Загрузка...
Книга: СМЕРШ идет по следу. Спасти Сталина!
Назад: 12
Дальше: Глава пятая

13

В середине сентября Таврина с Шиловой без происшествий доставили в Москву и привезли прямо на Лубянку в ведомство Лаврентия Берии. Допрашивали их поодиночке. Конечно же, допрос такой важной птицы не доверили простым следователям. Ради Таврина в допросном кабинете собрались начальник Отдела НКВД СССР по борьбе с бандитизмом, Комиссар Госбезопасности 3-го ранга Александр Михайлович Леонтьев, заместитель начальника 2-го Управления НКГБ СССР Комиссар Государственной безопасности Леонид Федорович Райхман и начальник Отдела ГУКР СМЕРШ НКО полковник Владимир Яковлевич Барышников, в ведении которого была организация радиоигр с противником. Двое протоколистов сидели за отдельным столом, фиксируя каждый впорос и ответ, записывая каждое слово.

Допрос начал Леонтьев:

– 5 сентября сего года при вашем задержании вы заявили, что являетесь агентом германской разведки. Вы подтверждаете это?

– Да, я действительно являюсь агентом германской разведки.

– Когда и при каких обстоятельствах вы были привлечены к сотрудничеству с германской разведкой?

Таврин понимал, что все его слова проверить будет весьма трудно, да и терять ему уже особо нечего, потому, по принципу Йозефа Геббельса, в большое количество правды он беззастенчиво примешивал немного лжи. Так рассказ получался более красочным.

– 30 мая 1942 года, будучи командиром пулеметной роты 1196-го полка 369-й стрелковой дивизии 30-й армии, действовавшей на Калининском фронте, я был ранен, захвачен немцами в плен, после чего содержался в различных немецких лагерях для военнопленных на оккупированной территории СССР, затем на территории Германии. В июне 1943 года в городе Вене, где я содержался в тюрьме за побег из лагеря для военнопленных, меня вызвали офицеры гестапо Байер и Тельман и предложили сотрудничать с германской разведкой, на что я дал согласие.

– Когда и каким путем вы были переброшены через линию фронта? – поинтересовался Райхман.

– Через линию фронта я был переброшен германской разведкой в ночь с 4 на 5 сентября сего года с рижского аэродрома на 4-моторном транспортном самолете специальной конструкции. Немецкие летчики должны были высадить меня в районе Ржева и возвратиться в Ригу. Но самолет при посадке потерпел аварию и подняться снова в воздух не смог.

– В чем заключается «специальность» конструкции самолета, на котором вас перебросили?

– Этот самолет снабжен каучуковыми гусеницами для приземления на неприспособленных площадках.

– А разве не была заранее подготовлена площадка для посадки самолета, на котором вы были переброшены?

– Насколько мне известно, площадка никем не была подготовлена, и летчики произвели посадку самолета, выбрав площадку по местности.

– Для какой цели вы имели при себе мотоцикл, отобраннный у вас при задержании? – снова спросил Леонтьев.

– Мотоцикл с коляской был дан мне германской разведкой в Риге и доставлен вместе со мной для того, чтобы я имел возможность быстрее удалиться от места посадки самолета и этим избегнуть задержания.

– С какими заданиями вы переброшены германской разведкой через линию фронта?

– Я имел задание германской разведки пробраться в Москву и организовать террористический акт против руководителя советского государства Иосифа Сталина.

– И вы приняли на себя такое задание? – Райхман даже закурил от возмущения.

– Да, принял, – совершенно спокойно ответил Таврин, и всем трем следователям даже показалось, что он улыбнулся.

– Кто вам дал это задание? – спросил Леонтьев.

– Это задание мне было дано начальником восточного отдела СД в Берлине подполковником СС Грейфе.

– Кто персонально должен был совершить террористический акт?

– Совершение террористического акта было поручено мне лично, – Таврин впервые поднял голову и обвел взглядом трех допрашивавших его старших офицеров. – Для этой цели руководителем органа СД в Риге, именуемого главной командой «Цеппелин-Норд», майором Отто Краусом я был снабжен отобранными у меня при задержании пистолетами с комплектом отравленных и разрывных пуль, специальным аппаратом под названием «панцеркнакке» и бронебойно-зажигательными снарядами к нему.

