казались большими и дрожащими какими-то.

– Ты нас никогда не простишь?

– Я не знаю, – признался мальчик. – У меня не получается про это правильно думать. Я вообще не хочу, чтобы кто-то кого-то убивал, мучил, издевался… Но я ж понимаю, что так не будет. Что хорошие люди будут убивать плохих, может, даже больше, чем убивали плохие… Может, лучше, если бы вы и меня убили… или я сам умер. Мне только Игната жалко.

– Хочешь тут остаться? – спросил Романов. – Я даже Игната с тобой отпущу. Тут хорошие люди. И тут безопасно. Почти совсем безопасно.

Максим долго молчал, отвернувшись. Глядел на играющих мальчишек, пока кто-то не свистнул – громко, резко – из-за дальних домов, и вся компания, расхватав инструмент, не потрусила туда, оставив биты и мячик в траве на обочине. Потом сказал медленно:

– А вы всегда будете делать… ну, так делать? Как делаете? Людей освобождать, стараться, чтобы были законы, чтобы была еда, дома… Или вы просто для себя сделаете такие места, где будет хорошо, а потом перестанете?

Мальчишка выразил свою мысль смутно, но Романов ее понял.

– Я буду это делать или пока не настанет справедливость на всей планете, или пока не умру, – сказал он честно. Максим вытер лицо рукавом камуфляжа и ответил:

– Тогда я с вами буду. Если я умру, то не просто так. А если не умру – то, может, у меня все наладится в голове.

– Договорились, – кивнул Романов.

А Максим неожиданно спросил:

– А как вы думаете… я могу попробовать стукнуть по мячу? Один раз, просто попробовать?

– Я подам, – вызвался Романов.

* * *

Юные порученцы Романова в школьном здании не сидели. Почти все коротали время на большом дворе – занимались оружием, конями, кто-то читал, человек десять осаждали школьную спортплощадку вперемешку с несколькими местными своими ровесниками, которые явно пытались вести себя покровительственно, по-хозяйски, но так же явно завидовали мальчишкам в форме (Романов подумал, что многие, наверное, будут проситься с ним, а то еще и сбежит кто…). Две группы гоняли взятый с собой кем-то футбольный мяч на маленькой площадке. Подбежавший навстречу Женька хотел было после салюта начать всех «поднимать и строить», но Романов прижал палец к губам и, сказав «За завтрак спасибо», – уселся на ступеньки крыльца черного хода, щурясь на солнце. Тут пригревало, и пригревало крепко, не было того промозглого, совершенно не летнего ветерка, который сопровождал весь этот поход. Женька устроился ступенькой ниже. Из окна второго этажа, распахнутого прямо над головами Романова и Женьки, слышался однотонный ритмичный звон гуслей (в дружине их было несколько, как и гитар – гитары принадлежали бывшим морским пехотинцам, а гусли предпочитали владивостокские ополченцы) и мужской голос – Романов угадал Сажина…

Они не ушли, не пропали бесследно,

Рассыпавшись пеплом пожарищ чумных,

И их имена, разнесенные ветром,

Не смолкли в трясине речений пустых.

Минули столетья кровавою мессой,

И мир под пятою железной поник,

Но в темной глуши затаенного леса

Встает позабытый обугленный лик,

И хмурит глаза, утомленный, сурово,

Он ищет, в ком жив еще Памяти зов,

Кто гордо отринул бездушное слово —

Ведь то, что на Сердце, важней всяких слов.

Он верит: однажды, сквозь пни и болота,

Придут к нему люди из дальних краев

И встанут в безмолвье, почуяв, как что-то

В душе их прорвалось сквозь толщу веков.

И руки они вознесут прямо к небу,

И вспомнят забытые все имена,

И сгинет злой морок, как будто и не был,

И люди очнутся от долгого сна.

Польются, как встарь, звуки песен заветных,

И им улыбнется обугленный лик…

Они не ушли, не пропали бесследно.

