Загрузка...
Книга: Ослик Иисуса Христа
Назад: II. Ингрид Ренар (28.03.2036, пятница)
Дальше: IV. Вселенский туалет

III. Салон красоты «Беллуччи»

Если ты созерцаешь в зеркале свою красоту, пусть причиной тому будет страх, а не удовольствие, потому что красота не принесёт тебе ничего, кроме опасения потерять её.

(Амели Нотомб, «Страх и трепет»)

Ещё задолго до блюза («И вот ушёл твой катер…»), когда «катер» лишь мирно покачивался у причала в Бургасе и ничто не предвещало беды, Ослик готовился к новой поездке в Россию.

Подходил к концу 2024 год – год потерь и приобретений одновременно. К власти в РФ вновь пришли «сукины внуки» (потери), зато Лобачёва чудом освободилась из тюрьмы и подобно осликам с экзопланеты Кеплер-22 благополучно приземлилась в Лондоне (приобретения). Впрочем, и тут – кому как. Электорат президента, к примеру («За Путина на Нью-Йорк!»), в отличие от Ослика считал победу своего любимца приобретением. Освобождение же Лобачёвой («врага народа») они расценивали, как явное упущение со стороны власти и, конечно, расстраивались.

Относительно «электората». Ослик давно уже разобрался, что к чему, и хоть иллюзий не строил – зла не держал. Тут что с подмосковной редиской: мелкая, вялая, гнилая, да ещё и упакованная в голландские пакетики «Yilmaz Radijs (always fresh), product of Holland» (штрихкод 8717524140014). «И электорат, и редиска, – рассуждал Генри, не виноваты, что их так вырастили (и упаковали – не придерёшься). – Вопрос тут стоял иначе: как достичь правильной культивации?» Ясно же, что редиска должна быть крупной, сочной, безусловно, здоровой и упакованной в пакетики с русским штрихкодом и надписью «Made in Russia». Russia Today, если хотите, но этот «today» должен быть честным (и нечего компрометировать голландских производителей!). Как известно, сделать красивую упаковку куда проще, нежели изготовить качественный товар.

 

Именно о качественном товаре и размышлял Генри Ослик, направляясь сначала из Ширнесса в Лондон, а затем из Хитроу в Домодедово. Как видим, даже в пути Ослик не переставал думать.

Стояла пятница, 22 ноября. Формально он находился в творческом отпуске с неограниченной визой в страны Таможенного союза и БРИКС. Признаться, ни БРИКС, ни Таможенный союз его не интересовали. Весьма сомнительные страны с чрезмерными амбициями, что ещё скажешь? Цель же поездки была сугубо личной: повидаться с Додж и наладить сотрудничество с «Виртуальным клоном». Возможно, с помощью ВК Генри как раз и удастся изготовить качественный товар, о чём он, собственно и размышлял теперь.

Ослик всё больше увлекался своими идеями относительно так называемой «архитектуры мысли» и «дистанционного осязания» (на основе новой разновидности поля). Насчёт мысли, казалось, всё ясно: мышление – основа познания, а под «архитектурой мысли» Ослик понимал как раз соглашения о её стимулировании.

Осязание (тактильность) он рассматривал не только как форму коммуникации, но и как в своём роде естественный метаязык познания с «транслятором» на уровне нейрофизиологии. Акт прикасания Генри считал совершенно незаменимым во всех отношениях, в том числе и в социальном плане. К тому же именно осязание, будучи первичным чувством в органической эволюции (а не зрение, обоняние или слух), формирует наиболее адекватное представление о реальности.

Он внимательно изучал текущие наработки в этой области, включая исследования Шульцмана из Лаборатории осязания при Массачусетском технологическом институте (The Laboratory for Human and Machine Haptics). Шульцман занимался в основном моделированием (и преимущественно в контексте телеоперационных систем). Ослик же предпочитал более «продвинутые» (а то и вовсе сюрреалистичные) технологии.

Предположительно его теоретические исследования должны были завершиться разработкой некоего устройства. Что за устройство – он не знал и пока не мог знать. Он лишь более-менее представлял его, и то довольно расплывчато, интуитивно и, несомненно, в перспективе. О реализации устройства («полевого гаджета» – названного так с лёгкой руки Наташи Лобачёвой) в ближайшие год-два не могло быть и речи. Слишком фантастичной выглядела цель: создать в своём роде нейроконструктор («Lego», по выражению Собаки Софи), но с практически бесконечным вычислительным ресурсом, и, как минимум, сделать его конкурентоспособным (простой интерфейс, богатые возможности, низкая себестоимость).

