Загрузка...
Книга: Ослик Иисуса Христа
Назад: III. Сиюминутное счастье
Дальше: V. Парадокс добродетели

IV. Ослик Иисуса Христа

Самая тяжёлая ложь та, где замешана какая-нибудь правда.

(Со слов Виктора Шендеровича в «Особом мнении» на «Эхе Москвы», 06.06.2013)

Счастье? Счастливые люди вызывают недоверие. Так и хочется порасспросить их о том о сём. Когда же спросишь – они не знают, что и ответить: общие фразы. В лучшем случае – шутка, причём, шутка довольно глупая. Слушать глупости скучно, испытываешь неловкость, а там и вовсе начинаешь бояться счастья. Впрочем, не страшно. По словам того же Уэльбека, бояться счастья не надо – его нет (Мишель Уэльбек, «Оставаться живым»).

Это, что касается «всеобщей теории счастья».

В целом же, эссе Наташи Лобачёвой про «ослика Иисуса Христа» было ничуть не оптимистичней творчества Уэльбека, и Ослик язвительно называл его «жизнеутверждающим эссе».

По сюжету – некто тётя Маша и её сынок-даун Петя («Щедрик-Петрик» – Россохина как чувствовала) приходят в отделение банка «Хоум Кредит» и устраивают там сцену – они отказываются платить по кредиту из-за отсутствия средств.

Перед тем эта тётя и её сынок всё размышляли про ослицу с молодым осликом из Евангелия от Матфея. В соответствии с Писанием Иисус Христос, сын Божий, решил покататься на ослице с осликом, унизив тем самым робкую тварь. А теперь и «Хоум Кредит» туда же.

 

Туда же? «А куда ещё?» – вопрошает Лобачёва и приводит ряд аргументов. Весьма убедительных аргументов, например: год-два назад стоимость кредита была существенно ниже (тётя воспользовалась тогда возможностью – взяла деньги, но сынка так и не вылечила, денег не хватило); взяв нынешний кредит, она подписалась на один процент, а он вдруг вырос; она досрочно погасила часть взятой суммы (спасибо, напобиралась то там, то сям), но дела лишь ухудшились – ей вновь пересчитали ставку, и она стала платить ещё больше. Короче, история повторялась: тётя Маша была ослицей, а её сынок-даун – осликом Иисуса Христа.

Помимо «Хоум Кредита» той же наёбкой в РФ занимались кто ни попадя: «Мосгортранс» (троллейбусы едва ходили), скорая помощь (люди часами ждали помощи и, не дождавшись, умирали), полицейские, избивавшие мирных граждан и заискивавшие с преступниками, магазин «Азбука вкуса» с баннером «Я ЛЮБЛЮ МОСКВУ» (а за что её любить такую?), не говоря уже о суде с его выборочным правоприменением.

Вот «ослица» и решила посмотреть, что было бы – не позволь она кататься на ней Иисусу Христу. «Самозванец из Назарета», – то и дело твердила женщина, направляясь в «Хоум Кредит» и надеясь на здравый смысл.

 

Ближайшее отделение банка располагалось у метро Медведково. Сынок-даун плёлся метрах в пяти от «ослицы» и улыбался, что-то там бормоча и радуясь погожему дню. Стояла осень. Тротуар был усыпан жёлтыми листьями, светило солнце, а небо над дауном было безоблачным и синим, как его трусы из магазина «Белорусский трикотаж» (ул. Павла Корчагина, 8).

«Надежда на здравый смысл – едва ли не последняя надежда униженных», – пишет Лобачёва. В пути «ослица» строит планы, размышляет о будущем и утешает себя возможностью добиться человеческого к себе отношения. Возможностей, впрочем, у неё немного – она подаёт в суд и проигрывает его. К стоимости кредита добавляется стоимость судебных издержек.

Вот и все возможности.