Лишь в наших сердцах затаились на миг.

– Женька, – неожиданно спросил Романов, – а ты веришь в Бога?

Женька поднял голову от своего блокнота. Чуть прищурился, помотал головой отрицательно. Потом ткнул наверх, в окно, – и выставил большой палец.

В тот же миг на сопке, синеватой грудой нависавшей над селом, заблестели сигналы гелиографа. А из окна раздался крик:

– Автоколонна в пятнадцати километрах на дороге! Идет сюда!

* * *

Дружинники приняли готовность к бою не из страха или недоверия – просто это уже стало привычкой, вошло в плоть и кровь. Школа моментально превратилась в крепость, контролировавшую все село. В бинокль поднявшийся на крышу школы Романов видел, что и караван остановился, машины перестроились в два ряда, заняв своими массивными тушами всю дорогу. От этой передвижной крепости отделились быстрые легкие фигурки – мотоциклисты. Трое. Пронеслись с сумасшедшей скоростью, презирая ухабы и ямы, к мосту, перекинутому там через Бешеную.

Романов увидел, как два мотоцикла остановились подальше по сторонам дороги, заложив лихие виражи, – встали как вкопанные. Третий подлетел к самому мосту, затормозил – из-под колес брызнуло. Его всадник, встав ногами наземь по обе стороны мотоцикла, поднял к шлему руки. Ага… тоже смотрит в бинокль.

Это были легкие кроссовые машины, только перекрашенные в маскировочный цвет и с крепившимися позади запасными канистрами и всяким-разным. Идеальное средство разведки, если есть хоть какая-то дорога и… и если есть горючее. В бинокль было видно, как из-за моста появилось несколько местных, явно обменялись с мотоциклистами рукопожатиями, о чем-то коротко переговорили и стали откатывать в стороны солидные «ежи» из рельсовых обрезков. Мотоциклисты так же лихо порскнули обратно к каравану, и тот почти сразу тронулся с места. Романов не прекращал наблюдения за неспешно, но уверенно приближающимися машинами.

Тяжелых грузовиков, превращенных в передвижные крепости вместе с фурами, было шесть. Вряд ли они могли давать больше двадцати километров по самой лучшей дороге, но зато были почти неуязвимы, причем бронировали их со знанием дела, почти профессионально. Две фуры на поверку оказались никакими не фурами, а цистернами с горючкой, они передвигались по центру каравана. Над всеми машинами развевались оранжевые с черным рулевым колесом флаги. И над кабинами, и позади фур, и на их верху тут и там были установлены башенки (даже, кажется, вращающиеся) с пулеметами. На серо-зеленой броне переднего грузовика было написано крупно алыми фривольными буквами: «ЦИРК ПРИЕХАЛ».

– Вот это, значит, он самый и едет, – сообщил из-за плеча Романова поднявшийся на крышу Лодырь. Подумал и добавил – на случай, если Романов чего-то не понял или не увидел: – Дальнобой. Завтра-послезавтра ждался, а вот – едет… Встречать-то пойдешь или мне его сюда привести?..

Два мотоцикла въехали на территорию школы с лихим разворотом один за другим. Наездник первого быстро сдернул и плюхнул перед собой шлем, на котором было нарисовано все то же черное рулевое колесо, окруженное оранжевой надписью готикой:

«СОДЕРЖИМОЕ НЕ ВЗБАЛТЫВАТЬ НЕ ВЫНОСИТЬ!»

Это оказался молодой парень лет пятнадцати-семнадцати, высокий, круглолицый, пухлогубый, он правой рукой удобно и уверенно придерживал на бедре «Сайгу» вроде бы двадцатого калибра с чудовищным самодельным магазином-«колесом» на два десятка патрон, а левую, которой снимал шлем – в ребристой тактической перчатке с подшитым высоким раструбом-крагой из толстой кожи, – уже опять держал на руле. Снаряжение его представляло собой смесь гоночного и милитаристского стиля. Вокруг он посматривал угрюмо-подозрительно, всем своим видом показывая, что не ждет от жизни ничего хорошего.