– Что это за аппарат?

– Панцеркнакке состоит из небольшого ствола, который при помощи специального кожаного манжета закрепляется на правой руке. Аппарат портативный и может быть замаскирован в рукаве пальто. В ствол помещается реактивный снаряд, который приводится в действие путем нажатия специальной кнопки, соединенной проводом с электрической батареей, спрятаннной в кармане одежды. Стрельба производится бронебойно-зажигательными снарядами. Перед переброской через линию фронта я тренировался в стрельбе из панцеркнакке, при этом снаряды пробивали бронированные плиты толщиной 45 мм.

– Каким образом вы намеревались использовать это оружие?

– Подготовлявший меня для террора названный мною выше майор СС Краус Отто предупредил меня, что машины, в которых ездят члены советского правительства, бронированы и снабжены специальными непробиваемыми стеклами. Панцеркнакке я должен был применить в том случае, если бы мне представилась возможность совершить террористический акт на улице во время прохождения правительственной машины.

– А для какой цели предназначались отобранные у вас при задержании отравленные и разрывные пули? – поинтересовался Райхман.

– Этими пулями я должен был стрелять из автоматического пистолета в том случае, если бы очутился на близком расстоянии от Иосифа Сталина.

– Расскажите подробно, каким путем вы должны были совершить террористический акт? Какие указания в этой части вы получили от германской разведки?

– Майор Краус поручил мне после высадки с самолета проникнуть в Москву и легализоваться. Для этого я был снабжен несколькими комплектами воинских документов, большим количеством чистых бланков, а также множеством штемпелей и печатей военных учреждений.

– Как вы должны были проникнуть в Москву? – снова спрашивал Леонтьев.

– В Москву я должен был следовать с документами на имя заместителя начальника контрразведки СМЕРШ 39-й армии 1-го Прибалтийского фронта. По прибытии в Москву я должен был этот документ сменить.

– Почему?

– Мне было указано, что документы СМЕРШ абсолютно надежны и что я по ним проникну в Москву, не вызвав никаких подозрений. Но, как объяснил мне Краус, по этому документу находиться длительное время в каком-либо одном месте опасно и что будет значительно надежней, если я по прибытии в Москву изготовлю из имеющихся у меня чистых бланков документ на имя офицера Красной Армии, находящегося в отпуске после ранения. В Москве я должен был подыскать место для жилья на частной квартире и прописаться по этим документам.

– Что вы должны были делать дальше?

– Обосновавшись таким образом в Москве, я должен был, расширяя круг своих знакомых, устанавливать личные отношения с техническими работниками Кремля либо с другими лицами, имеющими отношение к обслуживанию руководителей советского правительства. При этом Краус рекомендовал мне знакомиться с женщинами, в частности, с такой категорией сотрудниц, как стенографистки, машинистки, телефонистки.

– Для какой цели?

– Через таких знакомых я должен был выяснить места пребывания руководителей советского правительства, маршруты движения правительственных машин, а также установить, когда и где должны происходить торжественнные заседания или собрания с участием руководителей советского правительства. Краус предупреждал меня, что такие сведения получить нелегко, и поэтому рекомендовал с нужной мне категорией женщин устанавлинвать интимные отношения. Он даже снабдил меня специальными препаратами, которые при подмешивании в напитки вызывают у женщин сильное половое возбуждение, что я и должен был использовать в интересах порученного мне дела. Независимо от степени близости с людьми, сведения о членах правительства мне поручено было выведать в очень осторожной форме. Для проникновения на торжественные заседания с участием членов правительства я должен был использовать изготовленные немцами на мое имя документы Героя Советского Союза и соответствующие знаки отличия.

– Какие именно?

– Перед переброской через линию фронта германской разведкой мне были даны: Золотая Звезда Героя Советского Союза, орден Ленина, два ордена Красного Знамени, орден Александра Невского, орден Красной Звезды и две медали «За отвагу», орденские книжки к ним, а также специально сфабрикованные вырезки из советских газет с Указами о присвоении мне звания Героя Советского Союза и награждении перечисленными орденами и медалями.