«Ослица» и её сынок (по-прежнему больной, его состояние ухудшилось) продают квартиру в Янтарном проезде и живут теперь под мостом. Большой Устьинский мост – неподалёку от Солянки. Слева Persona Lab (если смотреть в сторону Павелецкой), справа – Coffee Point, университет дизайна и технологии и клуб Fabrique (в просторечье – «Фабрика»). У этой «Фабрики» собственно и разворачиваются дальнейшие события.

 

Лобачёва по сути строит параллельную реальность, отталкиваясь от предположения, что Матфей ошибся и Иисус Христос на самом деле был вполне себе ничего – скромный, воспитанный человек. Он не считал себя царём, не устраивал дебошей по храмам и не катался на ослице с молодым осликом.

«Как следствие, – предполагает Наташа, – не было бы Стены плача в Иерусалиме, инквизиции, крестовых походов, кровавых войн и революций. Не было бы французской гильотины, Октябрьского переворота в России и марксизма-ленинизма. Не было бы красного террора, сталинских репрессий, нацизма, Гитлера и Освенцима с Дахау. Не было бы Восточного блока, Берлинской стены, 11 сентября в Нью-Йорке, путинского режима и его страшных последствий. Не сидели бы по тюрьмам политзаключённые, Генри Ослик не „лечился“ бы в психушке, Лобачёва не попала бы в колонию, а тётя Маша с её сынком-дауном не оказалась бы под мостом у клуба Fabrique».

Наташа приводит также свою версию Нагорной проповеди (не противься злу, подставь другую щёку и т. д.), уточнённый список святых и новое (другое) состояние общественной мысли по странам и континентам. В её представлении, не будь казуса с ослицей и молодым осликом – и Проповедь была бы достойнее, и «святых» поубавилось бы и диктаторских режимов. Африка не была бы столь дремучей, не было бы воинствующего Ислама. В Шри-Ланке не воевали бы дети, Китай был бы – как Китай (а не коммунистическая КНР), да и Россия уже не строила бы из себя «великую державу» (не «топорщилась» бы, образно говоря), а жила бы в согласии со всем миром.

 

Довольно идиллическая реальность, заметим.

Казалось, Лобачёва намеренно упрощала суть, надеясь усилить эффект, и в принципе своего достигла – Ослик остался доволен. К тому же, текст пестрил цитатами, содержал множество познавательных ссылок и в целом был выдержан в ироничном ключе.

Концовка и вовсе вышла необычной.

В финале Наташа привела фрагмент из стихотворения Тараса Шевченко «Сон». В этом стихотворении украинский поэт размышляет о непростой доле униженного человека и переносит нас в сон одной женщины, мечтающей о счастливом будущем для своего малолетнего сына. Сына зовут Иван. Женщина – крепостная, её положение бесправно, она работает на хозяина (да и сынок подрастёт – тоже будет на него работать).

И вот однажды, занятая уборкой пшеницы (усталая, но теперь не до отдыха), она решила покормить своего Ваню, а покормив, неожиданно задремала и увидела сон. Ей приснился уже взрослый Иван – красивый, свободный и богатый. Он женат на свободной девушке, у него своё дело (вероятно, он фермер) и добрые дети (в конце сна они заботливо несут родителям обед).

I сниться ïй той син Iван

I уродливий, i багатий,

Не одинокий, а жонатий

На вольній, бачиться, бо й сам

Уже не панський, а на волі;

Та на своїм веселім полі

Свою-таки пшеницю жнуть,

А діточки обід несуть.

Во сне женщина наконец-то улыбнулась (вряд ли ей было до веселья в реальности), но когда проснулась, её ждало разочарование (ясное дело): ничего нет. «Нема нічого…» – в этом месте Лобачёва делает две-три ремарки насчёт проекта «Счастливый сон» Джони Фарагута, проводит параллели между этим проектом и «улыбкой во сне», а также указывает на дату и место, где Шевченко сочинил своё стихотворение (13.07.1858, Санкт– Петербург). Несмотря на Крестьянскую реформу 1861 года, несмотря на «советские достижения» и «демократические» преобразования в России последних десятилетий, рабское положение человека – если и смягчилось, то совсем не на много.

