Загрузка...
Книга: Хозяин. Сталин и утверждение сталинской диктатуры
На главную: Предисловие
Дальше: Глава 1 НАЧАЛО СТАЛИНСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ. 1929–1930 гг

ВВЕДЕНИЕ

«От хозяина по-прежнему получаем регулярные и частые директивы, что и дает нам возможность не промаргивать», — писал Л. М. Каганович своему другу и коллеге по Политбюро Г. К. Орджоникидзе 2 августа 1932 г. Речь шла о директивах Сталина, руководившего работой Политбюро с юга, куда он отправился в традиционный длительный отпуск. Более четырех лет спустя, во время очередного отпуска Сталина, Каганович вновь сообщал Орджоникидзе: «Что касается общих дел, то идут они у нас неплохо. С хозяином мы связаны очень хорошо». Оба, и Каганович, и Орджоникидзе, были ближайшими соратниками Сталина и формально как члены коллективного руководящего органа Политбюро почти равными ему по статусу в иерархии большевистской власти. Несмотря на это, Каганович, обращавшийся к Сталину на «Вы», так же, как Орджоникидзе, Молотов, Ворошилов и другие, считавшиеся друзьями Сталина, на определенном этапе признали его «хозяином». Сам Сталин, судя по тому, что эта формулировка вошла в обиход кремлевской верхушки, не возражал. Играя с дочерью, он называл ее «хозяйкой», а себя «секретаришкой», переиначивая реальный мир, в котором именно он был хозяином, а его соратники «секретаришками». Взрослые игры в «хозяина» не были шуткой. Проведя свою кровавую «революцию сверху», переломавшую уже сломанную страну и уничтожившую многие миллионы людей, безраздельно распоряжаясь жизнями даже соратников, формальных членов «коллективного руководства», Сталин сосредоточил в своих руках такую власть, какой обладали далеко не все диктаторы, известные истории.

Как одно из ключевых явлений новейшей мировой истории сталинская диктатура вызывает огромный интерес и многочисленные не только научные, но и политические споры. Даже через полстолетия после смерти Сталина, в условиях, когда сталинская система с трудом выживает только в одной стране мира — Северной Корее, проблемы сталинизма не превратились в сугубо научный предмет. Несмотря на это, вопросы современной политической и реальной актуальности сталинского наследия не рассматриваются в данной книге. Она представляет собой попытку исторического исследования, следующего в русле научной историографии.

Несколько других предварительных пояснений также будут полезны для понимания сути этой работы.

Прежде всего следует сказать о проблеме предопределенности сталинской диктатуры. Идеи неизбежности и органичности сталинизма получили широкое распространение. Причины этого видят в авторитарных традициях российской истории, в большевистской революции и порожденных ею господстве государственной собственности и административного планирования и т. д. Эти и другие факторы, несомненно, накладывали определяющий отпечаток на развитие СССР в предвоенные годы. В результате Первой мировой войны, неудачно скроенной Версальской системы, последовавшего вскоре мирового кризиса и т. д. авторитаризм и диктатуры в той или иной мере заразили большую часть Европы. В Советском Союзе эта общая тенденция действовала с особой интенсивностью. К разрушениям Первой мировой войны здесь добавились еще более страшные последствия ожесточенной Гражданской войны, массовой эмиграции, голода. Утвердившаяся у власти экстремистская по своей сути большевистская партия с самого начала создавалась как жестко централизованная организация, нацеленная на насильственные социальные эксперименты. Однако даже тот факт, что вектор развития страны под тяжестью исторических обстоятельств склонялся к полюсу авторитаризма и диктатуры, вовсе не означал, что это была обязательно диктатура сталинского типа. Идеи о неизбежности являются порождением схем и упрощений. Реальные знания усложняют картину, демонстрируют многообразие причин того или иного явления, сложное взаимодействие исторических традиций, логики текущих событий, политических столкновений в верхах и социального противодействия низов, личных качеств лидеров (особенно диктатора), наконец, случайностей. Эта книга исходит именно из такого понимания причин и сути рассматриваемых событий.

Выйдя победителем из многолетней борьбы в Политбюро, Сталин превратился в диктатора в результате осуществления новой революции, не менее кардинальной и кровавой, чем ленинская. В очередной раз была подтверждена универсальная закономерность: каждый диктатор должен осуществить свою революцию, потому что без нее он не может стать диктатором. Как и многие другие диктаторы, посредством насилия Сталин стремился, с одной стороны, провести назревшую модернизацию страны, а с другой — утвердить себя хозяином этого нового, более мощного (прежде всего в военном отношении) государства. Тесно переплетаясь и оказывая воздействие друг на друга, модернизационная и политико-доктринальная составляющие второй революции предопределили характерные черты как сталинской модели «модернизации», так и сталинской диктатуры.