Его старший спутник, неспешно слезший со своего мотоцикла – невысокого роста, худой, длиннолицый и плохо выбритый, с широким подвижным ртом, – напоминал скорей мудрого и ироничного детского тренера из старых советских кинофильмов. Правда, те тренеры не носили «лифчиков» с автоматами поперек груди.

– Это вот Алексей Светлов. Это вот Николай Романов, – познакомил Лодырь еще соображавшие только, что сказать, «высокие стороны». – Прошу любить и жаловать, значит. Как водится.

– Наслышан. – Дальнобой пошел навстречу Романову, снимая перчатку и протягивая руку. – Приятное совпадение.

– Я о вас не слышал, но совпадение действительно приятное, – живо откликнулся Романов. Дальнобой ему понравился, пусть и годился по внешнему виду чуть ли не в отцы…

Родом Алексей Светлов по прозвищу Дальнобой был из Липецка. И в начале войны зарабатывал тем, что по армейскому контракту с группой товарищей «гонял» грузы для вооруженных сил туда-сюда. Война застала его караван на перегоне Благовещенск – Хабаровск… Что самое интересное, Романов вот в эту самую минуту, слушая короткий рассказ нового знакомого и, хотелось надеяться, союзника, вспомнил, как встречал такой ник (Дальнобой) в каком-то из ЖЖ, куда вышел через страничку одного средней руки писателя – в свою очередь, его Романов хотел пригласить в организацию, но почему-то (уже не вспоминалось почему) не решился. А тот ЖЖ смотрел и тогда, и потом несколько раз. Сейчас неожиданно всплыло в памяти, и Романов, кивнув в сторону парня на мотоцикле, спросил:

– А это Леха?

На лице Дальнобоя отразилось удивление, которое тут же сменилось пониманием. Он ухмыльнулся:

– Читатель и почитатель?

– Вроде того, – ответил улыбкой Романов. – Тесен мир.

– Вроде того тоже… Лех, слышишь? – окликнул парня Дальнобой.

– Слышу, – буркнул тот хмуро. – На тот свет попадешь, все равно под крышку в котел заглядывать будут: «Ой, а это он?!» – И добавил осуждающе: – Как дети, честное слово.

– Он очень самокритичен, – сообщил Дальнобой доверительно. – Это я насчет котла с крышкой… И еще он крайне суров. Леша, расслабься, пожалуйста, тут все свои.

Леха еще что-то буркнул – суверенное и непримиримое, насчет «своих разных», но с мотоцикла слез и немного свысока поглядел на Женьку (тот был явно младше). Спросил:

– Пацан, вода есть под рукой?

– Он не говорит, – предупредил Романов. Леха моргнул, быстро опустил и поднял глаза. Женька махнул рукой (мол, ерунда) и позвал таким же взмахом за собой…

Во двор въехал еще один мотоциклист – так же лихо затормозил, сдернул шлем. Этого мальчишку (примерно ровесника Женьки) Романов по имени не помнил, хотя вроде бы тоже видел в том покойном ЖЖ.

– Здрась, – сообщил он Романову. И обратился к Дальнобою: – Па, мы надолго встаем?

– Наверное, навсегда, – вздохнул Светлов. – Чего смотришь? Поезжай, скажи, что сейчас буду с гостем!

Мальчишка кивнул, хотел лихо стартануть, но чуть не свалился с мотоцикла – и со двора выехал куда осторожней…

В караване Дальнобоя было больше семидесяти человек, семь или восемь семей с детьми, еще какие-то – видимо, подобранные на дорогах – дети, несколько мужиков-одиночек, несколько молодых казаков-забайкальцев… Оружия, боеприпасов, продуктов, как видно, тут хватало. В фурах располагались и несколько мотоциклов. Впрочем, пока Светлов-старший распоряжался насчет стоянки, к Романову подошел один из уже успевших сюда просочиться порученцев и конспективно сообщил – чуть ли не с ходу, тихо, но отчетливо:

– Горючего у них мало. Одна цистерна пустая совсем, во второй – хорошо если на четверть, – после чего растворился среди машин.