Как мы уже знаем, Ослик рассчитывал – ни много ни мало – развить механизм индивидуального сознания. «В масштабах планеты», – смеялся он над собою, но, так или иначе, не оставлял попыток и продолжал работу над «нейроконструктором». «Получив этот „Lego“, пользователи (электорат) хотя бы задумаются, – размышлял Генри. – В идеале им станет невыносимой собственная ложь, а информацию (упакованную – не придерёшься) люди станут воспринимать исключительно как полуфабрикат, над которым ещё надо поработать».

 

Насчёт работы. Работа ума по замыслу Ослика должна быть, прежде всего, приятной, включая, в том числе, и физиологические ощущения. Генри настаивал на этом. Именно через физиологию, полагал он, и можно достучаться до самых «ленивых».

Тут так: пользователь компьютера, как известно (сети́, телевидения, СМИ и т. д.), получает удовольствие в основном от самой информации. Теперь же благодаря полевому гаджету пользователь станет получать удовольствие не только от информации, но и от работы с нею. Добавим сюда архитектурную гибкость устройства, сугубо персональную конфигурацию и возможность осязаемого контакта – с кем бы то ни было и вне зависимости от расстояния между объектами.

 

До сих пор ничего подобного на рынке IT не наблюдалось. Не считая (весьма интересных, но всё же осторожных) попыток в США и Японии, лидером здесь был небезызвестный нам уже «Виртуальный клон». «Компания авантюристов из России – разочарованных, изголодавшихся по свободе и приближающихся в своих исследованиях к трэшу», – заметила как-то Собака Софи, чем собственно и сподвигла Ослика к идее сотрудничества с ними. Ослик по жизни был склонен к безумству, а что может быть безумнее компании разочарованных и жадных до денег русских.

 

Миновав на своей Audi (серебристая Audi TT Coupe) галерею Tate Modern, Ослик вдруг приостановился и, выйдя из машины, подобрался к набережной. От Темзы шли тяжёлые испарения. «Избыток влаги нам ни к чему», – решил он, и, постояв с минуту у поручней, поехал дальше.

Примерно в то же время почти напротив через реку стояла и Ингрид Ренар. Воспользовавшись случаем (работы немного, день подходит к концу), она спустилась покурить, а заодно покормить местную крачку. С некоторых пор Ингрид прикармливала её (то сухарик даст, то булочку от гамбургера). Крачка плавала метрах в пяти от берега и, завидев Ренар, обрадовалась. «Хотя бы кто-то (обрадовался)», – обрадовалась в свою очередь Ренар.

«Хотя бы кто-то, – подумал и Ослик при мысли об Ингрид. – Хотя бы кто-то, о ком так приятно думать, кто не знает меня, не ждёт подлости и вообще ничего не ждёт».

При мысли об Ингрид Ослик испытывал невесомость, внутри всё замирало, к тому же он словно выходил в открытый космос. Временами трос, соединяющий его с кораблём, внезапно рвался, и тогда Генри парил сам по себе, прекрасно понимая, что уже никогда не вернётся назад, но и не испытывая при этом страха.

 

Приехав в Хитроу, он купил для Audi TT парковку («сначала до января, дальше посмотрим») и, устроившись в зале VIP, немного почитал. На этот раз это был известный роман Мартина Сутера Der Koch (Martin Suter, 2010). История одного тамильца по имени Мараван, бежавшего из Шри-Ланки в Швейцарию («от несправедливости и бесконечных войн»), наводила на размышления. Печальные размышления. Бегство – вот удел умных, талантливых и свободных. Хотел бы Мараван вернуться? Конечно, хотел бы. Но «это не та Шри-Ланка, в которую я хотел бы вернуться, – признаётся он, – а той ещё долго не будет». Ключевое слово здесь – «долго», и Ослик как раз работал над этим.

«Что толку ждать? – вопрошал он. – И русские, и тамильцы будут томиться в своих тюрьмах до скончания века. Власти же сделают всё, чтобы продлить их заключение как можно дольше. С другой стороны, и власть можно понять: дай людям свободу, те тут же разделаются и с властью, и с её электоратом – мало не покажется».

Освобождение же, по мнению Ослика, должно быть мирным («мирный и массовый протест», по словам Виктора Шендеровича), в соответствии с законной процедурой и, конечно, не слишком долгим. Единственным способом добиться этого Генри считал просветительство, а как механизм – работу ума. Иными словами, лондонской крачке надо бы самой добывать себе еду, а чтобы научиться этому, крачка, несомненно, должна испытывать удовольствие от работы. Отсюда, собственно, и новые идеи Ослика относительно «Lego», «архитектуры мысли» и «осязаемого поля».