В книге исследуются преимущественно политические аспекты сталинской революции и процесса утверждения сталинской диктатуры.

Главным результатом борьбы в верхах партии между наследниками Ленина в 1920-е годы являлась постепенная сталинизация Политбюро. Ее сутью было выдвижение Сталина на роль лидера в системе «коллективного руководства», которая сохраняла преимущественно олигархический характер. Окончательной точкой стали-низации можно считать принятие и начало реализации на рубеже 1920-1930-х годов предложенного Сталиным политического курса, а именно: форсированной индустриализации и насильственной массовой коллективизации. Победа над группой А. И. Рыкова, Н. И. Бухарина и М. П. Томского в 1928–1929 гг., имевшая ключевое значение для сталинизации высшей власти, потребовала от Сталина и его сторонников значительных усилий. Более того, нарастание кризиса, сопровождавшего политику скачков, заставляло Сталина действовать в сфере высшей власти более сдержанно, чем можно было бы ожидать от безусловного победителя. Свидетельством этого могут служить закулисные провокации против «правых» и некоторых вполне лояльных членов Политбюро, противостояние сталинского Политбюро и рыковского Совнаркома в 1930 г., дело Сырцова и Ломинадзе и другие факты, о которых пойдет речь в первом разделе книги.

Сталинская политика «большого скачка» имела ярко выраженный насильственный характер. Несмотря на наличие определенной социальной поддержки, ей противостояло крестьянское большинство страны, что нашло яркое выражение в массовых восстаниях и волнениях, охвативших деревню в начале 1930 г. и продолжавшихся, хотя и не с такой силой, в последующие несколько лет. Менее значительными, как можно судить по доступным пока документам, были протесты городского населения, находившегося по сравнению с крестьянами в более привилегированном положении. Однако отдельные выступления промышленных рабочих, а также недовольство определенной части партии в начале 1930-х годов было тревожным сигналом для сталинского руководства. Высшей точкой кризиса и свидетельством порочности и преступности политики первой пятилетки был трагический кризис, охвативший страну в 1932–1933 гт. Массовый голод, провалы в индустриальных отраслях, балансирование на грани банкротства по международным платежам, крайнее обнищание большинства населения и резкое усиление на этой почве социальной напряженности были вызваны не просто «трудностями роста», а в значительной мере ошибочными и преступными решениями высшего руководства страны во главе со Сталиным. Относительное улучшение ситуации сразу же после вынужденного отказа от наиболее одиозных элементов левацкой политики на рубеже 1933–1934 гг. (так же, как в свое время введение нэпа) лишний раз демонстрировало, сколь значительную роль в системе большевистско-сталинского типа играли политические факторы и действия советских вождей.

Разгром «правых» и сталинский «большой скачок» начала 1930-х годов были важными этапами утверждения единоличной диктатуры Сталина. Вместе с тем кризисы и провалы не только способствовали консолидации Политбюро вокруг Сталина на почве «круговой поруки» и страха перед крахом режима, но и объективно ослабляли позиции Сталина, ставили под сомнение его курс. Хотя Сталин в этот период, безусловно, занял позиции лидера, в высшем руководстве страны сохранялись заметные элементы олигархии, проявления которых исследуются в соответствующих главах этой книги. Объясняя механизмы функционирования такой переходной модели, действовавшей в первой половине 1930-х годов, историки оперируют несколькими теориями.

Первая (по времени возникновения) утверждает, что политика высшего советского руководства в этот период определялась противоборством двух «фракций» — «радикалов» и «умеренных», между которыми колебался еще не имевший достаточных сил для утверждения личной диктатуры Сталин. Истоки этой версии уходят в 1930-е годы. Уже в то время в зарубежной печати появлялись сведения о противоречиях в сталинском руководстве, о столкновениях сторонников жесткого и боле, е мягкого курса. Эти противоречивые политические слухи были серьезно подкреплены публикацией в журнале «Социалистический вестник» материала под названием «Как подготовлялся московский процесс (Из письма старого большевика)». Статья, в которой излагались конкретные свидетельства о противостоянии в сталинском Политбюро, была анонимной. Годы спустя известный историк Б. И. Николаевский признался в авторстве и заявил, что в «Письме старого большевика» он использовал свидетельства Н. И. Бухарина, с которым встречался в 1936 г. в Париже. В статье приводились действительно сенсационные данные. Николаевский утверждал, что за влияние на Сталина боролись сторонники умеренной политики и постепенного ослабления террора, во главе которых стоял член Политбюро, руководитель Ленинградской партийной организации С. М. Киров, поддерживаемый влиятельным советским писателем М. Горьким, и их противники во главе с Л. М. Кагановичем и Н. И. Ежовым. Последние одержали победу после убийства Кирова в результате террористического акта.