Короче, проснувшись, бедная женщина с грустью взглянула на сына и заторопилась. Впереди у неё – бесконечная череда унижений. Вряд ли ей кто-то поможет, но она и не рассчитывает ни на чью помощь. «Разве что Иисус Христос? – Ослик обнаружил эту приписку на полях в самом конце эссе Лобачёвой (Наташа не сдавалась). – Впрочем, едва ли, – тут же одёргивает она себя. – Церковь давно уже слилась с властью и ни за что не допустит прозрения „ослицы“ (и её молодого ослика)».

I усміхнулася небога,

Проснулася – нема нічого…

На сина глянула, взяла

Його тихенько сповила

Та, щоб дожать до ланового,

Ще копу дожинать пішла.

«Сон» как нельзя лучше воссоздавал драму человеческого смирения, и Ослик в очередной раз убедился, что выходов здесь немного. В контексте же его рукописи эссе Лобачёвой и стихотворение Тараса Григорьевича выглядели и впрямь не лишённой смысла метафорой: будь Иисус Христос поприличней, всё могло бы быть куда лучше.

Кроме того, Ослик явственно ощущал некую безысходность – что сделано, то сделано, и ничего теперь не изменишь. Наташа будто посылала ему некое сообщение. И даже не сообщение. По сути, она кричала Ослику (что есть мочи): «Стой!» В голове у эмигранта так и отдавался её пронзительный крик: «Остановись, Генри! Никакого крокодила нет! Нет и не будет! И крокодил, и (твой) аллигатор давно уже умерли. Умерли вслед за динозаврами – лишь только взглянув на них и оказавшись моментально стёртыми взрывной волной от падения метеорита размером с Австралию 65 миллионов лет назад».

 

Может и вправду зря он затеял эту возню с гаджетами, а его «Модель крокодила» попросту ошибочна? «Может и так», – размышлял Ослик. «Жизнеутверждающее» эссе Лобачёвой зародило в нём новые сомнения. Он стал колебаться. И всё же не терпелось удостовериться (прав он или нет) на практике.

Так что Наташа и впрямь поработала на славу.

Зародить сомнения – большое искусство.

Тем не менее, Лобачёва чрезвычайно добросовестно исследовала тему с «ослицей и молодым осликом», и Генри гордился ею.

 

Теперь – что касается «крокодилов и аллигаторов». Новая модель гаджета DARVIN Alligator тем временем продавалась, и продавалась всё лучше. Банковский счёт Ослика существенно вырос. Чего не скажешь о настроении: настроение Генри заметно ухудшилось.

Несмотря на популярность его устройств принципиальных изменений в массовом сознании «абонентов» не наблюдалось. По отдельности люди, может, и приобретали критическое мышление, но вместе – никак. Наступила зима. За прошедший год в Москве не случилось ни одного митинга, ни одного флешмоба или серьёзного протеста.

Не добавляли оптимизма и социологические исследования. Большинство русских хоть и были не согласны с режимом, к открытым выступлениям относились скептически. Тот же результат показали и жители других стран, включая коммунистический Китай, слаборазвитые государства Латинской Америки, Африки и Средней Азии.

 

Что примечательно – в странах, где «Дарвин Аллигаторы» пользовались наибольшей популярностью, существенно выросла книготорговля (люди будто потянулись к прекрасному), но также и повысился интерес к оружию. Ослик не знал, что и думать. Он ощущал себя гомеопатом: его «Аллигаторы» были гомеопатическим средством, а при попытке вылечить пациента полезли и другие его болячки. Болезнь, таким образом, оказалась слишком запущенной.

Но было и другое объяснение.