Таврин замолчал, облизывая сухим языком не менее сухие губы. Барышников поднялся, подошел к графину с водой, наполнил его и подал Таврину, тот благодарственно кивнул и залпом, обливаясь, выпил. Отдав стакан, продолжил:

– Должен заметить, что германская разведка своих агентов, забрасываемых в СССР, снабжает фабрикуемыми ею же поддельными орденами, но мне были выданы подлинные. Проникнув на торжественное заседание, я должен был, в зависимости от обстановки, приблизиться к Сталину и стрелять в него отравленными и разрывными пулями. Работниками германской разведки, в частности Грейфе и Краусом, мне было также указано, что, если представится возможность, я должен совершить террористический акт и против других членов советского правительства.

– Против кого именно?

– Против Молотова, Берия и Кагановича. Причем для осуществления террора против них я должен был руководствоваться теми же указаниями, какие мне были даны Грейфе и Краусом в отношении осуществления террористического акта против Сталина.

– Чем вы заслужили столь большое доверие германской разведки? – спросил Барышников.

– Это мне неизвестно.

– Вы говорите неправду, – изобразил на своем лице недовольство Райхман. – Такое большое доверие германской разведки вы могли заслужить только своей активной предательской работой.

– Нет, предательской работой я не занимался. Видимо, Грейфе доверил мне это задание потому, что меня соответствующим образом рекомендовал ему Жиленков.

– Кто такой Жиленков? – удивился Леонтьев, посмотрев на Райхмана.

– Жиленков Георгий Николаевич – бывший секретарь райкома ВКП(б) города Москвы. Во время войны, будучи членом Военного Совета 24-й армии, попал в плен к немцам. В данное время он ведет активную антисоветскую работу по заданию германской разведки.

– Где и когда вы установили связь с Жиленковым?

– С Жиленковым впервые я встретился в июле 1942 года в Лётцинской крепости (Восточная Пруссия), где мы вместе содержались. Жиленков рассказал мне тогда, что, попав в плен, он выдал себя за шофера и работал в немецкой воинской части, но затем был опознан и заключен в Лётцинскую крепость. Уже тогда Жиленков высказывал резкие антисоветские настроения, обрабатывал военнопленных в антисоветском духе и написал антисоветскую клеветническую брошюру под названием «Первый день войны в Кремле». Позже Жиленков вошел в состав так называемого «Русского кабинета».

Генералы НКВД, видимо, во время этого допроса открыли для себя немало нового и интересного.

– Что это за организанция и кто входит в ее состав?

– В состав «Русского кабинета» входят: Власов Андрей Андреевич – бывший генерал Красной Армии, возглавляющий «кабинет»; Жиленков – ближайший помощник Власова; Мачинский – бывший профессор Ленинградского университета, Иванов и Сахаров, белоэмигранты, произведенные немцами в генералы, Благовещенский – бывший генерал Красной Армии, Калмыков – доктор технических наук, Дубин – инженер, работавший до войны в Киевском военном округе. Все эти лица тесно сотрудничают с германской разведкой. «Кабинет» называет себя будущим правительством России.

– Об антисоветской работе изменников Родины Власова и других вы будете подробно допрошены позже, – сказал Леонтьев. – Сейчас ответьте на вопрос: чем помог вам Жиленков зарекомендовать себя перед германской разведкой?

– Это произошло при следующих обстоятельствах. После вербовки меня германской разведкой я в августе 1943 года был переведен из венской тюрьмы в специальный лагерь СД близ города Зандберг и зачислен в «Особую команду».

– Каково назначение «Особой команды»?

– «Особая команда» в Зандбергском лагере СД состояла из агентов германской разведки, намеченных для активной работы на территории СССР. В составе команды было 23 человека. Пробыв некоторое время в Зандберге, я в последних числах августа 1943 года был доставлен в Берлин к подполковнику СС Грейфе. Последний в разговоре со мной расспрашивал о моих биографических данных, выяснял причины, побудившие меня дать согласие на сотрудничество с германской разведкой, после чего рассказал о заданиях, которые мне могут быть даны для работы на территории СССР.