Достоверность версии Николаевского долгие годы невозможно было проверить при помощи архивов. Вдова Н. И. Бухарина А. М. Ларина, как только получила возможность опубликовать свои мемуары, категорически заявила, что никакой информации Николаевскому Бухарин не давал. Однако ее аргументы были восприняты с недоверием. В любом случае в истекшие десятилетия работа Николаевского оказывала огромное воздействие как на научную и учебную литературу, так и на свидетельства отдельных «очевидцев», корыстно использовавших привлекательную схему фракций в Политбюро. Так, например, поступил бывший генерал НКВД А. Орлов, построивший свою широко известную, но совершенно недостоверную книгу в основном на концепции Николаевского.

Версия Николаевского получила дополнительное подкрепление со стороны официальной советской пропаганды в годы хрущевской «оттепели». Краеугольным камнем хрущевской десталинизации было разделение старых соратников Сталина на «плохих» и «хороших». К первым причислили Берию, Маленкова, Молотова, Кагановича, Ежова. Среди вторых остались сам Хрущев, Ворошилов, Микоян, Калинин, Орджоникидзе, а также все репрессированные в 1930-е годы члены Политбюро. На «плохих» вождей были списаны преступления прежнего режима (при этом сам Сталин нередко выводился из-под критики, объявлялся жертвой интриг «плохих» членов Политбюро). При этом Хрущев смутно намекал, что «хорошие» члены Политбюро пытались бороться с произволом даже при жизни Сталина. В наиболее полном виде эти идеи были сформулированы в докладе Хрущева на XX съезде партии, а потом и в воспоминаниях старых большевиков, собранных историками-диссидентами. Поощряемые сверху в оборот разными путями были пущены новые версии о совещаниях высших партийных функционеров, которые во время XVII съезда ВКП(б) якобы вынашивали планы замены Сталина Кировым на посту генерального секретаря ЦК; о том, что сам Киров был убит по приказу Сталина, видевшего в ленинградском секретаре своего политического противника; об обстоятельствах смерти Орджоникидзе в результате конфликта со Сталиным; о выступлении Постышева на февральско-мартовском пленуме против репрессий и т. д.

Ни одно из вышеперечисленных свидетельств, правда, не было подкреплено какими-либо документами. Даже Хрущев, в распоряжении которого находились все архивы партии, предпочитал пользоваться воспоминаниями старых большевиков, вернувшихся из лагерей. Однако это обстоятельство мало смущало историков. Абсолютная закрытость советских архивов и, мягко говоря, скрытность советских политических деятелей была общеизвестной. Для многих историков было достаточно лишь намеков, прозвучавших в докладе Хрущева и в официальной советской печати, чтобы предположить, что за этими намеками стоят какие-то реальные факты и документы. В результате все нити свидетельств о столкновениях в Политбюро сплелись в запутанный клубок, в котором очень непросто различить слухи и реальные факты, конъюнктурные фальсификации и ошибки несовершенной памяти.

Следует, однако, признать, что привлекательность версии о наличии «фракций» в Политбюро заключалась не столько в свидетельствах Николаевского и других мемуаристов, сколько в ее достаточно органичном соединении с реальными фактами в истории первой половине 1930-х годов. Внимательное исследование всех доступных источников позволило историкам зафиксировать существенные колебания экономической, социальной, карательной, внешней политики, показать сложный характер движения к единоличной диктатуре. Эти исследования до сих пор сохраняют свое значение.

Помимо проблемы «фракций» историков все больше интересовал феномен ведомственности в сталинской политической системе. Наиболее интересные материалы для его изучения давала деятельность советских хозяйственных наркоматов, а также процедура составления и согласования производственных и инвестиционных планов. Персонально в центре внимания таких исследований оказался руководитель тяжелой промышленности и один из влиятельных членов Политбюро Г. К. Орджоникидзе, демонстрировавший прямо противоположные модели поведения в зависимости от занимаемых постов — в конце 1920-х годов в качестве председателя Центральной контрольной комиссии партии, а начиная с 1931 г. в качестве председателя ВСНХ, затем наркома тяжелой промышленности СССР. Определяющее значение имел также и тот факт, что столкновения между Сталиным и Орджоникидзе, закончившиеся смертью последнего, оказались единственным серьезным конфликтом между Сталиным и его соратниками, существование которого подтвердилось многочисленными архивными документами. Еще одним активным участником межведомственных конфликтов был В. М. Молотов. Занимая пост председателя правительства, он отстаивал в таких конфликтах «общегосударственные интересы». Позиции Молотова и роль правительственных структур существенно прояснились благодаря исследованиям, предпринятым в последние годы.