Вернувшийся Светлов завел разговор, о котором думал Романов, первым и сразу. Сказал, что сейчас будет готов торжественный обед на две персоны, над этим уже работают, после чего изложил с ходу, уже перейдя «на ты»:

– В принципе, знаешь, я давно подумывал – осесть. Хотел здесь, Лодырь – компания подходящая. Про Владик-то я слышал, даже совался туда, но уж больно к вам главная дорога фонит. А в объезд побоялся искать.

– И не доверяете все-таки, – дополнил Романов. Дальнобой прищурился. Медленно произнес:

– Твои вон горючку у нас замеряют, Леша сейчас ваши зенитки считает… За этот год у нас было почти полсотни стычек. И так – постреляли и убежали – и штурмы лагеря нашего по два-три дня кряду. В разное время мы к себе почти сто человек приняли. Сорок из них – похоронили… если смогли. Я хочу доверять. И остаться тут хочу. Только боком не выйдет ли?

– Спросите Лодыря, – предложил Романов. Светлов вздохнул:

– Ну разве что…

Они помолчали, тем более что две женщины – кажется, мать с дочерью – накрыли на стол.

– Не объем? – спросил Романов с искренней озабоченностью. Светлов махнул рукой:

– А, пускай. Раз остаемся, то запасы эти можно и не экономить…

– Так все-таки остаетесь? – уточнил Романов, берясь за вилку. – Я не настырничаю. Просто мне нужно точно знать, могу ли я на вас тут рассчитывать – или мне прислать в помощь Лодырю кого-то из витязей?

– Значит, и про витязей правда? – Дальнбой проводил взглядом группу мальчишек по двенадцать-шестнадцать лет, и местных, и «караванщиков», и порученцев, которые отошли чуть в сторону, о чем-то споря, и притихли, встав полукругом. Двое вышли вперед и встали вполоборота друг к другу.

– Прав… – начал Романов, но от группы ребят послышалось:

– Стреляем! – Один из вышедших что-то явно подбросил в воздух – и второй…

…Сам отличный стрелок, Романов с изумлением отметил, что не рискнул бы, случись такое, выйти против этого парня, Валохина. Пятнадцатилетний Сергей – худой, неулыбчивый, с короткострижеными песочными волосами – был быстр, как молния. Вот такое избитое сравнение. Казалось, оружие – любое – само льнет к нему и подчиняется его рукам на каком-то ментальном уровне единства. Обыкновенный «ПМ» выпархивал из открытой кобуры, выстрелы гремели один за другим – и подброшенные монетки разлетались в стороны визжащим веером…

– Так тренируются с раннего детства, – заметил Романов после того, как Дальнобой наконец разогнал мальчишек, намекнув, что переводить боеприпасы даже для поддержания имиджа можно не бесконечно. – Кто он такой, если не секрет? Мне бы такого…

– С раннего детства… – Дальнобой непонятно посмотрел на Романова. – А если я тебе скажу, что он огнестрельное оружие впервые взял в руки только после начала ядерной войны?

Романов снова посмотрел на Сергея – тот, стоя неподалеку, переснаряжал магазин к «макару» и посматривал на небо зачем-то. Повернулся к Дальнобою. И прицельно спросил:

– Что с ним случилось?..

Отца Сергей Валохин не помнил почти совсем. Он знал твердо, что отец был плохой и делал с ним, Сережкой, что-то плохое. Иногда, правда, Сергей задумывался. Это знание было странным, потому что все его немногочисленные и смутные воспоминания об отце были скорей приятными: лес, река, ночной костер, большой, сильный мужчина рядом, прогулки с ладошкой в его твердой и в то же время очень ласковой руке… Но воспоминания приходили редко, и Сережка думал, что, наверное, он все это себе выдумал.

