Загрузка...
Книга: Ослик Иисуса Христа
Назад: I
Дальше: III. Сиюминутное счастье

II. Ингрид Ренар (04.04.2036, четверг)

Тем временем «мученик за демократию» подарил Ингрид и Энди незабываемую поездку в Японию. Первого апреля 2036 года они прилетели в Токио, а оттуда перебрались на остров Танэгасима в космический центр JAXA (Japan Aerospace eXploration Agency, Японское агентство аэрокосмических исследований) с крупнейшим в Японии космодромом.

Поездка вышла «налегке», никаких особых задач друзья не решали, так – взглянуть на ракету, готовую доставить их на Марс, примерить скафандры и пройти новое медобследование. Они взглянули на ракету, примерили скафандры и уже к вечеру вторника, закончив несложные процедуры в госпитале, получили два дня свободы.

 

Удивительное место. Не зря космодром на Танэгасима считается одной из самых живописных стартовых площадок в мире. Космодром построен в 1969 году и в последнее время обслуживал исключительно тяжёлые носители для межпланетных путешествий.

Танэгасима – крошечный остров, расположенный в 115 км южнее Кюсю. На страницах атласа «Роскартографии» – едва различимая точка посреди океана, чего не скажешь о реальном впечатлении. Остров явился Ингрид, словно настоящая планета – смесь восхитительной природы, специфики режимного объекта и хай-тек. Рельеф острова был, в целом, низменный (максимальная высота около 300 метров), зато отовсюду виднелась их ракета. Её марсианский модуль маячил то там, то сям, включая скалистую часть Танэгасима на востоке и более пологую на западе с песчаными пляжами.

Океан был тих и спокоен. Вдоль берега расположились современные коттеджи для персонала и астронавтов. В целом же пейзаж напоминал художественное приложение к «Лансароте» Мишеля Уэльбека. Ингрид не раз пересматривала этот альбом фотографий, да и саму повесть перечитывала не раз. «Микроавтобус „Тойота“ – это вам не дилижанс», – иронизировал Уэльбек по поводу развития технологий в XX веке, а микроавтобусы «Тойота» ездили на Танэгасима сплошь и рядом – без водителей и безопасно (как будто и не было предшествующих дискуссий на счёт скорости автономного транспорта).

Да и куда спешить, в самом деле? Все попытки изменить судьбу человечества совершенно бесперспективны, пока не достигнуты коренные изменения в самой природе человека. В отличие от Лансароте, правда, Танэгасима был полон разнообразной флоры с преобладанием субтропических растений, таких как батат, табак, арахис и мандарины. Морская фауна изобиловала различными видами рыб и креветок, а среднегодовая температура колебалась в пределах 10 градусов по Цельсию – чрезвычайно комфортные условия.

«Но здесь ли жизнь?» – припомнила Ингрид роман Милана Кундеры «Жизнь не здесь» и остаток поездки провела в романтической задумчивости. Размышления, однако, не мешали счастью. Ингрид действительно чувствовала себя счастливой: никаких забот, а будущее представлялось ей не только не менее комфортным (чем на Танэгасима), но и главное – другим. Ренар соскучилась по переменам и теперь надеялась, образно говоря, на Лансароте. «Лансароте» Уэльбека казалась ей повестью-призраком, а «Жизнь не здесь» Кундеры – метафорой космического полёта.

Предстоящий полёт на Марс вдруг показался Ингрид вполне закономерным продолжением её предыдущей эволюции. В связи с «эволюцией», Ослик показался ей Чарльзом Дарвиным, а Энди – галапагосской черепашкой, панцирь которой слегка варьировал в зависимости от места происхождения.

В космическом центре их поджидали коллеги по экспедиции: Паскаль Годен, Катя Смит, Джони Фарагут и Вика Россохина. Влюблённые Паскаль и Энди при встрече кинулись друг к другу, да так и замерли, обнявшись. У них был свой мир, своё небо и свой космос – свободный и без притворства (это вам не военный космодром в Плесецке и не «Байконур» со святой водой от «парабалана Кирилла»).

Джони и Vi вели себя не менее безрассудно. Они то и дело убегали к скалистому берегу и часами бродили у океана, высматривая корабль на горизонте, и занимались любовью. Раз или два к ним присоединялась Смит (Катя Смит – проводница из Облучья и верный адепт «дарвиновской церкви»). Ослик возился на берегу, вычерчивая в воздухе мысленные фигуры, словно ждал неотвратимого. Ингрид собирала ракушки неподалёку, а Паскаль и Энди всё играли друг с другом (пора печали ещё не пришла). Паскаль и Энди переживали лишь самое начало своей любви, так что они и не помышляли (в отличие от героя «Счастливого дня» Генри Ослика) «to gather sea stones, to cast, to fling their in the sea» («морские камни собирать, бросать, кидать их в море»).