Одной из целей, которая ставилась при подготовке этой книги, было выявление в архивах максимально возможного количества документальных свидетельств о столкновениях и разногласиях в Политбюро и изучение на этой основе механизмов принятия политических решений в первой половине 1930-х годов. Пока, несмотря на наличие многочисленных фактов о разногласиях в Политбюро, документы не подтверждают версию о существовании и противоборстве «умеренных» и «радикалов». С одной стороны, практически все столкновения в Политбюро носили ярко выраженный ведомственный характер. В результате одни и те же члены Политбюро в разных ситуациях занимали то «умеренные», то «радикальные» позиции. С другой стороны, все важнейшие политические решения, которые ранее было принято относить на счет одной из «фракций», при детальном изучении оказались инициативами Сталина. Несмотря на относительную самостоятельность членов Политбюро в решении многих, прежде всего оперативных вопросов, за Сталиным, судя по документам, оставалось решающее слово. Причем, тенденция эта усиливалась.

Несмотря на то, что такие выводы могут показаться банальными и скучными, факты заставляют пока придерживаться именно их. Возможно, когда-нибудь более удачливые историки найдут реальные документальные основания для более захватывающих версий. Столь же скучными и старомодными кому-то, несомненно, покажутся и те главы книги, в которых анализируются причины и механизмы кампании окончательного уничтожения бывших оппозиционеров, массовых кадровых чисток и репрессивных акций 1935–1938 гг. Огромное количество документов, открывшихся за последние десять лет, существенно продвинули изучение этих чрезвычайно важных событий и позволяют реконструировать их буквально в деталях. Важнейшие работы сотрудников общества «Мемориал» А. Б. Рогинского, Н. Г. Охотина, Н. В. Петрова и др. дали толчок многочисленным исследованиям большого интернационального коллектива историков. История сталинского террора является наиболее динамичным и успешным направлением историографии советского периода. Однако, что касается проблемы инициирования чисток и «большого террора», мы и теперь, опираясь на архивы, в целом можем подтвердить то положение, которое многие наблюдатели и историки выдвигали и до открытия архивов: «Суть всей чистки зависела в конечном счете от личного и политического воздействия Сталина».

Многочисленные документы полностью опровергают различные предположения о стихийности террора, об утрате центром контроля над ходом массовых репрессий, об особой роли региональных руководителей и каких-то мифических групп бюрократии в инициировании террора и т. п. Начало этим теориям было положено так называемыми «ревизионистами» на Западе еще в 1980-е годы, когда советские архивы были абсолютно закрыты, а сильно идеологизированные постулаты «официальной» западной историографии вызывали отторжение у молодых, склонных к эпатажу «бунтарей» из университетской среды. Под влиянием вновь открывшихся фактов эти западные историки в некоторой мере скорректировали свои позиции. Однако старые заблуждения и выдумки в карикатурнопреувеличенном виде воспроизводятся и в современной России, правда, без упоминания своих предшественников — «ревизионистов». Фантастические картины террора как результата противостояния Сталина-реформатора, стремившегося дать стране демократию, и своекорыстных партийных бюрократов-ортодоксов, всячески притеснявших вождя, основаны на многочисленных ошибках, сверхволь-ном обращении с источниками, а также игнорировании реальных фактов, не вписывающихся в придуманную схему.

Получив практически все ключевые документы о массовых репрессиях 1937–1938 гг., мы имеем все основания рассматривать «большой террор» как серию централизованных, спланированных и проводимых на основании решений Политбюро (фактически Сталина) массовых операций по уничтожению так называемых «антисоветских элементов» и «контрреволюционных национальных контингентов». Их целью была ликвидация «пятой колонны» в условиях обострения международной обстановки и нараставшей угрозы войны. Именно поэтому большая часть арестованных в 1937–1938 гг. (по меньшей мере, около 700 тыс. человек) были расстреляны. Ни в один другой период советской истории таких массовых расстрелов не было. Исключительная роль Сталина в организации этого всплеска террора не вызывает сомнений и абсолютно подтверждается всеми документами. Сформулируем эту мысль еще более определенно. Все, что известно сегодня о подготовке и проведении массовых операций 1937–1938 гг., позволяет утверждать, что без приказов Сталина «большого террора» просто не было бы, а массовые репрессии (несомненно, характерные для сталинской системы в целом) оставались бы на том «среднем» или «выше среднего» уровне, который наблюдался в середине 1930-х годов, а затем с 1939 г. вплоть до смерти Сталина.