Валохин так и не узнал никогда, что до шести лет у него был замечательный отец. И совсем другая – хотя та же самая – мать.

Валохин-старший был немногословным, очень сильным человеком, владельцем маленькой, но прибыльной фирмы-кооператива по торговле овощами. Жену свою он обожал, а после того, как родился Сережка, вообще был готов носить на руках. Когда мальчик подрос, отец стал брать его с собой на охоту. Ни Валохин-старший, ни его жена, ни сам Сережка не видели в этом ничего страшного.

Но увидела в этом страшное новый психолог Сережкиного детского сада. Разбирая как-то рисунки детей, которые она проверяла регулярно согласно новейшим методичкам, психолог нашла сцены охоты, изображенные Сережкой старательно и красочно, с гордостью за себя и отца.

Первая же беседа с мальчиком убедила нового работника в том, что ребенок «взвинчен, агрессивен, опасен для себя и окружающих»… то есть – это обычный нормальный мальчишка, переполненный энергией, смелостью и любопытством. Но «ударник психологических нив» никогда не рассматривала вопрос под нормальным углом. Вытянуть из мальчика подробности тоже не составляло большого труда. Потом на беседу был вызван отец…

Сперва психологичка испугалась. Она инстинктивно до дрожи боялась сильных, уверенных в себе мужчин. Но потом поняла, что этот большой немногословный человек еще и вежлив и добр. Однако ее требования «откорректировать личность», «посетить курс лекций по снижению агрессии» и «перестать угнетать психику ребенка подобными ужасами» наткнулись на такой же вежливый ответ, суть которого была проста: не суйтесь, пожалуйста, не в свое дело.

Валохин-старший допустил большую ошибку. Он не умел быть жестким с женщинами, инстинктивно понимая, что они слабей его и хрупче. Посему просто забыл об этом разговоре сразу по выходе из кабинета. Но более всего оскорбленная именно его вежливостью, дошедшая от нее до почти сатанинской злобы, никогда, в сущности, не бывшая женщиной и матерью тварь решила, что «доведет дело спасения ребенка до конца».

И зашла на этот раз с другой стороны. Со стороны матери Сережки.

Гнусно и умело – очень умело, – играя на слепых материнских инстинктах, на неизбежном чувстве ревности за ребенка к мужу, на страхе за «моего мальчика», психологичка быстро сломила сопротивление женщины, твердо внушив ей, что вчера еще безоглядно любимый человек смертельно опасен для сына. А свободное время мальчика лучше занимать чем-нибудь спокойным – например, рисованием в изошколе.

Сережка не поддался атаке – теперь уже и со стороны любимой мамы! – так легко. Ему и правда нравилось рисовать, и он обрадовался возможности посещать кружок изо. Но он не мог понять и принять слов о том, что его отец – плохой человек. Начавшиеся дома ссоры, непонятные и страшные ему, которые он к тому же по-детски неумело и наивно, но искренне и смело пытался «гасить», на самом деле ударили по его психике – «специалистка» получила явное доказательство того, что «в этой семье что-то неладно», как всегда, подобно почти всем своим собратьям, с легкостью поставив в вину людям, которых погубила, свои же злодейства. Тогда с мальчиком поступили просто. Летом его выслали в «коррекционно-оздоровительный лагерь», а против Валохина-старшего возбудили сразу несколько уголовных дел. За те два месяца, что Сергей находился в лагере, фирма Валохина была разорена, он сам – вынужден скрыться. Тогда и позже он сделал несколько попыток вернуть сына тайно, но – ничего не получилось.