– Что именно вам говорил Грейфе?

– Он мне сказал, что может использовать меня для разведки, диверсии или террора, и предложил подумать, какая отрасль работы меня больше устраивает, заявив, что снова вызовет меня из лагеря в Берлин.

– Вызывал ли вас Грейфе снова в Берлин?

– Да, вызывал. Этому вызову предшествовало одно обстоятельство, которое определило мое дальнейшее поведение при встрече с Грейфе.

– Какое именно обстоятельство, расскажите о нем.

– В первых числах сентября 1943 года в Зандбергский лагерь, где я в то время находился, прибыли Власов и Жиленков для передачи немцам одного из сформированных ими отрядов из русских военнопленных.

– Для какой цели создавались эти отряды?

– Как мне впоследствии объяснил Жиленков, Власов сформировал ряд воинских частей из числа советских военнопленных и белогвардейцев и поставил перед немцами вопрос о выделении ему самостоятельного участка фронта, на котором он мог бы воевать против Красной Армии силами созданных им частей. С этим якобы немцы не согласились и предложили передать сформированные части в распоряжение германского командования – для направления отдельными подразделениями на различные участки фронта.

Таврин замолчал, ожидая следующего вопроса, но Леонтьев сказал:

– Продолжайте ваши показания.

– Выстроив отряд, Власов произнес речь, в которой объявил, что отряд передается в распоряжение германского командования для отправки на Балканы. Затем Жиленков ходил по лагерю и беседовал с военнопленными. Я подошел к нему, и мы разговорились.

– О чем вы говорили?

– Я рассказал ему, что согласился работать на германскую разведку и зачислен в «Особую команду». Жиленков одобрил мое поведение, заявив: «Наконец-то я увидел тебя там, где ты должен быть давно». Затем я сообщил Жиленкову о вызове к Грейфе и сделанном им предложении о работе в пользу германской разведки в советском тылу.

– Как отнесся к этому Жиленков?

– Выслушав меня, он стал в резкой форме высказывать злобу против руководителей советского правительства и доказывать мне, что сейчас самой важной задачей является совершение террористического акта против Сталина, так как, по заявлению Жиленкова, за этим последует развал Советского государства. В конце нашего разговора Жиленков рекомендовал мне принять задание по террору и заявил, что по возвращении в Берлин он примет необходимые меры к ускорению моей переброски в СССР. Тут же он сделал какие-то заметки в своей записной книжке. И действительно, вскоре после отъезда Власова и Жиленкова я снова был вызван к Грейфе.

– Когда это было?

– Насколько я припоминаю, это было 4 или 5 сентября 1943 года.

– О чем в этот раз с вами говорил Грейфе?

– Грейфе интересовался моей жизнью в лагере, а затем спросил, думал ли я над его предложением и какое принял решение?

– Что вы ответили Грейфе?

– Я сказал ему, что готов принять задание по террору.

– Вы и ранее выполняли задания германской разведки по убийству советских людей?

– Нет, в этот раз я впервые принял на себя задание по террору.

– Вы принимали участие в борьбе немцев против партизан и других советских патриотов?

– Нет, я этого не делал. Для этой цели германская разведка меня не использовала.

– Почему же вы тогда по собственной инициативе выбрали для себя задание по террору?

– В данном случае я руководствовался указаниями, которые мне дал Жиленков.

– Какое задание вам дал Грейфе по практическому осуществлению террористического акта?

– Получив от меня согласие принять задание по террору, Грейфе предложил разработать и представить ему в письменном виде конкретный план совершения террористического акта, а также указать, какие средства мне необходимы для этой цели.

– Вы разработали этот план?

– Этот план разработал Жиленков, я его лишь переписал.

– Вы показываете неправду, пытаясь умалить свою роль, – произнес Райхман. – Говорите правду.

– Я говорю правду! Получив от Грейфе задание составить план совершения террористического акта, я был доставлен одним из сотрудников Грейфе в гостиницу, куда меня поселили. В тот же день ко мне приехал Жиленков, которому я рассказал о задании, полученном от Грейфе, а также о трудностях, возникших у меня при попытке написать план совершения террористического акта. Тогда Жиленков предложил мне свою помощь и увез к себе на квартиру. Там он написал этот план, поручив мне переписать его своей рукой и вручить Грейфе.