Массовые операции 1937–1938 гг. в наиболее откровенном виде продемонстрировали суть и возможности сталинской диктатуры, окончательно утвердившейся именно на волне «большого террора». Решающим шагом на этом пути были, в частности, чистки высшего и среднего слоя работников партийно-государственного аппарата, которые осуществлялись под полным контролем Сталина. Физически уничтожив часть членов Политбюро, выдвинув на их место новое поколение функционеров, обрушив преследования на окружение и родственников своих соратников, Сталин добился полного подчинения Политбюро. Как регулярно действующая структура Политбюро фактически прекратило свое существование. Вопросы принципиального характера решались Сталиным, который по своему усмотрению привлекал к этому процессу отдельных членов Политбюро. Формальная централизация руководства страной была закреплена назначением Сталина председателем СНК СССР и новой реконструкцией системы высшей власти. Аппараты ЦК ВКП(б) и Совнаркома под непосредственным руководством выдвиженцев Сталина Г. М. Маленкова и Н. А. Вознесенского действовали как своеобразные суперкомиссии, готовившие проекты решений, выносившиеся на утверждение вождя. Все эти проблемы институциональных реорганизаций рассматриваются в последней главе книги.

Данная работа, как и всякое другое конкретно-историческое исследование, могла появиться благодаря наличию достаточного комплекса источников, прежде всего архивных. Изучение архивов, их сопоставление с известными опубликованными материалами составляло одну из главных целей книги.

Первостепенное значение среди архивных источников имеют протоколы заседаний Политбюро. В течение последних 15 лет в научный оборот активно вводится справочные экземпляры протоколов, комплект которых находится в бывшем Центральном партийном архиве, ныне — Российском государственном архиве социально-политической истории (РГАСПИ, фонд 17, опись 3). Они представляют собой машинописные брошюры большого формата, каждая из которых содержит протокол одного заседания и присоединенные к нему решения, принятые опросом. Постановления Политбюро в этих протоколах располагались по датам в порядке их рассмотрения, каждое под своим номером. Часть решений Политбюро имели гриф высшей формы секретности «особая папка». Такие решения фиксировались в особых протоколах заседаний Политбюро, более известных как «особая папка», которые также хранятся в РГАСПИ (фонд 17, опись 162). Многие из этих постановлений, прежде всего касающиеся деятельности карательных структур и международных проблем, широко публикуются.

В меньшей мере изучены подлинные протоколы заседаний Политбюро, поступившие в РГАСПИ (фонд 17, описи 163, 166) из Архива Президента Российской Федерации (АП РФ). Коротко говоря, подлинные протоколы представляют собой первоначальный (во многих случаях, рукописный) вариант машинописных справочных экземпляров протоколов. Однако подлинные протоколы дают некоторые дополнительные возможности для исследования процесса принятия решений. Из них можно выяснить, например, какую правку претерпело то или иное постановление, чьей рукой оно записано, как проходило голосование, и было ли оно вообще и т. д. Важно, что в подлинных протоколах сохранилось некоторое количество материалов (записки, доклады и т. д.), на основании которых принимались решения.

Однако основная масса подготовительных материалов к решениям Политбюро пока почти недоступна исследователям. Эти документы составляют в настоящее время основную часть Архива Президента РФ, созданного на базе архива Политбюро. Все материалы фонда Политбюро в АП РФ систематизированы в виде тематических дел, которые содержат копии решений Политбюро, подготовительные документы к ним и различные информационные источники (например, донесения спецслужб), касающиеся определенной проблемы. Несмотря на закрытость АП РФ, за последние годы материалы этого архива изучались отдельными историками и достаточно активно вводились в научный оборот. Некоторые тематические дела из АП РФ были использованы также при подготовке этой книги.

Медленное, малыми дозами открытие документов Политбюро из АП РФ, конечно, не решает проблему. Историческая часть АП РФ, несомненно, должна быть доступной для исследования. Важно вместе с тем подчеркнуть, что закрытость части архивов Политбюро нельзя считать непреодолимым препятствием на пути историков. Комплексы документов, доступные в других архивах, а также огромный массив уже опубликованных материалов являются достаточными для исследования большинства проблем советской истории. Можно отметить, например, что подготовительные материалы к решениям Политбюро, подлинники которых закрыты в тематических делах АП РФ, в копиях можно найти в открытых архивах тех ведомств, которые готовили и посылали в Политбюро эти документы. Это касается прежде всего архива СНК СССР, богатейший фонд которого хранится в Государственном архиве Российской Федерации (ГА РФ, фонд Р-5446). Значительную ценность с этой точки зрения представляют также документы личных фондов членов Политбюро, собранные в РГАСПИ — И. В. Сталина, В. М. Молотова, А. И. Микояна, Л. М. Кагановича, К. Е. Ворошилова, Г. К. Орджоникидзе, В. В. Куйбышева, С. М. Кирова, М. И. Калинина, А. А. Жданова, А. А. Андреева.