Когда Сережа вернулся домой, мама сказала ему те подлые слова, которые служат безотказным оружием в устах матерей: «Папа нас бросил!» Впрочем… за два месяца над Сережкой умело поработали, изменив его личность немногим меньше, чем личность матери. И он уже точно знал и сам, что отец был плохой…

А вот еще день семилетний первоклашка Сережа запомнил отлично. Смысла происходящего – толпа, солнце, камеры, музыка, лозунги, флаги, речи – он не очень понимал. Но врезалась в память куча игрушечного оружия на асфальте, рука мамы на плече и ее уверенный голос, говоривший, что она, женщина и мать, понимает, что это – не игра, это важно и нужно, что большая жестокость начинается с маленького шага и они с Сережей (мама чуть подтолкнула сына вперед, к операторам с телевидения) пришли сюда, чтобы принять маленькое участие в Большом Детском Разоружении. Что она призывает всех матерей дать отпор играм и игрушкам, превращающим детей в убийц. Придвинулась камера…

– Мальчик улыбается нам в камеру, – зашаманил телеведущий, которого Сергей не видел за этим черным аппаратом. – Он счастлив, и рука его мамы, лежащая на плече, – лучшая защита и гарантия того, что этот ребенок никогда не возьмет в руки оружия. Ни игрушечного, ни настоящего!

Сергей и правда улыбался, а потом, как учила мама, громко, звонко крикнул: «Миру – мир!» – и бросил в общую кучу игрушечного оружия пистолет. И помахал рукой. Он не испытывал сожаления, расставаясь с игрушкой, – в войну играть ему не очень нравилось, мама, сколько он себя помнил, твердила, что такие игры – плохо, а маме он – росший уже больше года (страшно много времени для ребенка!) без отца – привык верить безоговорочно. Тем более что она обещала его сразу отсюда повести в «Макдоналдс»…

Ставшая служащей мэрии, Валохина-старшая была женщиной целеустремленной и решительной. Сын у нее учился хорошо – где не хватало знаний, помогали деньги или «политический капитал», – ее положение, участие Сергея чуть ли не с четвертого класса в совете школьного самоуправления, курирование Валохиной городских отделений программ «Дети без границ» и «Большое Детское Разоружение»… Сергей рос в полном достатке, лето проходило в поездках за границу или модных лагерях-сборах, и – что самое интересное (а кое-кто сказал бы – дикое и жуткое) – мальчик на самом деле испытывал к оружию стойкую неприязнь. Он сам себе в этом не признавался, потому что не осознавал этого, пожалуй, но отказ от оружия навсегда ассоциировался у него с праздником, весельем и вкусом гамбургеров и колы… Холеный, крепкий (спортом – только не грубым, а развивающим тело и формирующим правильную фигуру, – он не пренебрегал никогда), Сергей уже в одиннадцать лет был мечтой девчонок и любимчиком многих учителей… кроме пары ретроградов, которых из школы вскоре выжили. А впереди маячили вуз и должность. Сперва, конечно, не очень большая, но…

Когда началась война, первоначально в жизни Валохиных ничего не изменилось. Скорей наоборот – Сергею было все равно, а Валохина подумывала, что после неизбежного проигрыша замшелой РФ новые хозяева будут нуждаться в верных… нет, не слугах, не может же быть при демократии слуг – помощниках и сотрудниках!

Но так было лишь первоначально. А потом все поменялось резко.

Хваткая дура, каковой была Валохина-старшая, сделалась просто не нужна в мире после короткого обмена ударами. Она не знала, что такова судьба всех предателей. Потому что не понимала слова «предатель» и никогда не думала, что делает нечто предательское. Сперва исчезла служба, а потом почти сразу, не успели Валохины опомниться, их выкинули в «социальное жилье» из трехкомнатной «мэрской» квартиры улучшенной планировки – на 16 квадратов с совмещенным санузлом и кухонным закутком. Драться за жизнь по-настоящему не умели ни мать, ни сын. И зарабатывать – хотя бы спекуляцией, но реальной, вещами, с риском – тоже. Впрочем, ни оголодать, ни обнищать по-настоящему Валохины не успели…

