Загрузка...
Книга: Ослик Иисуса Христа
Назад: IV. Ослик Иисуса Христа
Дальше: VI. Ингрид Ренар (07.04.2036, воскресенье)

V. Парадокс добродетели

В больнице жизнь течёт сама собой, человеческие потребности в основном удовлетворены.

(Мишель Уэльбек, «Платформа»)

Итак, «Дарвин Аллигатор» прекрасно продавался, банковский счёт Ослика существенно вырос, но главной цели, как считал Генри, он не достиг. Тоталитарные режимы как были, так и остались. На смену старым «вождям» приходили новые, а его «абоненты» хоть и увлеклись будущим, будущее их не пугало. Так что настроение у Ослика было неважным.

В ноябре 35-го он начал активно готовиться к полёту на Марс (работы хватало) и помимо прочего съездил в Москву.

Чего он хотел? Главным образом его беспокоила судьба Додж. Эльвира оставалась последним близким ему человеком в России и, видя, каково ей, Ослик тоже страдал. С ужесточением тамошнего режима её жизнь становилась всё более зависимой от негодяев, а зависеть от них – унизительно. Она не могла уже никого ни слушать, ни видеть (окружающие бесили её). Додж замкнулась, никому не доверяла, и вообще, непонятно, как спасалась. Иначе говоря, страна, которую она считала своей, всё больше компрометировала себя – как ничтожная и самая гадкая страна в мире.

Вот Ослик и решил забрать Элю в Лондон.

Другое дело – согласится ли она? Додж всегда недолюбливала Запад (ясно, что и там не мёд), а на счёт «уехать» – не сомневалась: «Почему я? Пусть сами и уезжают». Так что с Эльвирой не просто. Честно говоря, Ослик сомневался, что сможет убедить её, но не попытаться он не мог.

Кроме того, Генри намеревался продать квартиру на Солянке (теперь она вряд ли понадобится). Цены на недвижимость в Москве существенно выросли, а в связи с «марсианской программой» деньги не помешают.

Ещё (но это уж как получится) Ослик хотел постоять на метели, съесть гамбургер где-нибудь у Бабушкинской и прислушаться к местным – а что вообще они думают? Чем живут и как сказался на них (если сказался, конечно) его утопический проект с «гаджетами»?

Из головы при этом не выходила мысль Шендеровича о том, что первично: пропаганда («Гостелерадио» и т. п.) или сознание? По словам Виктора Анатольевича, пропаганда была первичной (что закачаешь в мозг – такой и анализ). Ослику же мнилось другое: человек и сам может разобраться (что к чему). Его лишь надо подтолкнуть (придать критического мышления), чем собственно и призван был заниматься Осликов «Аллигатор».

Зря, видно, мнилось – в Москве стояла тишь да гладь. Население исправно играло роль граждан, а бандиты – роль демократически избранной власти. Кладбище, где некогда был похоронен Лунгу (Марк Лунгу – жертва пенитенциарной системы), снесли. Кафе Ex Libris, где ещё недавно они с Додж занимались любовью, закрылось (вместе с Тургеневской библиотекой), а на месте «Дома трёх композиторов» (Мясницкая, 44) высился небоскрёб с надписью на фасаде «МЫ ЛЮБИМ НАС!».

Кто бы сомневался.

 

Зато и метели хватало.

Зима выдалась ранней и морозной. Так что Ослик и на метели постоял, и гамбургер съел на Бабушкинской. Тут-то с ним и приключилось одно происшествие, во многом изменившее его представление о добродетели и окончательно разрешившее дилемму о полёте на Марс (лететь или нет? – лететь): как бы вы ни старались, ваша добродетель, условно говоря, коту под хвост.

А случилось вот что. На следующий день после приземления в аэропорту Ослик прошёлся пешком от Бабушкинской до Медведково и, возвращаясь назад, вдруг заслышал мяуканье кота. «Крик о помощи», – решил он, и помчался на звук.

Стояла звёздная ночь, потрескивал мороз. Яуза у Осташковской улицы была наполовину скована льдом, а метрах в двадцати от реки и вправду мяукал кот. Он взобрался на дерево, увитое светящейся гирляндой («С НОВЫМ ОЛИМПИЙСКИМ ГОДОМ!») и всем своим видом просил о помощи. Кот будто вопрошал: «И что? Видишь (блядь), каково жить на Руси?»

Да, Ослик видел – коту не позавидуешь, и Генри кинулся его спасать. Кот, как и человек, заслуживает сострадания, не сомневался учёный. Ослик вскарабкался на дерево, осторожно взял кота на руки, прижал его к себе и кое-как спустился. Кот сидел смирно. Генри ощущал его тепло и радовался – хоть кого-то спас!