Завершая характеристику документальных комплексов Политбюро, необходимо остановиться на проблеме стенографирования его заседаний. Согласно регламенту работы Политбюро, утвержденному 14 июня 1923 г., должны были стенографироваться основные доклады по вопросам, рассматриваемым Политбюро, содоклады комиссий и заключительные слова докладчиков. Прения могли стенографироваться по решению самого Политбюро. Однако на практике это правило не соблюдалось. Количество и длительность заседаний Политбюро были столь значительными, что стенографировать все из них было практически невозможно по техническим причинам. Свою роль, несомненно, играл и такой фактор, как усиливавшаяся секретность и закрытость работы Политбюро. В составе комплекса подлинных протоколов заседаний Политбюро из АП РФ в РГАСПИ были переданы 26 стенограмм заседаний Политбюро за 1923–1929 гг. и 5 стенограмм за 1930–1938 гг. (фонд 17, опись 163). Длительные поиски в архивах позволяют утверждать, что, скорее всего, этот комплекс стенограмм является почти полным. Пока удалось выявить только две стенограммы, сохранившиеся в виде фрагментов, но не вошедшие в указанную выше коллекцию стенограмм. Это — стенограммы объединенных заседаний Политбюро и Президиума ЦКК от 30 января и 9 февраля 1929 г., на которых произошли решающие столкновения группы А. И. Рыкова, Н. И. Бухарина и М. П. Томского со сталинским большинством. Несмотря на малое количество, имеющиеся стенограммы заседаний Политбюро являются чрезвычайно важным источником для изучения высшей партийной власти. Применительно к теме данной книги, можно отметить, например, что именно стенограмма заседания Политбюро по делу Сырцова Ломинадзе от 4 ноября 1930 г. является практически единственным источником, позволяющим с достаточной полнотой исследовать этот важный эпизод советской политической истории Важным дополнением к стенограммам заседаний Политбюро являются стенограммы пленумов ЦК ВКП(б), а также сравнительно немногочисленные записи различных встреч, совещаний и т. д., в которых принимали участие высшие руководители страны.

В целом, однако, крайне редкое стенографирование заседаний Политбюро (и других органов высшей власти) существенно ограничивает возможности для изучения логики принятия политических решений, действий и позиций различных советских лидеров. Ситуацию в этом отношении усугубляет также скудность (и количественная, и содержательная) мемуарной литературы и почти полное отсутствие дневников, как членов Политбюро, так и других высокопоставленных функционеров. Помимо широко известных воспоминаний Н. С. Хрущева, и недавно опубликованных мемуаров А. И. Микояна, мы располагаем записями бесед поэта Ф. Чуева с В. М. Молотовым и Л. М. Кагановичем, а также бесед историка Г. А. Куманева с различными руководителями сталинского периода. Несмотря на значительный интерес и важность этих источников, характерной их чертой является явная нерасположенность мемуаристов к откровенности и отсутствие важной конкретной информации о порядке работы высших органов власти, принятия решений и т. д. Сильно преувеличенными оказались слухи о многотомных мемуарах Кагановича, которые он якобы писал в последние годы жизни. Выпущенная недавно книга записок Л. М. Кагановича представляет собой, за редким исключением, лишь добросовестный пересказ «Краткого курса истории ВКП(б)», работ Сталина и Ленина, стенограмм партийных съездов

Своеобразным заменителем как отсутствующих стенограмм заседаний Политбюро, так и скудных мемуаров сегодня может считаться только переписка между советскими вождями. Она проливает свет на многие неформальные аспекты деятельности руководящих партийно-государственных структур, на взаимоотношения членов Политбюро, позволяет зафиксировать конфликты, возникавшие в высшем советском руководстве и т. д. Несколько тысяч писем и телеграмм, которыми обменивались советские лидеры, сохранились в личных фондах членов Политбюро. Значительная часть переписки за 1930-е годы опубликована.

Хотя в целом переписку советских руководителей необходимо признать важнейшим и уникальным историческим источником, необходимо отметить также слабые места этого вида документов. Прежде всего, переписка страдает фрагментарностью. Письма друг другу члены Политбюро посылали лишь в периоды отпусков. Само существование переписки во многом зависело от состояния связи между Москвой и южными курортными районами, в частности телефонной связи. На счастье историков, в первой половине 1930-х годов эта связь была несовершенной. «По телефону нелегко говорить — приходится реветь, слышно очень плохо, хотя иногда слышно довольно прилично», «пишу это письмо и посылаю с тов. Гинзбургом (один из руководителей Наркомата тяжелой промышленности. — О. X.). Пытались раз по телефону, ничего не вышло», — писал Г. К. Орджоникидзе жене с юга в марте 1933 г. О том, как сложилась бы судьба переписки, будь в распоряжении членов Политбюро нормальная телефонная связь, отчасти свидетельствует заявление Ворошилова, высказанное им в письме Сталину от 21 июня 1932 г.: «Жаль, что нет с Сочи (не понимаю почему) связи “вертушкой” (правительственная телефонная связь. — О. X.), все же можно было бы почаще сноситься непосредственно, а не посредством переписки».