 

В самолёте Генри немного поспал.

Ему приснилась Ингрид, крачка и эмигрант из Шри-Ланки. Они летели в межзвёздном пространстве – свободные и счастливые. Время от времени им попадался космический мусор и опасные астероиды, но друзья лишь улыбались. Знание – радость. Мало того что они ловко уворачивались от мусора, путешественники ещё и умело перерабатывали его в экологически чистую энергию. Что интересно – крачка то и дело оглядывалась назад, чего не скажешь об Ингрид и Мараване. «Крачкины рефлексы, видно, более стойкие, – подумал Ослик, проснувшись, – а человеческое сознание, в свою очередь, недостаточно осторожно и даже легкомысленно».

На подлёте к Домодедово Ослик выглянул в иллюминатор. Вокруг простиралась пустота. «Бескрайнее небо» – с точки зрения художественного описания и «безвоздушное пространство» – с позиций науки (низкое давление, минимум кислорода – условия, не совместимые с жизнью). Вот и спрашивается – сможет ли он написать художественный роман? Или, как в случае с диссертацией про Додж («Додж, королева Иудеи»), снова смешает жанры, да ещё и в тюрьму попадёт. Было над чем подумать. Ослик то и дело одёргивал себя, прекрасно понимая, что писатель он плохой, да и сам роман надо бы выстрадать.

Спустя время за иллюминатором открылись тучи, вдали замаячила взлётная полоса и диспетчерская башня. Из хвостовой части доносился запах туалета, а русские пассажиры готовились к аплодисментам. Некоторые из них уже крестились, и в случае мягкой посадки они непременно устроят овацию (ясное дело, не экипажу, а скорей Иисусу Христу, да и экипаж был британским, что следовало из объявлений).

 

Приземлившись, он первым делом связался с Додж. По традиции Эльвира ждала его в Ex Libris. Они поужинали и ближе к ночи отправились на Солянку. Квартира блестела чистотой, Додж не скрывала радости, все системы жизнеобеспечения функционировали исправно.

Настолько исправно, что едва войдя в дом и лишь окинув взглядом предметы, Ослик совершенно отчётливо ощутил прикосновение к ним. К плите, к чайнику, к жалюзи.

Тут-то он и пережил первое озарение относительно осязаемого поля. Озарение, в дальнейшем известное как постулат «Ослика-Шульцмана». Шульцман конкретно занимался тактильным восприятием, но именно Ослик впервые заметил и развил двоякую природу осязания. С одной стороны, сигнал о прикосновении идёт от рецепторов к мозгу, с другой – тактильный образ не так уж и нуждается в реальном предмете. Эта догадка, по сути, присутствовала и Шульцмана, но довольно неявно.

«Между строк», – сказала бы Лобачёва, и была бы права. Если разобраться, мысли, спрятанные между строк, не хуже явных и подчас граничат с открытием. Постулат не был, конечно, открытием, но какой-никакой, а прорыв. Иначе говоря, чтобы осязать – не обязательно трогать. «Достаточно рекурсивного опыта», – записал Ослик в свою тетрадку, пережив смятение. Затем он прошёл в ванную, включил воду и немного постоял, уткнувшись в потолок и внимательно рассматривая детали. Совершенно гладкая поверхность зеркала – не придерёшься.

 

Вот он и снова на Солянке.

– О чём ты думаешь? – спросила Додж.

– Всё о том же, – признался Ослик.

Он думал о повторяемости, а тут было над чем подумать. Мысли о повторяемости всё больше занимали его и, что интересно, он видел здесь и проблему, и её решение одновременно.

Повторение надоедает, но и содержит в себе надежду (вскоре наступит перемена), не говоря уже о физиологической ценности опыта. Опыт повторения формирует рефлекс, а рефлекс, если довериться Ивану Павлову, – основа выживания. У Ослика не было причин не доверять русскому физиологу, к тому же Ослик и сам был – и натуралист, и собака в одном лице.

Помимо прочего, приобретённый рефлекс как нельзя лучше вписывался в его идею об осязаемом поле: повторяясь трогать одно и то же, человек приобретает способность прикасаться мысленно. Осталось придать эффекту признаки реальной тактильности, и дело с концом.

– Не знаю, Додж, – Ослик словно очнулся от летаргии, – мысли о повторяемости не выходят из головы.

– Ария попугая, – ответила Додж. За окном послышался звук метлы. Дворник вновь взялся за своё. – Напиши книгу – и всё пройдёт, – добавила она.