В тот вечер – третий в новой «квартире» – к ним ворвались, когда и мать, и сын уже собирались ложиться спать, – оба в иррациональной надежде, что «завтра что-то изменится к лучшему само собой». Дверь вылетела, выбитая мощным сдвоенным ударом, – и внутрь вломились сразу пятеро мужчин в камуфляжах, не прятавших сухие остроносые лица, с оружием в руках. Дальше все смешалось в шумный страшный ком. Тринадцатилетний Сергей ужом юркнул под кровать (хотя это было бессмысленно – все это видели, просто мальчик никому не был интересен в тот момент). Мысль о том, чтобы защищать мать, ему в голову даже не пришла, не мелькнула, не возникла: слово «защита» у него ассоциировалось с адвокатом, с полицией, но никак не с какими-то личными усилиями. Потом его придавило сверху к полу, и он издал короткий сдавленный писк.

А потом сверху упала рука. Рука мамы. Она скребла по полу прямо перед его застывшими от ужаса глазами, перед лицом, повернутым в сторону. Кровать раскачивалась, скрипела, ходила ходуном, и он от каждого вжимавшего его в пол толчка взвизгивал вместе с кроватью, не ощущая, как вокруг растекается лужа мочи. Наверху смеялись, о чем-то говорили, чем-то гремели и звякали.

А потом рука застыла, затряслась и расслабилась. И в следующий миг, растирая собственную мочу животом, школьная и общественная «надежда» выехала наружу – Сергея вытащили за ноги и поставили на них, не давая упасть, крепкая рука держала его за шиворот.

Один из налетчиков, ровесник Сергея, как раз поднимался с кровати с недовольным лицом – что-то сказал своим, и те захохотали. Сергей увидел в разворошенных, окровавленных простынях то, что недавно было его матерью, заскулил и почти потерял сознание – его привел в себя удар накрест по щекам, и прямо из жуткого гудящего тумана к его лицу подплыла рукоятка пистолета. За нею была рыжеватая борода и серые, чуть навыкате глаза – этот налетчик встал из-за стола, за которым сидел и ел какие-то консервы.

– На, – сказал бородатый. – Держи. Мы твою мать убили – на, держи. Убей хоть кого-то из нас. На, – и снова ткнул рукояткой пистолета.

Неожиданно стало тихо, только с кровати вдруг закапала кровь. Все смотрели на мальчишку – он был выше не только своего ровесника, но и двоих из четверых взрослых налетчиков.

– Ну на! – настаивал рыжебородый, как будто ему это было важно. – Держи, стреляй! Или, хочешь, держи и уходи… Э, пусти его! – бросил он тому, кто держал Сергея. Рука разжалась, и мальчишка повалился на колени, весь трясясь. – Бери пистолет и уходи. Будешь нам мстить. Ну?

Сергей спрятал лицо в ладонях и заревел. На какой-то миг – словно яростная вспышка-высверк перед глазами – ему представилось: схватить пистолет – и… и пусть тогда убивают, но с оружием в руках! Но вспышка была короткой, она пришла откуда-то из глубин памяти, не принадлежавшей лично Сергею, и сразу погасла. Он не знал, что делать с пистолетом, и боялся его. А потом толчок – даже не удар – ногой в грудь опрокинул его на спину, и Сергей сжался на полу в дрожащий мокрый вонючий комок…

И рыжебородый упал на стол – с разможженной головой. Сыпалось стекло, кто-то крикнул: «Нельзя, там пацан!» Мальчишка, державший Сергея, отпустил его – и сам отлетел в комнату от страшного удара прикладом ружья, превратившего все лицо в кровавое ломаное месиво. Выстрел – ружейный, гулкий… Через Сергея перепрыгнул кто-то, взвизгнула сталь, рядом упало плещущее кровью, дергающееся тело… Еще кто-то подскочил к ворочающемуся мальчишке-налетчику и окончательно размозжил ему голову пинком в висок, в размах, тяжелым высоким ботинком.