Налаживание телефонной связи, видимо, сыграло свою роль в том, что регулярная переписка между членами Политбюро фактически обрывается в 1936 г. Однако в большей мере этот факт имеет не технические, а политические причины. Во-первых, начиная с 1937 г. Сталин, а за ним и многие другие члены Политбюро, перестали выезжать в длительные отпуска на юг, ограничиваясь отдыхом в Подмосковье. Во-вторых, в конце 1930-х годов в связи резким изменением общей ситуации Сталин уже не нуждался в пространных обсуждениях различных проблем со своими соратниками, а они еще менее были склонны к откровенности. В результате комплекс источников, характеризующих неформальные аспекты советской высшей политики, применительно к концу 1930-х годов и далее становится все более скудным. Однако, несмотря на многочисленные лакуны и недоступность ряда документальных комплексов, открытые для исследования архивы советского периода столь значительны, что их освоение потребует еще многих усилий. Данная книга является лишь шагом на этом пути.

* * *

Эта книга складывалась постепенно, в течение почти 20 лет работы с архивами руководящих структур КПСС и советского правительства. Каждый новый этап этой работы был связан с открытием для исследователей очередной порции ранее совершенно секретных архивных коллекций.

Проводя в архивах значительную часть своего времени, я приобрел там много настоящих друзей, коллег и соавторов.

В Российском государственном архиве политической истории мне посчастливилось сотрудничать с М. С. Астаховой, Г. В. Горской, Е. Е. Кирилловой, Л. П. Кошелевой, Л. Н. Малашенко, Л. А. Роговой. С этой дружной и высококвалифицированной командой мы подготовили немало сборников документов. В их числе издание переписки Сталина с Молотовым и Кагановичем и стенограмм заседаний Политбюро, многочисленные ссылки на которые читатель найдет в этой книге. Вместе с В. П. Даниловым и А. Ю. Ватлиным я редактировал пять томов стенограмм заседаний пленумов ЦК ВКП(б) в 1928–1929 гг. Это был важный опыт исследования новых документов периода борьбы Сталина с «правыми». К сожалению, смерть B. П. Данилова не позволила реализовать другие планы и лишила нас мудрого старшего товарища.

Более десяти лет я работаю в отделе публикаций Государственного архива Российской Федерации, коллективу которого я глубоко признателен за доброе отношение и поддержку. Вместе с Н. И. Владимирцевым, Т. Ю. Жуковой, И. А. Зюзиной, А. И. Кокуриным, Г. А. Кузнецовой, О. В. Лавинской, Д. Н. Нохотович, Ю. Г. Орловой, C. В. Сомоновой я работал над несколькими проектами, некоторые результаты которых использованы и в данной книге. С. В. Мироненко и В. А. Козлов, тридцатилетняя дружба с которым была неоценимым опытом не только в творческом плане, выступали инициаторами и движущей силой многих из этих проектов.

Неоднократно я пользовался щедрой помощью Е. А. Тюриной и А. И. Минюка в Российском государственном архиве экономики, Н. Г. Томилиной и М. Ю. Прозуменщикова в Российском государственном архиве новейшей истории.

Почти все мои основные работы, так же, как и эта, в течение многих лет публиковались в издательстве «Российская политическая энциклопедия». Вклад этого издательства и его директора А. К. Сорокина в развитие современной отечественной научной историографии трудно переоценить. Я рад, что был принят в ряды авторов РОССПЭН.

Начиная свою активную работу в период горбачевской перестройки, поколение историков, к которому я принадлежу, оказалось в принципиально новой ситуации. Ранее совершенно изолированная и тщательно охраняемая цензурой отечественная историография быстро превращалась в составную часть мировой историографии. Российские и западные историки начали работать вместе. С начала 1992 г. в рамках совместных проектов «Механизмы принятия решений в сталинской командной экономике в 1930-е годы» и серии «Документы советской истории» я изучал фонды Политбюро и Совнаркома, различных экономических ведомств. Результатом этих исследований было большое количество статей, несколько коллективных монографий и сборников документов, а также неоценимые творческие и товарищеские контакты. С тех пор уже много лет я считаю себя членом двух чрезвычайно интересных команд. Первая — команда Бирмингемского университета (Великобритания) под руководством Р. У Дэвиса. Вместе с членами этой команды Э. А. Рисом, Д. Ватсоном, М. Иллич, С. Г. Виткрофтом, Д. Смитом мы подготовили немало публикаций по истории советского периода. Участие во второй команде, сформировавшейся вокруг серии «Документы советской истории», дало мне бесценный опыт в изучении и публикации архивных материалов. Этот проект состоялся и получил дальнейшее развитие благодаря усилиям многих известных историков. У его истоков-стояли А. Грациози и М. Левин, а также руководители и сотрудники факультета государственного управления Московского государственного университета им. М. В. Ломоносова А. В. Сурин, А. Г. Барабашев, Л. И. Семеникова, А. Я. Лившин, А. В. Квашонкин. Важный вклад в развитие проекта внесли Д. Байрау и Е. Ю. Зубкова. В результате коллективных усилий, за 17 лет работы под грифом «Документы советской истории» опубликовано 17 сборников документов, значительная часть которых, начиная с первого сборника «Сталинское Политбюро в 1930-е годы» (М., 1995) имеет непосредственное отношение к теме данной книги.