 

В один из вечеров друзья развели огонь и испекли на углях батат (сладкий картофель), в изобилии произраставший на Танэгасима. Джони наловил креветок, а Ингрид приготовила тунца с арахисом, зелёным перцем и зеленью. В небе показалась Луна и точка Апофиса. Довольно яркая точка на небосводе. Астероид приближался к Земле. За десять суток до столкновения (2036/04/13/21:12:17) он находился на расстоянии около 11 миллионов километров. По уточнённым (на 3 апреля) данным наиболее вероятной зоной падения астероида являлся китайский город Гулянь (неподалёку от российской границы, Дальний Восток). С учётом возможных отклонений спасательные службы рассматривали, прежде всего, треугольник «Гулянь (КНР) – Могоча (РФ) – Борзя (РФ)».

«Гулянь, Могоча, Борзя готовы к приёму метеорита!», – мелькнула бегущая строка на Russia Today в среду утром.

– Мелькнула и пропала, – заметила Ингрид, но Ослик лишь пожал плечами:

– А когда они не готовы, в самом деле?

 

Судя по траектории, впрочем, астероид (или его фрагмент – в случае взрыва в воздухе) мог долететь вплоть до Ямала. Падение космического тела на этот полуостров, в свою очередь, грозило крупномасштабной катастрофой непосредственно для газодобывающей отрасли (о простых оленеводах ничего не сообщалось). «Газпром» приостановил добычу газа. РВСН и войска противоракетной обороны (ПРО) перешли в полную боевую готовность, а крупнейшие сырьевые компании срочным порядком распределяли капитал по более безопасным территориям (братских республик).

Справедливости ради – население РФ, несмотря на приближающуюся беду, пребывало в чрезвычайном спокойствии. Русских не испугать – в который раз уже убедилась Ингрид. Казалось, им наоборот – чем хуже, тем лучше. Паника, как раз, началась в Европе, Северной Америке и Австралии. Граждане развитых стран прекрасно понимали: им есть что терять, и действительно боялись. В них словно жил тот самый «крокодил» из теории Ослика (испугавшийся в своё время глобального исчезновения видов и существенно поумневший).

Подобно русским не ведали страха и жители большинства латиноамериканских стран. Местные как ни в чём не бывало радовались жизни, устроив, по сути, бессрочное веселье. Их знаменитые карнавалы следовали один за другим. «Счастливые недоумки», – эта мысль то и дело приходила к Ингрид, но в то же время она где-то и завидовала им.

 

Странное дело – в Юго-Восточной Азии участились ураганы и землетрясения. Зарядили дожди, приплыли цунами. Биологи зарегистрировали массовую (и не исследованную ранее) миграцию животных.

Зато черепашки с острова Ниас в Индонезии («Знала бы – не совалась», роман Лобачёвой) заметно поутихли. Редко какая черепашка теперь уплывала в Шри-Ланку (на верную гибель). Складывалось впечатление, что черепашки наконец прозрели, да было поздно. Они притаились и будто дожидались своей участи. Хотя, можно и по-другому: черепашки сохраняли спокойствие, демонстрируя тем самым сформировавшийся навык к смирению. Какая разница, как погибнуть, думали животные: быть съеденными тамильцами или умереть от гигантской волны? В действительности падение Апофиса и впрямь грозило мощнейшим цунами у берегов Индонезии. Да и у других берегов тоже.

 

Подобно черепашкам с острова Ниас, не особенно переживали по поводу Апофиса и наши друзья-астронавты. Правда, в отличие от черепашек, русских или венесуэльцев (в каждом из которых и до сих пор жил Уго Чавес, если верить официальным СМИ) друзья не стали дожидаться астероида и собирались на Марс.

Никакой Уго в них не жил, и единственное, что связывало их теперь с Землёй – гравитация. Да и какое им, в сущности, дело до Земли? Теперь уже поздно. Они и без того сделали всё, что в их силах. Взять хотя бы Ослика. Уж он точно старался. Главной его заботой как раз и было сделать так, чтобы никто никуда не улетал. Чтобы и мысли не возникало бежать (здесь хорошо: есть чем гордиться, кого любить и так далее). Не вышло.

Вот друзья и развлекались, устроившись у костра на Танэгасима под звёздным небом, наслаждаясь сладким картофелем и тунцом с арахисом и зелёным перцем.