– Какие мероприятия предусматривались этим планом?

– Большая часть плана была посвящена всякого рода клеветническим выпадам против советского правительства и декларативным утверждениям о необходимости совершения террористического акта против Сталина. Затем было указано, что террористический акт должен быть совершен путем проникновения на какое-либо торжественное заседание. Все это было написано Жиленковым, я лишь дописал о средствах, необходимых для его выполнения.

– Следовательно, вы по своей инициативе потребовали от немцев такие средства, как отравленные разрывные пули и бронебойные снаряды?

– Нет, я этого не требовал. Все это мне дали немцы незадолго перед переброской через линию фронта. В плане я написал лишь о том, что мне необходимо 500 тысяч рублей денег, документы и пистолеты.

– Вы передали Грейфе этот план?

– Да, я переписал весь план совершения террористического акта своей рукой и на следующий день вручил Грейфе. Он одобрил его и направил меня в распоряжение начальника главной команды «Цеппелин-Норд» майора Отто Крауса, под руководством которого я должен был проходить подготовку. Краус в то время постоянно находился в городе Пскове, куда я и прибыл 23 сентября 1943 года.

– В чем заключалась подготовка вас к выполнению задания по террору?

– В Пскове я занимался физической подготовкой и тренировался в стрельбе из оружия. 6 ноября 1943 года я был снова вызван в Берлин.

– Для чего?

– Мне это неизвестно, но полагаю, что Грейфе хотел лично проверить, как идет моя подготовка, так как он в беседах со мной интересовался только этим вопросом и дал мне указание ускорить окончание подготовки. Кроме того, в Берлине я имел беседу с прибывшим туда из Пскова майором Краусом. В этой беседе Краус известил меня о том, что принято решение о моем переводе в Ригу, так как, по его словам, в Пскове много советской агентуры, которая может узнать о подготовке меня к переброске через линию фронта. В соответствии с этим указанием я в Псков не возвратился, а 2 декабря 1943 года выехал из Берлина в Ригу, куда прибыл 5 декабря. 20 января 1944 года, в связи с обстановкой на фронте, в Ригу была переведена из Пскова вся команда «Цеппелин». После прибытия «Цеппелина» в Ригу я продолжал дальнейшую подготовку к переброске через линию фронта.

– В чем заключалась ваша подготовка в Риге?

– Совместно с переводчиком «Цеппелина» лейтенантом Делле я вплоть до моей переброски через линию фронта подготавливал для себя легенду, соответствующие документы и экипировку.

– Вы показали, что прибыли в Ригу по указанию Крауса 5 декабря 1943 года, а возобновили подготовку к заброске через линию фронта лишь 20 января 1944 года, после прибытия команды «Цеппелин». Что вы делали в Риге с 5 декабря 1943 года по 20 января 1944 года.

– Я ничего не делал.

– Почему?

– Мне дали возможность отдохнуть.

– Вы об этом просили немцев?

– Нет, не просил.

– Выше вы показали, что Грейфе в беседе с вами в Берлине в ноябре 1943 года дал указание ускорить окончание вашей подготовки к переброске через линию фронта, теперь вы показываете, что вам была предоставлена возможность отдохнуть с 5 декабря по 20 января. Мы требуем от вас правдивых показаний, что вы делали в этот период в Риге?

– Я показал правду. Грейфе по своей инициативе дал мне возможность отдохнуть. Вообще он проявлял в отношении меня признаки особого внимания. Так, когда я был вызван в Берлин в ноябре 1943 года, для меня по его указанию была куплена хорошая одежда и обувь. Кроме того, по указанию Грейфе, в Берлин была вызвана моя жена Шилова Лидия Яковлевна, которая прожила там со мной 10 дней, затем мы вместе выехали в Ригу.

– Следовательно, задержанная совместно с вами Шилова Лидия Яковлевна является вашей женой?

– Да, с ноября сорок третьего года она является моей женой.

– Какое участие в совершении террористических актов должна была принять Шилова?