 

Но не тут-то было. Внезапно кот вырвался и спрыгнул на землю. Спрыгнув на землю, он немедленно зашипел, вскинул хвост. И что ж? Да ничего. Спустя минуту кот уже сидел на своём прежнем месте и как ни в чём не бывало опять орал, «взывая о помощи».

Поначалу Ослик опешил (и тут развели, надо же!), но вскоре обида прошла и он улыбнулся: можно ли вообще обижаться на кота? Глупо даже. На память пришёл один случай, рассказанный Ириной Ясиной в своей «Истории болезни» («История болезни. В попытках быть счастливой»). «Соседский крупный белый кот, – пишет Ясина, – стал бродить вокруг нашего дома». Как выяснилось, кота выгнали. Ирина Евгеньевна поставила ему мисочку с едой и всё порывалась спросить у хозяев (бывших хозяев кота), а как они вообще представляют его дальнейшую судьбу?

Да никак. Что же касается происшествия у Яузы – Ослик пережил сильнейший стресс. Он вдруг увидел образ (точный, как ему показалось, образ) и увлёкся им. Кот, которого он спасал, в его представлении был населением авторитарной страны (люди хорошие, электорат плохой), а сам Генри – гаджетом («Дарвин Аллигатором», к примеру), призванным пробудить в людях чувство собственного достоинства.

Вернувшись на Солянку, Ослик ещё раз переосмыслил случившееся и кое-что добавив, написал рассказ под названием «Парадокс добродетели». Как вскоре выяснится, «Добродетель» станет последним «литературным опытом» Генри в ходе его земной жизни. В дальнейшем он сочинит ещё с десяток коротких эссе (и даже роман), но уже на Марсе, в лаборатории Nozomi Hinode Inc., где собственно и проведёт остаток своих дней.

 

Относительно самого рассказа – рассказ, в сущности, подводит итог блужданиям Ослика вокруг всякого рода ценностей (своих и, в некоторой степени, общечеловеческих). Кот, взобравшийся на дерево в лютую стужу и жалобно мяукающий (а на самом деле – просто мяукающий), как ни странно, многое прояснил. «Люди – что коты. Стремясь понять их „мяуканье“, легко ошибиться», – заподозрил Генри. Да и можно ли вообще научить кота критическому мышлению?

По сюжету, некто Кэндзи Оохаси (уже немолодой человек из Токио) приезжает с туристической целью в Крым (бывшая Украина) и останавливается в Алуште, на берегу Чёрного моря. Впереди у него две недели отпуска, череда экскурсий вдоль полуострова и новые впечатления.

(Образ Кэндзи Оохаси Ослик взял из «Подземки» Мураками. В реальности этот Кэндзи – один из пострадавших от химической атаки, предпринятой религиозной сектой «Аум Синрикё» в токийском метро 20 марта 1995 года. Теракт принципиально изменил жизнь Оохаси. Он хоть и остался жив, но потерял работу и страдает от так называемого ПТС – посттравматического синдрома. ПТС при отравлении зарином проявляется главным образом в серьёзных нарушениях психики. Вот Оохаси-сан и страдает этими нарушениями.)

В Алуште, несмотря на всеобщую убогость и некоторую специфику нравов, Кэндзи Оохаси чувствует себя на удивление комфортно. Он устроился в частном отеле на окраине города (район и до сих пор местные называют «профессорским уголком», хотя никаких «профессоров» там давно уже и в помине нет). У Оохаси довольно роскошный номер, а расположен этот номер на последнем этаже – с террасой и видом на море. (Похоже, здесь Ослик испытывает некоторое влияние Джони Фарагута с его «планетарием» на Мясницкой – тоже под крышей, с видом на звёзды и расположенном в «Доме трёх композиторов». Лист, Чайковский и Дебюсси в данном случае играют ту же роль, что и «терраса с морем» у Оохаси – создают возвышенную атмосферу интеллигентности.)

 

И вот однажды, прогуливаясь вдоль набережной, Кэндзи услышал крики о помощи. Он огляделся и вдруг приметил в воде (метрах в двадцати от берега) машущую руками женщину. Она явно тонула, и Оохаси бросился её спасать. События развивались чрезвычайно стремительно. Думать было некогда. Кэндзи повиновался инстинкту.

Он с разбегу кинулся в море, схватил несчастную (довольно тяжела, промелькнуло в голове) и стал грести к берегу. Как назло задул ветер, волны мешали плыть, но Оохаси плыл. «Откуда и силы взялись», – вспоминал он позже. Когда же их в последний раз накрыло волной (а отступала волна – вечность, словно при замедленной съёмке), Кэндзи не мешкая собрался и что было мочи вытолкнул наконец бедную женщину на сушу.

 

С минуту-другую оба лежали без движения.