Добавила и, как чувствовала – спустя время Ослик действительно напишет роман (постмодернистский захватывающий роман), чем и закончится его «ария».

Впрочем, случится это не завтра. Понадобится по меньшей мере с десяток лет, и то – как сказать. Истинная книга – что рукопись, от которой устал и к концу жизни уже ничего не хочешь. Во всём этом, мнилось, был некий смысл. А вообще странно – Эльвира изменилась. В эту ночь её не узнать. Она задавала вопросы, внимательно слушала и, казалось, думала. Не делала вид, что думала, а действительно думала, удивлялся Ослик, что следовало, в том числе и из её вопросов.

 

Характер вопросов во многом определяет сущность человека – мысль проста и в целом известна. Известна любому и без Ослика. Но Ослик тем и хорош – размышляя о сложном, он предпочитал простые формы. Подчас наивные и даже смешные. Так смех и есть одна из составляющих ума. Вот и Додж туда же. В ночь на субботу она много смеялась, а в глазах у неё стояла печаль – идеальное дополнение (если не условие?) для взаимной искренности.

 

Так бы всё и шло, надо думать, если бы не секс. Ближе к утру, увлёкшись Эллиным клитором, он вдруг пережил второе озарение за последние сутки: честность (а заодно и искренность) – во многом физиологическое явление. Именно там, на уровне рецепторов как раз и возникает прекрасная лёгкость освобождения ото лжи. Об этой «лёгкости», по сути, Ослик и мечтал.

«И вновь рецепторы, – записал он, кончив, удобно устроившись у окна и приоткрыв жалюзи. – А если рецепторы, то, как и в случае с прикосновением (чтобы осязать – не обязательно трогать): чтобы не врать – не обязательно быть честным».

Озарение не стало постулатом, зато добавило вдохновения. Постулатом же спустя время станет открытие учёных из Института мозга (Institute for Brain Science) в Сиэтле. Американские нейробиологи с помощью трёхмерных моделей, разработанных Исследовательским союзом «Аахен-Юлих» (Julich Aachen Research Alliance, Германия), обнаружат участки человеческого мозга, ответственные за искренность. Иными словами будет открыт и изучен биохимический механизм, в соответствии с которым человек или врёт, или нет (включая самому себе, что окажется наиболее ценным для Ослика).

 

За окном накрапывал дождь. Стояло пасмурное ноябрьское утро. Ветер теребил облетевшие деревья, а дворник из Таджикистана теребил свои грабли, сгребая опавшие листья и наполняя ими мешок за мешком. Ослик поднял жалюзи, и что ж? Да ничего. Таджик управлялся. Он ловко стаскивал мешки в кучу и, казалось, не ведал печали: улыбался и то и дело названивал к себе в арык (или как там его – Ослик путался). В небе над «Китаем» завис вертолёт.

«Красиво», – подумал Генри и тут же испугался – что он несёт!? Понятие красоты условно, интуитивно и неформально. Осенние листья – не повод, таджик – не причина, а вертолёт и вовсе – недоразумение (мало ли какой «новокос», по выражению Смит, летит на работу). Так и вышло: вертолёт вскоре скрылся, таджик убрался, а осенние листья, плотно набитые в мешки, прощались с жизнью. Красота же была в голове. Предметы, запахи, звуки, взятые из реальности (и в разное время), смешивались в сиюминутный образ – вот и вся радость.

Дождь усилился, Ослик опустил жалюзи и вернулся к своим записям. «Чтобы осязать – не обязательно трогать. Чтобы не врать – не надо быть честным. А что до красоты, – заключил он, – то и она в голове».

 

За размышлениями прошло утро. Ослик умылся, приготовил завтрак и поставил Fall Out Boy. Эльвира спала, укутавшись в плед, и во сне улыбалась. Патрик Стамп (вокалист FOB) признавался, что «хуже, чем сейчас, уже вряд ли будет» (композиция «Dance, Dance» с альбома From Under the Cork Tree, 2005), а Ослик и соглашался с музыкантом, и нет. «Во всяком случае, – рассуждал он, – неопределённость добавляет надежды». Он сделал чуть громче, а когда Додж проснулась, кивнул ей и принёс кофе. К кофе он испёк картошки, сварил яйцо и изготовил сати (сметанный соус индийской кухни).

– Изготовлено в России, – пошутил Ослик (и правильно сделал: время от времени лучше пошутить, а уж поймут тебя или нет – искусство воображения).

– Под контролем SIS, – ответила Додж (имея в виду связи Генри с британской разведкой) и просияла, учуяв карри, приправу чатни и восхитительный запах печёных клубней.