– У-у… – тонко, длинно завывал, отползая к стенке, последний из налетчиков – за ним оставалась мокрая, мерзко пахнущая дорожка, его моча мешалась с размазанной по полу мочой ошалело сидящего у порога Сергея, он придерживал левой фыркающую кровью правую руку. Человек в песочного цвета куртке, штанах с лампасами и сапогах неспешно присел рядом с ним, и налетчик забулькал, ноги его заколотили по полу, а потом застыли и раскинулись в стороны.

– Все, – сказал мужчина, который добил мальчишку. И повернулся к Сергею.

Тот потерял сознание от ужаса…

* * *

Вечером Романов опять лег поздно. Собственно, не он один, слегка гуляло все село, и за окнами дома Лодыря, где сам хозяин, Романов и Светлов засиделись за совещанием, слышалось:

Когда с толпой не по пути,

Постыден хлеб обглоданный —

Тебе, как видно, уходить,

Бродить дорогой Водена… —

и хоровой подхват дружинников Романова:

Тебе, как видно, уходить,

Тебе, как видно, уходить,

Тебе, как видно, уходить —

Тропою тайной Водена!

– Завтра перевезем вас, – Лодырь со вкусом прихлебывал квас, видимо, служивший для его организма чем-то вроде топлива. – А все-таки, может, зря наших никого с собой не берете? Теперь и человек двадцать нашлось бы. Лишним не будут…

– Не будут, – согласился Романов. – Тут не в этом дело. Вам надо готовиться к зиме.

– Зима близко… – пробормотал Светлов, выставил вперед ладони: – Я от нервов иронизирую… Я и в прошлый приезд вот товарищу селянину, – он кивнул на что-то проворчавшего Лодыря, – про это говорил…

– Так у нас готово все. И еще будем готовиться. – Лодырь говорил обстоятельно. – Мне бы вот только с твоими учеными поговорить подробно…

– Я пропуск напишу с просьбой к Лютовому встретиться. – Романов достал блокнот. – И отправляйтесь. Хоть завтра же. Только с конвоем! Хоть мы вроде те места и прошерстили, а все же… – Лодырь кивнул неспешно. – Кстати! А на том берегу ближайший поселок какой?

Лодырь вздохнул и развел руками:

– На два дня пути – никакого. Все мертвое. А вот дальше… по слухам – так и не поймешь…

* * *

Они фотографировались около большого медлительного парома перед первым рейсом. Всей дружиной.

За время похода было сделано много фотографий. Цифровые фотоаппараты еще работали, кое у кого имелись камеры на бесполезных мобильниках, но это уже не имело смысла – с каждым днем все больше и больше сокращалась база для работы с цифрой и, главное, ее хранения. Поэтому снимки и ролики в походе делались на обычные, механические аппараты и камеры, которых взяли с собой по несколько штук.

Пройдет много лет. Даже много десятилетий. Романов встретит тот снимок – именно тот – в учебнике по истории Безвременья. И долго будет смотреть на него. Отдельно – на мальчишек в первом ряду и на флангах плотного небольшого строя. На их серьезные лица. В прошлом мире ни они, ни их ровесники не умели сниматься серьезно, фотография считалась «отстойной», если на ней не было распальцовок, скорченных рож, глупых совместных прыжков, взявшись за руки, десятков примет «крутости селфи». Но на этом снимке они стояли – спокойные, повзрослевшие, с оружием в руках, которое не казалось «взятым для позирования», потому что не было таковым. За их спинами тек серо-бурый мертвый Амур – как один из многих рубежей, которые им предстоит взять в жизни.

Романов будет смотреть на фотографию и думать, что в этом есть что-то глубоко правильное и закономерное, что все тяжелые времена пережила именно эта фотография. Именно она стала одним из символов прошлого для молодежи мира, где слово «крутой» означает состояние вещества, а слово «селфи» забыто даже англосаксами.

Но до того момента в миг, когда они фотографировались у парома, оставалось еще сорок восемь лет.

Назад: Глава 10 Любовь и смерть
Дальше: Глава 12 Жестокие люди

Загрузка...