Кэндзи не мог надышаться, а его «утопленница» лишь улыбалась, глядя в пространство. «Спасая человека, вы и сами будто спасаетесь, – пишет Ослик. – Жизнь кажется не такой уж и напрасной. Кто спасал кого-нибудь, знает – прекрасное чувство освобождения от множества предыдущих сомнений и комплексов».

Да не тут-то было. Отдышавшись, Кэндзи явственно услышал смех. Люди на пляже громко смеялись. Некоторые из них даже привстали и, указывая на Оохаси, издавали лающие звуки и грязно ругались. «Невыносимо лающая речь, – отметил про себя Кэндзи. – Неужели и Пушкин (Александр Пушкин – гордость их нации) тоже гавкал?» Может, и так – разочарование приходит внезапно. В этом месте Ослик делает небольшое отступление о безотчётной (а порой и необоснованной) гордости за что-либо и вскоре приходит к выводу: ссылайся на Пушкина или нет – умней не станешь. Но вернёмся к Оохаси (и что он забыл в Крыму?).

Отдыхающие на пляже совершенно искренне и не ведая страха (страна непуганых идиотов) глумились над ним. Казалось, Оохаси совершил нечто позорное. Даже женщина, которую он спас, неожиданно приподнялась и, едва удерживая себя рукой о гальку, язвительно расхохоталась.

«Ну что, дурила, бабу спас!?» – безумствовала она и всё как-то понемногу и незаметно подбиралась к воде. Изо рта у неё разило. «Саке», – подумал Кэндзи.

Но и это ещё не всё. Дождавшись новой волны, женщина вдруг вскочила и вновь кинулась в море. Кэндзи кинулся за ней. С полчаса они так и скакали туда-сюда, пока всё не кончилось: «баба» утонула, а Оохаси выбрался на берег и под громкие аплодисменты зевак (измождённый и обескураженный) упал.

 

Аплодисменты стихли, люди расходились, а он всё лежал на острых камнях лицом вниз и то рыдал, то тихо плакал.

«Плачь или нет – ничего не изменишь, – пишет Ослик. – Жизнь человека в России ничего не стоит». Ближе к ночи Кэндзи поднялся и побрёл к себе в отель. Безжизненное тело русской женщины выкинуло на волнорез. Тело как тело, мало ли мёртвых на земле. Но в том-то и дело – ещё час назад тело было живым, а стало мёртвым по глупости и с согласия окружающих! Из отеля Кэндзи позвонил в милицию. В милиции приняли его сообщение, взяли адрес и пожелали спокойной ночи.

– Спокойной ночи, – сказал милиционер и повесил трубку.

 

Утром Оохаси вернулся на пляж. Сердце стучало. Его по-прежнему трясло. И что ж? Тело как лежало на волнорезе, так и лежало. Волны поутихли. В воде мирно плескались дети, какая-то собака и тучный дядя. Будто и не было никакой драмы, а добродетель, в которую свято верил японец, на деле оказалась пустой тратой времени (и сил). Добродетель лишь подрывала здоровье. Этим и закончился визит в Алушту Оохаси (до свидания, Оохаси-сан).

 

– Как сам? – спросила Додж у Ослика, когда Генри наконец позвонил ей. Третий день он всё не решался, и вот решился.

В голосе Додж сквозила печаль. Он рассказал ей про «Парадокс добродетели» и предложил уехать с ним в Лондон.

– Женщина и вправду погибла?

– Она утонула.

На следующий день Оохаси сел в самолёт и вернулся домой. С тех пор он не приезжал в Россию. Да и вряд ли теперь приедет.

– Кэндзи и до сих пор стыдится за русских, ведь никто из отдыхающих так и не помог ему. Они лишь смеялись над ним, а что до женщины – её судьба была им пофиг.

 

Ослик умолк, и с минуту связь между ним и Эльвирой будто прервалась. Из трубки доносилось слабое потрескивание и (трудно не узнать) композиция «Past and Future Ruins» Thursday.

– По-твоему, я – пьяная женщина, а ты – мистер Оохаси? – отозвалась наконец Додж.

Да, так и было. Правда, в отличие от женщины из Алушты (мёртвой и покоящейся на волнорезе), Эльвира ощущалась вполне живой, и она явно заслуживала лучшей участи.

 

Вскоре Ослик и Додж встретились.

Они прошлись по клубам и к утру уже были у него на Солянке. «Биосфера» функционировала, как и в прежние годы: исправно и не оставляя сомнений в техническом прогрессе (безусловно, полезным для комфорта, но весьма сомнительным в плане духовности, не говоря уже об истощении природных ресурсов). Волею случая наибольшими запасами сырья к 36-му году обладала как раз Россия. Газа и нефти хватало. Так что Ослик мог не беспокоиться: его дом хоть и потреблял уйму энергии – обходился дёшево. По крайней мере, в разы дешевле, чем аналогичное сооружение обошлось бы ему в Лондоне или, скажем, в Нью-Йорке.