– Шилова также является агентом германской разведки и переброшена со мной в помощь мне, но она не посвящена в то, что я имею задание по террору.

– Вы говорите неправду. Агент германской разведки, переброшенный совместно с вами для оказания вам помощи в выполнении задания немцев, не мог не знать об этих заданиях.

– Я говорю правду, – решительно заявил Таврин. – Шилова не знает о заданиях, которые дали мне немцы, я взял ее с собой только как радистку.

– Она разве радистка по специальности? – поинтересовался Барышников.

– Нет, она по специальности бухгалтер, но была подготовлена рижской командой «Цеппелин» в качестве радистки и придана мне.

– Шилова находилась в Риге с 5 декабря 1943 года по 20 января 1944 года? – продолжил допрос Леонтьев.

– Да, это время она также находилась в Риге.

– Выше вы показали, что с 5 декабря по 20 января отдыхали в Риге и никуда из города не выезжали. Допрошенная нами Шилова показала, что вы выезжали из Риги в декабре месяце 1943 года. Более того, она показала, что вы вернулись в Ригу раненым. Куда вы ездили?

– Должен признать, что я скрыл от следствия следующий факт: подготовляя меня к переброске через линию фронта, Краус несколько раз ставил передо мною вопрос о том, что я должен быть выброшен под видом инвалида Отечественной войны. В этой связи Краус требовал от меня, чтобы я согласился на хирургическую операцию, в результате которой стану хромым. Чтобы уговорить меня, он связал меня с немецкими врачами, которые доказывали мне, что после войны мне сделают еще одну операцию, в результате которой нога будет нормальной. Я категорически отказался от этого. Тогда Краус предложил мне хирургическим путем сделать на теле следы ранений. Я и от этого отказывался, но под давлением Крауса все же вынужден был на это согласиться.

– Какая же операция была произведена над вами немцами?

– В рижском военном госпитале мне под наркозом сделали большую рану на правой части живота и две небольшие раны на руках, – Таврин при этом показал все свои шрамы. – Я пролежал в госпитале 14 дней, после чего у меня, в результате операции, на теле образовались следы, схожие с зарубцевавшимися ранами. Для того чтобы скрыть этот факт от Шиловой, я, по указанию Крауса, сообщил ей, что уезжаю в командировку на фронт, а по возвращении из госпиталя домой рассказал, что был ранен. Именно в этой связи я и не мог в декабре месяце сорок третьего года заниматься подготовкой к переброске через линию фронта.

– Медицинским осмотром установлено, что кроме «ранений», о которых вы только что показали, других ранений у вас на теле не имеется, следовательно, ваши показания о том, что вы захвачены в плен немцами, будучи раненным, ложны?

– Да, я должен это признать.

– При каких же обстоятельствах вы в действительности очутились у немцев?

– 30 мая 1942 года, находясь на Калининском фронте и будучи послан в разведку, я изменил Родине и добровольно перешел на сторону немцев.

– Почему вы изменили Родине?

– Должен признать, что я скрыл от следствия еще один факт.

– Какой именно?

– В 1932 году, работая в городе Саратове, я был арестован за растрату 1300 рублей государственных денег. В связи с тем, что меня должны были предать суду, по закону от 7 августа 1932 года, я, боясь строгой ответственности, бежал из тюрьмы, проломав с группой арестованных стену в тюремной бане. В 1934 и 1936 годах я также арестовывался милицией за растраты, но в обоих этих случаях совершал побеги. В 1939 году я по фиктивным справкам получил документы на имя Таврина и под этой фамилией впоследствии был призван в Красную Армию.

Находясь на Калининском фронте, 29 мая 1942 года я был вызван к уполномоченному Особого отдела капитану Васильеву, который интересовался, почему я переменил фамилию Шило на Таврина. Поняв, что Особому отделу стали известны мои преступления, я, боясь ответственности, на следующий день, будучи в разведке, перешел на сторону немцев.

– Непонятно, почему вы, боясь ответственности за совершенные ранее уголовные преступления, решились на новое, тягчайшее преступление – измену Родине?

– Я полагал, что это не станет известно советским властям, а я до конца войны останусь у немцев на положении военнопленного.