«It can’t get much worse» («Хуже не будет»), – будто вторили Додж Fall Out Boy, а у Ослика в голове уже созревал «сиюминутный образ» его подруги. Образ за образом – из таких картин и складывается суть человека.

«Липецкий картофель, приправа чатни и профессор из Ширнесса», – подумала Эля и тоже зафиксировала возникший образ (своего друга). Допив эспрессо, она притянула Ослика к себе и с минуту-другую не отпускала, будто прощалась с ним и формируя тем самым окончательный шаблон (паттерн) грядущих воспоминаний. Генри мысленно перенёсся на улицу к опавшим листьям, плотно упакованным в мешки. К вечеру за мешками приедет машина. Всё тот же узбек закинет их в кузов. Закинув, позвонит в свой арык (или как там его), а в небе над Солянкой вновь покажется вертолёт. Наутро всё повторится. Вот и думай.

 

Мысли о повторении уводили всё дальше.

Уводили всё дальше и, как выяснится, – не без пользы. К трём часам Ослик и Додж миновали Хохловский переулок, постояли у Чистого пруда и минут через десять подобрались к «Дому трёх композиторов» на Мясницкой. У входа в офис «Виртуального клона» их поджидала Вика Россохина – креативный директор, специалист по ноу-хау и модератор портала vik.ru. Вика полусидела на капоте BMW (BMW X8 с тонированными стёклами) и в задумчивости рассматривала улитку у бордюра. Улитка неспешно переползала тротуар. «Как бы не в последний раз», – подумал Ослик. Кто-нибудь да наступит – не пройдёт и получаса. Но нет – будто услышав Осликовы мысли, улитка повернула назад и в какой-то момент остановилась.

Как и писал Джони Фарагут, у Vi были короткие волосы, чуть недовольное лицо, зато открытый взгляд и смешные щёки морской свинки. Щёки и вправду притягивали. Добавим к этому синие джинсы, зелёную куртку и кроссовки Adidas. Вика курила Vogue Menthe, а завидев Ослика и Додж, привстала, выкинула сигарету и помахала им. Из куртки у неё выглядывал мишленовский путеводитель (Ослик сразу же узнал обложку – как не узнать?) с надписью по-французски «Океания и Микронезия».

– Здравствуйте, – обратилась к ним Vi.

– Привет, – ответила Додж и обняла её.

Невероятно – они, казалось, знали друг друга и вот повстречались после долгой разлуки. На секунду Ослик растерялся.

– Hi, – промолвил он и тут же получил разъяснения.

Да, они знакомы. Год или два назад Вика и Додж познакомились в Интернете как раз по следам скандала с Джони Фарагутом. Долгое время писатель незаконно проживал в Британии, его разыскивал Интерпол (хотя и не очень старался), а когда он попался, русские СМИ развернули настоящую пропагандистскую войну: Запад (и на ж тебе, своих мало?) – укрывает экстремистов!

В принципе так и было. Поощрять РФ никто не спешил, а та, знай себе, преследовала инакомыслящих. «Никакой он не инакомыслящий, а самый что ни есть враг!» – талдычил Russia Today (новостной информационный канал, вещающий на весь мир). Тогда-то Додж и «проснулась». Она прочла «Магазин потерянной любви» Фарагута и, поняв что к чему, связалась с «Виртуальным клоном». Сначала из любопытства (не наврал ли Джони с персонажами?), а затем – из принципа: ЗАЧЕМ (невиновного человека упекли в тюрьму)?

(Услышав «зачем?», Ослик встрепенулся и припомнил такую же надпись напротив клуба Fabrique в Москве. Огромная надпись «ЗАЧЕМ?» во всё здание красовалась там год, а то и больше, пока Генри учился в академии. Честно сказать, он любил эту надпись. К тому же, если постараться, её можно было увидеть прямо из казармы, где Ослик провёл добрую половину своей юности. И, правда, ЗАЧЕМ?)

Все персонажи, о которых интересовалась Додж (Митя Захаров, Тайка Нефёдова и Vi) оказались совершенно реальными. Эльвира завязала переписку с Викой, и вот они встретились.

 

«Весьма странные персонажи», – отметил про себя Ослик при первом знакомстве с ними, поднявшись в офис (офис под крышей и «планетарий», как называл его Джони).

В центре под «небосводом» расположился Захаров. Он уставился в телескоп и крутил ручки (туда-сюда), не обращая ни малейшего внимания на гостей. У окна с видом на старинный особняк сидела Тайка и то ли плакала, то ли смеялась – не поймёшь, увлечённо разгадывая кроссворд. Из комнаты в комнату сновали чуть приторможенные люди, мелкие животные, а в воздухе парили птицы и насекомые.