 

Накануне Ингрид закончила четвёртую (и последнюю) часть рукописи Генри Ослика и теперь с нетерпением ждала объяснений. Некоторые места действительно нуждались в комментариях.

Во-первых, неясно, кто писал. В отличие от трёх предыдущих частей эта явно выпадала – и по стилю, и по образу мысли. Стиль уж точно не соответствовал Ослику (насколько вообще стиль может соответствовать писателю). Известны случаи (и их немало), когда писатель намеренно играл со стилями – и пойми ж ты, что к чему. Взять хотя бы Гари (Ромен Гари, он же Эмиль Ажар) или Дэвида Лоджа (в «Думают» он предстал, в том числе, и как мастер перевоплощения), не говоря уже о Джулиане Барнсе: его «Попугая» («Попугай Флобера») как ни крути – не сопоставишь с «Записками из Лондона», к примеру, а тем более с «Любовью и так далее».

Столь же неожиданно воспринималась и чётвёртая часть Генриной рукописи под названием «Ослик Иисуса Христа» (с подзаголовком «Общая теория счастья»). Короче, Ингрид усомнилась в авторстве. Ей мнился подвох.

А во-вторых, тема. Текст представлял собой весьма квалифицированный анализ истории христианства. Библейские сюжеты, вариации, ссылки. Но дело даже не в этом. Странным, а подчас и шокирующим выглядело само повествование. Изложение велось от имени ослицы, знакомой нам по Новому Завету, на которую (а заодно и на молодого осла) залез Иисус Христос (Мф. 21:1–7). Залез – и залез (казалось бы, что такого?), да не тут-то было. Рассказчица (ослица) предстаёт чуть ли не учёным-теологом. Она дотошно исследует проблему (почему она? что движет Иисусом? последствия) и предлагает версии.

Одна из версий и вовсе запредельна. Автор, по сути, предлагает свой вариант Святого Писания, как если бы Иисус Христос прибыл в Иерусалим пешком, а не въехал на ослице с осликом. За унижением животных, как известно, «пророк из Назарета галилейского» учинил и серию погромов. Вот что пишет об этом Матфей в Евангелии: «И вошёл Иисус в храм Божий, и выгнал всех продающих и покупающих в храме, и опрокинул столы меновщиков и скамьи продающих голубей» (Мф. 21:12–13).

Так что и голубям досталось. «Не потому ли, – вдруг подумала Ингрид, – Ослик не мешкая спас Маркуса в аэропорту, да и вообще с состраданием относился к животным?»

Может, и так. Что же до четвёртой части – текст воспринимался легко, но вместе с тем и наводил на размышления. Размышления серьёзные, и чем дальше, тем более мрачные: не залезь Иисус на ослицу с осликом, глядишь, и Библия была бы другой, и в голове у обывателя заискрилась бы мысль – светлая, в меру рациональная и уж, конечно, не покорная оскорблению, а свободная и разумная.

 

Да, так и оказалось: автор не Генри. Текст сочинила Наташа Лобачёва, а под «ослицей» она предполагала даже не столько образ животного (прилюдно униженного будущим всеобщим любимцем), сколько невинных людей по всему миру, регулярно подвергающихся насилию власти (и той же церкви). Со слов Генри, Наташа призналась также, что работала над текстом во многом благодаря Ослику (одной фамилии уже было бы достаточно – прекрасная аллюзия), воодушевлённая любовью к нему и, конечно, из солидарности (тут вам – и женское начало, и мужское, если хотите).

Хотим. Текст изобиловал рисунками на полях и ссылками на «Историю мира в 10½ главах» Джулиана Барнса. Ссылки касались в основном первой главы («Безбилетник»), где изложение идёт от имени личинки древоточца (лат. cossidae). Личинка «незаконно» проникла на Ноев ковчег и с ужасом наблюдает за происходящим: Ной – настоящий деспот, его окружение ничтожно, а животным и вовсе не позавидуешь (большинство видов съедено).

 

Почему Лобачёва? Признаться, Генри и сам был удивлён. Хотя, что удивляться? Они не раз обсуждали его планы на книгу, а позже и саму рукопись. Наташа явно увлеклась сюжетом, да и нахохоталась вдоволь. Ей нравился ироничный стиль, а встречаясь теперь с Генри, она то и дело напевала французскую песенку про бедного ослика (в вольной интерпретации):

Наш бедный ослик болен —

Болят у него ушки.

Наташка ему сшила

Прекрасные подушки.

Узнав о «подушках», Ингрид и сама улыбнулась.