Приобретя здравый смысл, критическое мышление и прикоснувшись к прекрасному (спрос повысился в основном на переводные западные издания), пользователи «Аллигаторов» затем «заглянули» в будущее. Возможно, будущее испугало их (да и как не испугать – несменяемость власти, беззаконие, ложь) – вот люди и увлеклись оружием в надежде защитить себя от произвола.

А вообще, парадокс – литература и пистолеты оказались на одной стороне. Будучи пацифистом, Ослик не мог даже представить себе такое. Теперь же (если, конечно, связь между «Аллигатором» и статистикой действительно существует, а не является случайным выбросом) – жди что угодно.

Ждать? А что ещё? В положении «гомеопата» трудно найти более конструктивное решение.

 

Тем временем Генри получил письмо из Nozomi Hinode Inc. с просьбой подтвердить его заявку о полёте на Марс. Ракета, посадочный модуль и оборудование готовы. Условия, порядок и программа исследований – на стадии согласования. Более того, суммы, предложенной Осликом, вполне достаточно, чтобы отправиться к Марсу уже в апреле следующего года. Экипаж – не более восьми человек. Состав экипажа выслать до 20 марта.

Список компаний-участников соответствовал пожеланиям Генри: лаборатория Эймса (NASA), Matra Marconi Space (ЕКА), Космический центр Танэгасима (JAXA), Club of Virtual Implication и собственно Nozomi Hinode Inc. Письмо включало также предварительный план полёта, научную программу, комплект инструкций, график подготовки и прочие необходимые документы.

«Новость так новость!» – опешил Генри.

Новость, способная изменить (и изменить принципиально) судьбу человека, не так ли? В последние годы мысль о полёте то возникала, то Ослик вновь переключался на другое. И всё же – ДА. Он вдруг отчётливо понял, что от судьбы не уйдёшь, а с учётом вложенных денег и предстоящего падения Апофиса – тем более. «Запасной вариант для экстренных случаев», – утешил себя Генри и смирился.

 

Он немедленно обзвонил потенциальных «астронавтов», но вскоре усомнился – а наберёт ли он вообще необходимый состав? Не то чтобы у Ослика не было единомышленников. Нет, они были, конечно. Немного, но были. И всё же эти люди являлись именно что единомышленниками, но никак не экстремалами (в известном смысле). Иными словами, мало кто из его друзей дошёл до той степени отчаяния, чтобы улететь на Марс. Добавим к этому их непростые связи, родительские обязанности, слабое здоровье, страх, неоплаченные кредиты, наконец, работу и т. д.

В итоге окончательный состав экспедиции определился лишь к концу февраля 36-го, и то с трудом. Последние два участника, как мы знаем (не считая Маркуса, понятно), заняли свои места уже в последний момент и буквально меньше чем за месяц до старта (Ингрид Ренар и Энди Хайрс).

 

Теперь же, закончив роман (роман – не роман), Ослик решил проиллюстрировать его четвёртую часть (а на деле – эссе Наташи Лобачёвой про «ослицу» и её сынка-дауна).

Странное дело – поначалу он искал один (один и чётко выраженный) сюжет, одну впечатляющую метафору и, казалось, нашёл. Генри накупил красок, кистей (плоские кисти – любовь импрессиониста), но вскоре остановился из-за сомнений и всё ждал.

Он перечитал Гениса («Уроки чтения: камасутра книжника»), «Времетрясение» Воннегута, и вдруг в конце ноября (дождливая осень, холодное море) – словно включился заново. «Апгрейд» случился в туалете кампуса между лекциями (Фрэнсис Крик – передача информации, нуклеиновые кислоты, природа генетического кода). В этом туалете Ослик как раз и пережил разительную и внезапную перемену в себе. «Тихий прилив гармонии», – вспоминал он позже.