– Клоны, – заметила Vi, – хотите, потрогайте, – обратилась она к Ослику, и Ослик потрогал.

Сначала кошку, – та уже тёрлась о его кеды (кошка писателя Шендеровича, пояснила Вика), – а затем и самого писателя – писатель как раз вышел на встречу и широко улыбнулся.

– Осталось уговорить принцессу, – сказал Виктор Шендерович и указал на Нефёдову.

«Неплохо», – подумал Ослик. Да и на ощупь Шендерович был как настоящий. «Вот бы такого папу», – в который раз уже размечтался Генри. Нет, с этими сумасшедшими он явно сработается.

 

Так и вышло. Они быстро нашли общий язык и распределили роли. Ослик поставлял идеи, Захаров переводил их в привычные для ВК формы, а Вика строила схемы – как бы осуществить план. Нефёдова по обыкновению занималась продвижением, решала судоку (и давала уговорить себя). Нашлось место и Додж. Будучи опытным экономистом и человеком, далёким от искусственного интеллекта, она считала деньги и выполняла весьма важную для компании роль эксперта-обывателя. Незавидная, но, безусловно, необходимая роль, особенно в применении к IT-технологиям.

День ото дня они сближались. Шло время.

И вот в один из декабрьских вечеров (за окном мело, близился снегопад) друзья по традиции собрались в «планетарии» на Мясницкой за обсуждением деталей проекта.

Вопрос касался нейрофизиологии и биомеханики кожи. Довольно старая тема, но крайне важная для выработки универсальных соглашений о тактильном поле, предложенных Генри Осликом. Сенсорный экран, «цифровая глина» (digital clay) и технология «гаптпад» (haptpad, от греч. hapto, прикасаться) остались в прошлом. На повестке дня были совершенно новые стандарты виртуализации, в том числе и стандарты осязательных интерфейсов. Но не суть.

В какой-то момент Генри приметил на столике у телескопа внушительное собрание писем. Часть конвертов были стянуты резинкой (по пять-десять штук), остальные валялись как придётся. Казалось, письма кто-то собирался перечесть, да так и позабыл. Его интерес вскоре заметила Россохина, но лишь взглянув на письма, погрустнела. Тайка и вовсе старалась не смотреть туда. И тогда он обратился к Захарову.

– Письма от Джони, – признался тот.

Оказалось, Джони слал им письма из тюрьмы.

 

Письма из тюрьмы – надо же! Как раз примерно от пяти до десяти писем в год. Для конспирации изгой отсылал их на адрес несуществующей подруги в Харькове. И правильно делал: отсутствие адресата – лучший способ быть услышанным. Переждав с неделю-другую в обшарпанном подъезде, письма отправлялись обратно на почту («Почта Украины», читай – «России»), где тамошние почтальоны успешно выкидывали их на помойку: нет посылки – нет проблемы. На помойке письма подбирали бездомные, прочитывали их (в основном рассказы, подписанные неким Биёбони Махатмой Ричем) и относили вновь по адресу.

Так бы всё и крутилось, если бы однажды люди, которым шли письма, не поняли что к чему. Они загуглили «Биёбони Махатма Рич» и постепенно (через блоги и форумы) вышли на «Виртуальный клон».

История напоминала творчество Килгора Траута – вымышленного писателя из романов Курта Воннегута. Килгор, правда, в тюрьме не сидел, зато сам же и выбрасывал свои рассказы на мусорку. Их подбирали бездомные и таким образом становились, по сути, первыми (и последними) читателями безвестного гения.

Джони не был, конечно, гением, но так или иначе письма стали доходить куда и требовалось. Получив отсканированные копии, Россохина распечатывала их (и выбрасывала в мусорку). Нет, не выбрасывала естественно, но и не особо радовалась. Ей мнился как бы преступный след во всей этой истории, да ничего не попишешь. Она добросовестно распечатывала и складывала письма в соответствии с датой отправления. Никто, не знал, что с ними делать – вот бумаги и лежали себе на столике у телескопа в Джонином «планетарии» под искусственным небосводом.

 

Между тем там было из чего выбрать.

На выходные Ослик взял письма с собой и, по правде сказать, зачитался. Вперемешку с рассказами шли небольшие отступления. «О том, о сём, – подумал про себя Генри, – но ни о чём конкретно». То Джони смотрит на воду, вытекающую из крана в своей камере, то сливает бачок и наблюдает за завихрениями в унитазе. Дальше следуют подробности (как бы мимоходом), а то и замечания. Вот одно из них: «Вода течёт и днём и ночью вне зависимости, открыт ли кран или закрыт». Спустя же абзац-другой можно было наткнуться и вовсе на чудо. «Что до завихрений, – например, – даже в унитазе они прекрасны». И так далее.