– Вас допрашивали немцы о мотивах перехода на их сторону?

– Да, допрашивали. Я не хотел говорить, что совершил уголовное преступление, поэтому сообщил им ложную версию о том, что являюсь сыном полковника царской армии, преследовался органами советской власти, в связи с чем и вынужден был перейти на сторону немцев.

– А об обстоятельствах вашей вербовки германской разведкой вы правду показали?

– Да, я показал правду.

– Продолжайте, – кивнул Леонтьев.

– После того как я перешел на сторону немцев, ко мне отнеслись как к обычному военнопленному, и все, что я показал выше о моем пребывании в лагерях и обстоятельствах вербовки, соответствует действительности.

– Кто вас практически подготавливал на роль террориста, кроме Крауса?

– Практически, кроме Крауса, меня никто не подготавливал, если не считать трех бесед со Скорцени.

– Кто такой Скорцени и для чего вам были организованы встречи с ним?

– Скорцени был известен мне из газет как руководитель и личный участник похищения из Италии Муссолини, после того как он был взят в плен англичанами. В первой беседе со мной в ноябре 1943 года в Берлине Скорцени расспрашивал о моем прошлом, и беседа носила больше характер ознакомления с моей личностью. Цель этого свидания стала для меня ясна несколько позже, после второй встречи со Скорцени.

– Расскажите об этой встрече подробно.

– В январе 1944 года, находясь в Риге, я получил приказ Крауса выехать в Берлин. Сопровождал меня переводчик СД Делле. По прибытии в Берлин я узнал от Делле, что подполковник Грейфе погиб в начале января 1944 года во время автомобильной катастрофы и что вместо него назначен майор СС Хенгельхаупт. Делле мне сообщил, что Хенгельхаупт вызвал меня для личного знакомства, но придется подождать некоторое время, так как он занят и не может меня принять. Через два-три дня мне была организована встреча со Скорцени.

– Где происходила эта встреча?

– Делле привез меня в служебный кабинет Скорцени на Потсдамельштрассе № 28. Кроме Скорцени в кабинете находились еще два неизвестных мне работника СД. В беседе Скорцени объяснял мне, какими личными качествами должен обладать террорист. По ходу разговора он рассказывал о деталях организованного им похищения Муссолини. Скорцени заявил мне, что если я хочу остаться живым, то должен действовать решительно и смело и не бояться смерти, так как малейшее колебание и трусость могут меня погубить. Скорцени рассказал, как во время похищения Муссолини он перепрыгнул через ограду замка, очутился в двух шагах от стоявшего на посту карабинера. «Если бы я тогда хоть на секунду замешкался, – заявил Скорцени, – то погиб бы, но я без колебаний прикончил карабинера и, как видите, выполнил задание и остался жив».

Весь этот разговор сводился к тому, чтобы доказать мне, что осуществление террористических актов в отношении специально охраняемых лиц вполне реально, что для этого требуется только личная храбрость и решительность и что при этом человек, участвующий в операции, может остаться живым и стать таким же героем, каким стал он – Скорцени.

– Вы рассказали только о двух встречах со Скорцени. Когда же состоялась ваша третья встреча с ним?

– Третья встреча со Скорцени состоялась также в январе 1944 года в Берлине.

– О чем вы говорили в этот раз?

– Скорцени в этот раз расспрашивал меня о Москве и пригородах и под конец прямо поставил передо мной вопрос – возможно ли осуществление в СССР такой операции, какую он провел в Италии? Я ответил, что затрудняюсь судить об этом, но, по моему мнению, проведение такой операции в СССР значительно сложнее, чем похищение Муссолини из Италии.

– Почему Скорцени интересовался вашим мнением по этому вопросу?

– У меня создалось впечатление, что Скорцени разрабатывает план похищения кого-то из руководителей советского правительства.

– А что вам достоверно известно о планах германской разведки?

– Мне известно, что главная команда «Цеппелин-Норд» в Риге готовит выброску через линию фронта нескольких групп агентов с задачей совершения крупных диверсионных актов.

– От кого это вам стало известно? – спросил Барышников.