Похоже, именно тогда будущая картина (холст размером 60×70 см) под названием «Ослик Иисуса Христа» (часть IV) обрела мысленный образ, сюжет, а отчасти и технику письма. Генри мыслилось соединить в одном – и реалистичные виды, и неряшливые детали (штрихи, затирка, остатки графита), и композицию в виде автономных, но сочетающихся фрагментов, и передачу движения в духе Дега. Он заказал крошечных шпателей в магазине у Вулдриджа (Клод всё интересовался – к чему столько?), влажных салфеток, ветошь и упаковку карандашей «Stabilo» (Othello 282, HB=2½).

Да, так и есть, не сомневался Ослик – одним сюжетом и одной метафорой не обойтись. К тому же, кисти (плоские кисти – боль поросёнка) не подойдут. Он сделал пару эскизов шпателем и уже на практике убедился – так и вправду лучше. Тот редкий случай, когда инструмент (новая техника) усиливает эффект.

Он разбил холст примерно на двадцать частей (мысленная сетка из воображаемых прямоугольников), в верхней части провёл линию горизонта и разместил под ней море. Бескрайнее море в лучах закатного солнца. Вместо солнца Ослик изобразил Апофис, добавил к пейзажу дождь (осенний мелкий дождь, доставленный прямиком из Ширнесса), и пошло-поехало.

 

По замыслу, несущийся (со всей дури) Апофис должен был «разбудить» задремавшую было планету, а заодно придать актуальности старым религиозным догмам. Плоская Земля, к примеру (эффект достигнут за счёт специального ракурса), и геоцентрическое устройство мира (в качестве метафоры использовано изображение советских сигарет «Космос» – как образ «великой России»: всё вращается вокруг неё, а не наоборот). Особое же внимание Генри уделил божественному происхождению (всего и вся), для чего внизу холста изобразил Исаака Ньютона. Гениальный учёный показан в период, когда он ненадолго отошёл от науки и возглавил английский монетный двор. Ньютон изрядно пьян и чеканит монеты, в страхе взирая на костёр инквизиции (из соседнего фрагмента).

Фрагменты плавно переходили друг в друга. Они не имели чётких границ, дополняли общую тему, и по сути картина воспринималась как единое целое. При беглом просмотре и не поймёшь сразу, что перед нами пазл. Пазл весьма непростой и соответствующий «спиралевидному» прочтению сверху вниз, слева направо.

Лишь в центре Ослик оставил пустое место.

Пустое место? Не совсем так – вблизи оно напоминало чизкейк из меню «Япоши» («Классический десерт из сливочного сыра на тонком корже из песочного теста»). Довольно призрачный элемент в системе мироздания, но, как видно, нуждающийся в объяснении. В некотором роде – интрига: станет ли ослик есть этот «чизкейк» (или шёл бы Иисус Христос своей дорогой и оставил бы животное в покое)?

Фрагмент явно нуждался в дорисовке.

 

Судя по всему, судьба «недостающего элемента» теперь будет зависеть не столько даже от «художника», сколько от ближайших событий.

В декабре, к примеру, Ослик предпримет последнюю поездку в Москву. Он продаст квартиру на Солянке, сделает с десяток кадров («фото на память») и убедит Эльвиру Додж уехать из России. На одном из снимков он запечатлеет Большой Устьинский мост и всё ту же надпись у клуба Fabrique («На хуя так жить?»). Эта надпись, как собственно и прощание с Москвой, придадут Ослику грусти.

В поездке он многое переосмыслит и придёт к удручающему выводу: «Как бы ты ни старался изменить что-то к лучшему – ничего у тебя не выйдет. Твои старания или останутся незамеченными, или тебя накажут, или в лучшем случае поднимут на смех. Поднимут на смех и вынудят убраться прочь. Прочь на Запад! Прочь куда бы то ни было! Прочь на Марс, в другие галактики – лишь бы подальше!»

В целом же настроение тех дней Ослик определит как «парадокс добродетели».

Назад: III. Сиюминутное счастье
Дальше: V. Парадокс добродетели

Загрузка...