Попутно Джони размышляет и о будущем страны. Размышляет, но опять же – не в явной форме, поскольку это запрещено, а через аллегорию, рассказывая, к примеру, о насекомых, в изобилии населяющих его тюрьму. «Будни насекомых неприметны, – пишет он. – Насекомые вполне счастливы, что и понятно: единственное, в чём они нуждаются – еда и секс».

«Будет им и еда и секс! – заключает Фарагут в одном из писем. – Во всяком случае, руководство тюрьмы над этим работает, – не без иронии констатирует Джони. – Уже сегодня в тюрьме созданы все условия для гармоничного развития личности. Повсюду царят дисциплина и порядок. Заключённым читают политинформацию, у них есть спортивный зал и даже парикмахерская. Салон красоты в некотором роде. Салон красоты „Беллуччи“».

Салон красоты «Беллуччи»

Рассказ под таким названием Ослик обнаружил в письме, датированном 4 марта 2024 года. «На следующий день после выборов президента РФ», – подумал Генри и вряд ли ошибся – связь была очевидной. Президентом снова выбрали всё того же «Сукина» (Джони специально переврал фамилию, иначе письмо не дошло бы и до почтового ящика). Так вот, всё того же Сукина – гаранта еды и секса.

Главный герой рассказа – русский эмигрант из Глостера (Великобритания), учёный и писатель, некто Гиласи Лошак, прибыл на родину повидаться с папой. Папа, как выяснилось, недавно умер, и Лошак попросту слонялся по Москве в ожидании обратного рейса.

«Итак, – пишет Джони, – Лошак остался один. Но избавиться от этой мысли было непросто. Возвращаясь с выставки макраме у Лосиноостровской, Лошак вдруг подумал, как всё же бесполезна его жизнь. Он уже год или два ни с кем не переписывался, у него не было ни семьи, ни детей, он не привнёс ничего нового в науку, а в литературном плане терпел одно фиаско за другим, не говоря уже о макраме: искусство макраме он не постиг и теперь уже вряд ли постигнет».

 

«Не слабо», – оживился Ослик. А ведь в тюрьме Джони явно не до плетения. «Далось ему это плетение, – читал Генри дальше. – Скорей бы в Глостер, размечтался Лошак и улыбнулся: в Глостере хотя бы тихо, мозг отдыхает, а захочешь суеты – два-три часа, и ты в Лондоне. («Тауэрский мост», припомнил Гиласи композицию Земфиры «Небо Лондона».) И тут, миновав улицу Коминтерна и Янтарный проезд, Лошак наткнулся на салон красоты».

Салон красоты «Беллуччи» – гласила вывеска как раз напротив кинотеатра «Арктика». Арктика в представлении Гиласи была бескрайней пустошью, что, в целом, правда. Согласно справочнику, Арктика примыкает к северному полюсу, включает окраины Евразии и Америки, а на её просторах мог бы с лёгкостью уместиться Европейский союз. Впрочем, Евросоюзу там делать нечего – в Арктике чересчур холодно, скудная растительность (в основном лишайники и мох), а из животных – преимущественно овцебыки и белые медведи.

«Эти медведи ели что ни попадя и при случае могли бы съесть в том числе и Гиласи, – иронизирует Джони Фарагут. – Гиласи Лошака – учёного, писателя и отщепенца, покинувшего родину по велению души и то и дело возвращавшегося туда бог знает зачем».

 

Зачем, в самом деле? Как ни странно, этот вопрос беспокоил и Ослика. Даже теперь, когда он, казалось бы, определился с целями «визитов» (визитов к доктору), Генри нет-нет, а и сомневался в своей теории. «Модель крокодила», как мы помним, основана на приращении страха, но ведь и приращение имеет некий предел. В этом месте Ослик как раз и терялся.

Джони, видно, тоже непросто – с одной стороны у него Арктика, с другой – салон красоты. Тут что с Ириной Ясиной (Ослик на днях прочёл её «Историю болезни» и находился, образно говоря, в нежной коме). Рассеянный склероз Ирины Ясиной был, как Арктика, а беспомощность медицины – как салон красоты в Джониной интерпретации. «Добро пожаловать в „Беллуччи“, – пишет Джони. – Но на этом и всё. В состоянии запущенной болезни любой салон предстанет волшебством. Одна вывеска чего стоит, а тем более такая».