В исходном варианте за подушками следовали воротничок, кружева, фланелевая куртка (болит у него грудка) – да чего там только не следовало! Что же до песенки – песенка Ингрид тоже нравилась. «Бедного ослика» ей напевала бабушка в детстве, а юная Ренар слушала и представляла все эти красочные наряды, сшитые для ослика, и мечтала о таких же. Особое любопытство у неё вызывали «штанишки» с «подтяжками» (болят у него ляжки), изготовленные в конце композиции, из-за чего ей хотелось слушать песенку ещё и ещё.

 

С другой стороны, Ослик и рад был: Наташа действительно постаралась. Текст вышел на славу, он бы так не смог.

«Зато он смог написать картину», – подумала Ренар. Холст под названием «Ослик Иисуса Христа» (часть IV) вполне удачно совместил в себе и сюжет Лобачёвой, и мытарства самого Генри (начиная от идеи изменить сознание униженных до, в сущности, безрадостного финала: человека изменяют обстоятельства, а не человек).

Довольно топорная, но чрезвычайно яркая работа, полная аллегории и эмоций. Созданная из множества фрагментов, она «читалась», что удивительно, и так, и сяк. Фрагменты образовывали и единое целое, и жили сами по себе. Ещё одна «история мира», в некотором смысле, где зрителю предоставлена возможность выбора: будет ли он связывать фрагменты между собой или ему достаточно взглянуть на каждый по отдельности и забыть.

Ингрид попыталась связать, и что ж?

В правой части холста и примерно чуть ниже середины она наткнулась на пустое пространство, издали напоминающее дорогу при въезде в город с картины Фредерика Базиля «Королевский порт Эгес-Морте». Участок размером с пачку сигарет словно ждал своего часа. Словно кто-то и правду должен был явиться и дорисовать наконец этот отсутствующий элемент, явив нам развязку.

По признанию самой Лобачёвой работа над текстом доставила ей огромное удовольствие. По сути, пока писала, она переживала (вновь и вновь) любовь к Генри. Неразделённую, но полную обстоятельств, которые собственно и сформировали Наташу такой, какой мы и узнали её.

 

В последний день их пребывания на Танэгасима пошёл дождь. Но шёл он недолго: вскоре выглянуло солнце и показалась радуга. Над океаном будто поставили холст, и художник приступил к делу. Радуга же перекинулась от горизонта и прямо к мольберту – рисуй сколько хочешь. Воображение вообще, как мнилось Ингрид, предполагает наиболее широкий выбор красок из всех известных.

– И неизвестных, – добавил Ослик. Они как раз вышли к морю и слушали волны, держась за руки и что-то там воображая.

После прекрасной ночи со сладким картофелем, японским виски и сексом («…нам надо заняться любовью, от этого нам всем станет лучше», Мишель Уэльбек, «Лансароте») «марсиане» проснулись лишь к полудню и тут же отправились на восток к скалистому берегу.

Радуга ещё светилась, воображаемый художник водил кистью (туда-сюда, мольберт покачивался), а друзья-астронавты – и за мольбертом смотрели, и «понемногу хуели» (как сказала бы Собака Софи), предвкушая прощание с родной планетой и долгий перелёт на Марс.

Паскаль и Энди нежились у океана. Джони как будто приуныл и всё поглядывал на их ракету, маячившую вдалеке. Автор «Магазина потерянной любви» был явно не в себе, чего не скажешь о его подруге – Vi излучала оптимизм. Она без умолку болтала, напевала колядку «Щедрик-Петрик, дай вареник…» (…ложечку кашки, кольцо колбаски), и всё подпрыгивала, завидев птицу над водой, а то и лодку на горизонте. «Вот кому не занимать жизнелюбия», – удивлялась Ингрид. В сущности, Вика и на Марс летела лишь из любопытства. Астероид её не пугал (подумаешь, астероид!), а что до диктатуры в России, то она и раньше-то не особенно переживала. Теперь же, спустя 12 лет эмиграции, её меньше всего волновала судьба соотечественников (остались – ну и живите там на здоровье).

Другое дело – Джони. Ренар наблюдала за ним и, честно сказать, восхищалась им. Джони навсегда покидал Землю, будучи совершенно убеждённым, что ловить здесь нечего, а путешествие на Марс с Vi он рассматривал исключительно как свой «последний счастливый сон». Идею относительно «сна» (проект «Последнее свидание») он детально проработал некоторое время назад как разновидность эвтаназии. Основываясь на Джониных исследованиях, CVI наладило производство специальных браслетов (высокотехнологичные гаджеты, позволяющие и сон посмотреть, и при желании умереть без боли). Около 30 % выручки CVI приходилась как раз на эти устройства – невероятно успешный продукт!