Многие важные документальные публикации и монографии не увидели бы свет, если бы в самом начале 1990-х годов, несмотря на многочисленные проблемы и препятствия, Дж. Брент не организовал в издательстве Йельского университета серию «Анналы коммунизма». Во многом благодаря Дж. Бренту и В. Стакло эта серия получила заслуженное широкое признание. В России книги серии известны благодаря изданиям, подготовленным издательством «Российская политическая энциклопедия». В рамках этого значительного проекта я участвовал в подготовке публикации важных источников по политической истории 1930-х годов.

Мой первый опыт монографического исследования высшей политической власти в 1930-е годы состоялся благодаря Н. Верту, который предложил подготовить книгу для организованной им серии исследований по советской истории (О. Khlevniouk. Le Cercle du Kremlin. Staline et el Bureau politique dans les annees 1930: les jeux du pouvoir. Paris, Le Seule, 1996). В конце того же 1996 г. в издательстве «Российская политическая энциклопедия» вышла дополненная и переработанная русская версия этой книги под названием «Политбюро. Механизмы политической власти в 1930-е годы». М. Венер, Р. Мюллер, сотрудники и руководители Гамбургского института социальных исследований организовали издание моей работы на немецком языке. Для этого издания (Oleg W. Chlewnjuk. Das Politburo. Mechanismen der politischen Macht in der Sowjetunion der dreipiger Jahre. Hamburger Edition. 1998) я еще раз переработал и дополнил рукопись. Необходимость таких дополнений и доработок диктовалась как быстрым развитием историографии советского периода, так и постоянным поступлением новых документов по проблеме.

Важное значение для подготовки книги, которую держит в руках читатель, имели несколько проектов, состоявшихся в последние годы. Прежде всего совместный проект Гуверовского института войны, революции и мира и РГАСПИ, завершившийся публикацией в 2007 г. издательством «РОССПЭН» трехтомника «Стенограммы заседаний Политбюро ЦК РКП(б) — ВКП(б). 1923–1938». Главной движущей силой этого проекта был П. Грегори, которому я чрезвычайно признателен за многолетнее сотрудничество. Второй проект, осуществленный вместе с Й. Горлицким, был посвящен высшим органам сталинской власти в послевоенные годы (Политбюро ЦК ВКП(б) и Совет министров СССР. 1945–1953. М., РОССПЭН, 2002; Gorlizki Y., Khlevniuk О. Cold Peace; Stalin and the Soviet Ruling Circle, 1945–1953. Oxford University Press, 2004). Это исследование открыло новые возможности для сравнительного изучения различных этапов развития системы, а, следовательно, для лучшего понимания каждого из этих этапов.

Опираясь на новые исследования и документы, я подготовил книгу для серии «Сталин, сталинизм и холодная война», недавно организованной двумя ведущими центрами по продвижению исследований архивов советского периода — Гуверовским институтом и издательством Йельского университета (Khlevniuk О. Master of the House. Stalin and His Inner Circle. Yale University Press, 2008). Я благодарен редакторам серии Д. Бренту и П. Грегори за их помощь и ценные замечания.

Еще раз переработанная, дополненная новыми разделами и параграфами, эта книга публикуется теперь в серии «История сталинизма».

Сотрудничество и общение с коллегами-историками сыграло огромную роль в работе над этой книгой. Я хотел бы выразить искреннюю признательность Г. Алексопулос, А. И. Антипову, Й. Баберовскому,А. Блюму, В. Г. Бушуеву,X. Вада,А. Вайнеру, В. Ю. Васильеву, Л. Виоле, К. Гестве, А. Гетти, А. А. Данилову, В. Заславскому, В. В. Кондрашину, И. Коэну, М. Кравери, С. В. Кудряшову, X. Куро-мия, Т. Мартину, Н. Г. Охотину, Н. В. Петрову, Я. Пламперу, С. Понсу, А. Б. Рогинскому, А. Романо, Р. Сервису, П. Соломону, Р. Суни, Т. Томита, Я. Хаулетт, В. Н. Хаустову, Ш. Фитцпатрик, Д. Ширеру, М. Эли, Б. Эннкеру.

Особая благодарность, как всегда, моей жене и дочери.

Дальше: Глава 1 НАЧАЛО СТАЛИНСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ. 1929–1930 гг

Загрузка...