Вот, главным образом, почему русские до сих пор держались. Отсюда же происходила и массовая миграция с Запада, наметившаяся в последнее время (а после кончины Путина – в особенности). С одной стороны – ощущение «оттепели», с другой – дешёвое сырьё, огромные просторы и «халява». Законы здесь не работали, РФ наводнили «распиздяи» (как точно подметила Лобачёва), Евросоюз распадался, а США едва сводили концы с концами. Такой была вкратце суть текущей геополитической модели.

Дела обстояли именно так.

«Или примерно так – не суть», – пришли к выводу Ослик и Додж, обсудив новости, и к рассвету, словно два хипстера, обнялись у камина и задремали.

Подходил к концу 2035 год. Впрочем, хипстеры они, или нет – нужно было торопиться. Через неделю в РФ начнутся новогодние каникулы, и тогда уж до февраля: ни квартиру не продашь, ни эмигрируешь по-человечески. К тому же на февраль намечалась очередная «биеннале», а Ослик по опыту знал – лучше не рисковать: и он попадётся, и Эльвира, и предстоящий полёт на Марс накроется «медным тазом» (по выражению Додж, или «пиздой» – в соответствии с русской поговоркой).

 

Зато опасность придавала сил. В три дня Ослик продал «биосферу», квартиру Додж (быстрый сбыт – агентство недвижимости «Знай наших!»), и приобрёл две туристические визы в Токио – одну для себя (на имя Харуз Табан – в соответствии с его новым российским паспортом), другую – для Эльвиры (Эльвира Додж – уроженка Владимира, еврейка и «лесбиянка»).

Двадцать четвёртого декабря они приземлились в токийском аэропорту Нарита, 25-го навестили «Старбакс» на Сибуя и 26-го (в пятницу) успешно прибыли в Лондон под видом супружеской пары Нодзаки. Ослик был Тосиаки Нодзаки, а Эльвира – Дзюнко. Авантюристы, короче.

Получив убежище в Великобритании, к слову, Додж так и осталась Дзюнко Нодзаки. Её устраивало и имя, и положение. Лететь на Марс она отказалась. «Что толку?» – заметила она как-то. И точно – падение астероида её не коснулось. Она быстро нашла работу, сняла квартиру в Сохо, где собственно и обрела свою радость. Иначе говоря, лучше быть Дзюнко Нодзаки в Лондоне, чем мёртвой женщиной в Алуште, выкинутой на волнорез под аплодисменты соотечественников.

 

В январе Ослик зачастил в Tate Modern.

Зачастил по большей части впустую, хотя раз или два всё же увидел Ингрид. Увидел издалека, но и этого хватило: он окончательно понял, что не способен к открытым чувствам. Да и не поздно ли? Почти 20 лет он любил её, но так ни разу и не признался. Не отсюда ли его «крокодилы», гаджеты и вообще – вся эта затея «изменить мир»? Вероятно, он сумасшедший.

И тогда Ослик решился на хитрость.

Позднее, размышляя о своём поступке, он находил его вполне естественным, но в те «безумные» дни он по сути преодолел себя (будь что будет). Решение далось с трудом и оказалось весьма болезненным. Можно сказать, он трансформировал классическое признание в любви (я вас люблю и т. п.) в совершенно конструктивное действие. Учёный, одним словом. Не найдя ничего лучшего, Ослик отправил свою рукопись (и четыре холста с нею) в галерею современного искусства Tate прямиком к Ингрид Ренар – директору выставки (живописных картин).

На самом деле расчёт был прост (Ослик словно играл в кости) – или Ингрид заметит его, или нет. В то время она как раз собирала художников из Восточной Европы. Так что Ослик мог и в любви признаться, и художником прослыть. Насчёт «прослыть», правда, Генри не беспокоился (на фиг надо), зато любой, кто прочёл бы его книгу, несомненно, нашёл бы в ней именно что признание в любви.

Как собственно и вышло.

Четырнадцатого марта Ренар получила посылку, прочла сопроводительное письмо, предисловие к роману (а это, как ни крути, был роман) и осмотрела картины. Весьма примитивные с точки зрения техники, но чувственные и явно осмысленные – что уже немало (в основном ей присылали лишь бессвязную совокупность красок – ярких, технически безупречных, но отнюдь не впечатляющих).

К тому же выяснилось и ещё кое-что. Ингрид была чуть ли не главным персонажем романа и, похоже, автор любил её. Любил вечность.

Надо же.

Назад: IV. Ослик Иисуса Христа
Дальше: VI. Ингрид Ренар (07.04.2036, воскресенье)

Загрузка...