Генри заглянул в Интернет. Под фамилией «Беллуччи» там нашлись довольно любопытные (и столь же незамысловатые) персонажи. Среди них: Томас Кокширали Беллуччи – бразильский теннисист, Клаудио Беллуччи – нападающий футбольного клуба «Сампдория», ну и конечно Моника Беллуччи – фотомодель и актриса. Сеть пестрела её фотографиями в полуобнажённом виде (да в каком только виде не пестрела), но Ослик так и не понял, к чему всё это? Модель не только не возбуждала, но и убивала всякое желание. Эрекции – как и не бывало, короче.

 

А вообще этот салон «Беллуччи» напоминал Россию. Он манил своим названием, а на поверку оказывался всё той же Страной Советов, которую Ослик застал ещё в детстве, о которой начитался будь здоров и которую наблюдал сегодня в реальности – спасибо, не надо. Парикмахеры, маникюрщицы и визажисты были всё теми же потомками рабочих и крестьян, так удачно (и, похоже, надолго) взявшими власть в октябре 1917-го («запущенная болезнь»?). Восстанием в ту пору руководил Владимир Ульянов. Теперь же этим «салоном красоты» управлял его тёзка (и в той же степени жалкий тиран) – Владимир «Сукин».

Вот что пишет об этом Джони. «Словно доктор в белоснежном халате из порнофильма, Сукин то и дело появлялся в кадре, приветствовал посетителей парикмахерской, шёл мимо, брал под руку Монику Беллуччи и занимался с нею любовью на глазах у восхищённых зрителей. Пара и в самом деле выглядела великолепно». И дальше: «Кондомы? Какие на фиг кондомы! Под шумные возгласы зрителей (включая футболистов, теннисистов и онанистов из РПЦ) Сукин и Беллуччи демонстрировали образчик истинной порнографии».

Завершает рассказ довольно трогательная сцена, где самолёт Гиласи уже летит над Ботническим заливом, а сам Лошак, покинув наконец родину, переживает прилив вдохновения. Жизнь, лишённая вдохновения, – не жизнь, а вдохновение, между тем, – редкое чудо – даже мимолётное, не говоря уже о долгом и устойчивом.

За иллюминатором проплывали облака. Они проплывали и снизу, и сверху, а самолёт будто стоял на месте и лишь покачивался от ветра. «Покачивается», – подумал Гиласи. «Мысль, надо заметить, довольно смешная, – пишет Джони Фарагут, – и она каким-то образом была связана с Иисусом Христом. Гиласи улыбнулся: как-то связана, но как – он не знал и, в сущности, не мог знать».

 

Улыбнуться можно и без Христа (теперь уже Ослик подключился к мысленным диалогам Лошака и Джони). «Взять хотя бы салон „Беллуччи“», – рассуждал Генри. Этот салон то и дело приходил ему в голову, вызывая противоречивые чувства. Посмотришь, к примеру, и что? Салон как салон. Мало ли салонов красоты по всему миру. В любой стране (даже самой демократичной) возможна несправедливость. Но в том-то и дело – там она возможна как исключение. Как всплеск, упущение или досадная оплошность (тут и говорить нечего). Здесь же, на родине Гиласи (на родине Джони и самого Ослика) несправедливость возведена в ранг обыденности (друзьям – всё, врагам – закон). С виду – красиво (салон «Беллуччи»), а внутри – порнофильм.

 

Непростые размышления. Спасибо Джони.

Ослик так и видел его остриженную в тюрьме голову, склонившуюся над письмом. Джони будто писал ему последнее напутствие: «Здравствуйте, Ослик, – к примеру. – Интересный случай. Возможно, он заинтересует вас, а то и роман напи́шите (пауза). Возвращаясь как-то с выставки макраме, Гиласи Лошак приостановился у Янтарного проезда немного поразмыслить. И тут начался сильнейший снегопад. Постояв на метели минут пять или десять, он взглянул на своё отражение в окне напротив. И что ж? Из окна на него смотрело совершенно заснеженное существо с добрыми глазами и длинным носом, а сверху красовалась вывеска „Салон Беллуччи“. С тех пор, припоминая это происшествие, Гиласи всякий раз улыбался. В его воображении возникал смутный образ абсурда. Довольно странный, заметим, образ – основанный на порнографии (безобидно и даже весело), но вместе с тем и коварный (лучше б он ничего не видел)».

«Будто Гиласи захотел в туалет, – подумал вдруг Ослик, – искал его, искал, а когда огляделся – так он и был в туалете».

Назад: II. Ингрид Ренар (28.03.2036, пятница)
Дальше: IV. Вселенский туалет

Загрузка...