Путешествие на Марс, таким образом, вполне соответствовало настроению Джони и выглядело, словно продолжение его опытов с браслетами «Последнего свидания» (только без браслетов). Что касается Россохиной, Vi с радостью приняла его предложение лететь вместе, хотя и рассчитывала вернуться. «Вернуться на Землю при первой же возможности» – значилось в её контракте как обязательное условие.

А вообще отношения Джони и Vi вызывали у Ингрид смутные подозрения. Казалось, они и любили друг друга, и одновременно устали. Тем не менее пара выглядела на удивление гармонично. Между ними будто существовала особая метафизика, как если бы они жили в некоторой системе «нейронов и ангелов»: их нейроны колебались бы в такт, а ангелы занимались бы бытом.

«Идеальная стратегия в сложных условиях, – заключила Ингрид, и тут же задалась вопросом: – А смогут ли и они так с Осликом?» Вынести бы, и правда, быт за скобки, оставив лишь колебания. Единственное, что их с Осликом пока связывало – его долгая (и во многом придуманная) любовь к ней. Никаких «нейронов с ангелами» она не заметила, да и вряд ли заметит. К тому же они чрезвычайно откровенны друг с другом, а с такой честностью (патологической честностью) вряд ли вообще возможна какая-либо метафизика. Иначе говоря, если «ангел» и был, то он попросту стерёг их безумства у входа в истинную близость.

 

«Не входи! Порошок!» – то и дело вспоминала Смит традиционное объявление на любой из железнодорожных станций России. Этот «порошок» прочно засел у неё в голове. И даже теперь, на далёком острове Танэгасима, Лена Гольц нет-нет, а и оглядывалась вокруг: нет ли где зловещего порошка? Нет, порошка здесь не было. Был прохладный дождик, солнце, радуга, скалистый берег, ракета вдали и астероид в синем небе.

Ингрид нравилась Катя (или как там её – Лена Гольц, проводница из Облучья и выпускница Сорбонны). При её появлении у Ренар (и не только у неё, судя по реакции остальных) поднималось настроение. Редкое качество человека – радовать окружающих уже одним своим присутствием. Смит не была красавицей в традиционном смысле, зато она будто излучала свет. И совершенно не важно – улыбалась ли она или размышляла о своём «порошке». Что за «порошок», никто так и не понял, да оно и не надо – подобный «порошок («Не входи!») есть у каждого, не сомневалась Ингрид.

Вот и теперь, наблюдая, как Смит чертит на песке неясные символы и будто играет с ними, Ингрид прониклась ощущением праздника. Вероятно, это был детский праздник – Смит даже внешне напоминала девочку. Умную такую, начитанную, прекрасно воспитанную и хоть повидавшую немало ужасов у себя на родине – всё ж таки девочку. Впрочем, и тут – одни плюсы. Детские черты лица придавали ей сексуальности, а что до общения – никаких затруднений при общении с нею ни у кого не возникало.

Да и не могло возникнуть. В любом окружении Смит чувствовала себя на месте. Образно выражаясь, весь мир был вагоном, а она в нём проводницей. Поезд мчал со всей дури в будущее. Вид за окном сливался в монотонную картину будней. «Нет, – заключила Ренар, – не зря Ослик запал на Смит в поезде „Москва – Улан-Батор“».

Запал, и вот они летят на Марс.

 

До старта, между тем, оставалось чуть менее пяти суток. Пошли последние 120 часов земной жизни наших друзей. И тут из воды появилась морда японской мурены. Вот что подумала мурена, завидев астронавтов: «Справа от меня красивые астронавты, слева – горный массив, тянущийся к горизонту. Вдали виднеется ракета – видно, полетит в космос. Счастье здесь и сейчас». Мурена оглянулась и в какой-то момент встретилась глазами с Ингрид.

Ингрид и вправду заметила мурену – благородное существо, похожее на змею и с угрюмым выражением Ван Гога на морде.

Мечта о далёком путешествии довольно свойственна людям, и, ясное дело, организуя экспедицию на Марс, Ослик в немалой степени идеализировал события. Ингрид не сомневалась, что так и есть, а соображения мурены лишь подтверждали её правоту: счастье не может быть запланированным, но уже сама попытка заглянуть в будущее приносит радость, а заодно и сиюминутное счастье.

Назад: I
Дальше: III. Сиюминутное счастье

Загрузка...