– Об этом мне лично говорил начальник команды «Цеппенлин» Краус Отто.

– Почему Краус посвящал вас в дела, являющиеся служебной тайной?

– Краус относился ко мне с большим доверием, так как видел тот значительный интерес, который проявляло ко мне руководство восточным отделом СД в Берлине, в частности Грейфе, а после него Хенгельхаупт, поэтому, очевидно, он и посвящал меня в свои дела. Должен вместе с тем заметить, что постановка конспирации в команде «Цеппелин» в Риге такова, что подобные факты становились известными многим агентам.

– Каким образом?

– Краус периодически организовывал так называемые «комрадабенд» – товарищеские ужины, на которые приглашалась доверенная агентура, в том числе и я. На этих «ужинах» происходили обсуждения очередных мероприятий «Цеппелина» и намечались конкретные лица для исполнения заданий. Из разговоров за «ужинами», а также и из личных бесед с Краусом мне известно, что на протяжении года моего пребывания в «Цеппелине» было заброшено через линию фронта большое количество агентуры, однако переброска производилась мелкими группами, вследствие чего их работа была малоэффективной. Некоторые группы обосновались в Советском Союзе и поддерживают радиосвязь с немцами, но, как жаловался мне Краус, результаты их работы ничтожны.

На одном из таких «ужинов», незадолго до моей выброски, ряд агентов, подготовленных и уже длительное время ожидавших переброски через линию фронта, выражали недовольство тем, что «Цеппелину» предоставляется мало транспортных средств, в связи с чем задерживается отправка агентуры. Особенно активно по этому поводу высказывался Филистинский.

– Кто такой Филистинский?

– Филистинский – уроженец города Москвы, русский, настоящая фамилия его мне неизвестна, ему 38 лет, в прошлом арестовывался органами советской власти за антисоветскую работу и содержался где-то в лагерях. При каких обстоятельствах попал к немцам – не знаю. Филистинский активно используется германской разведкой. В Риге он являлся редактором газеты «Новое слово», а затем был подготовлен Краусом в качестве редактора подпольной газеты в СССР.

– Такая газета существует?

– Насколько мне известно, такой газеты нет, но в Риге подготовлена к выброске в Вологодскую область типография, упакованная в 32 тюка, приспособленных к грузовым парашютам. Краус намерен установить эту типографию в какой-нибудь глухой деревушке и там печатать подпольную газету. Филистинский должен быть выброшен в то же место для редактирования этой газеты.

– Почему немцы намечают выброску типографии именно в Вологодскую область?

– Мне известно от Крауса, что в Вологодской области действует группа агентов «Цеппелина», поддерживающая систематическую связь с Рижским радиоцентром германской разведки.

– Какие агенты германской разведки находятся на территории Вологодской области и где именно?

– Я знаю, что эту группу возглавляет Семенов Гордей, возможно, это его кличка. Другие участники группы мне лично неизвестны. Знаю, что их всего 6–7 человек, так как видел их перед отправкой в советский тыл.

– Вы не ответили, в каком именно месте Вологодской области работает эта группа и куда должна быть выброшена типография? – повторил вопрос Барышников.

– Это мне неизвестно.

– Выше вы заявили об отсутствии конспирации в работе Крауса, теперь же, когда мы требуем от вас ответа о местах, где находятся агенты германской разведки, вы пытаетесь уклониться от него, ссылаясь на свою неосведомленность, – возмутился Райхман. – Непонятно, когда вы говорите правду и когда лжете.

– Я в обоих случаях показываю правду. Если бы в то время это для меня представляло какой-либо специальный интерес, то я мог узнать об этом от Крауса, но меня это не интересовало.

– Продолжайте ваши показания об известных вам планах германской разведки, – снова заговорил Леонтьев.

– Как я уже показал выше, Филистинский на одном из «ужинов» заметил, что отсутствие необходимых транспортных средств тормозит работу Рижской команды «Цеппелин». На это Краус ответил, что, если сейчас не хватает транспортных самолетов, то, видимо, скоро не хватит людей для выброски. Объясняя это, Краус заявил, что германская разведка намерена изменить свою тактику. До последнего времени, говорил Краус, выбрасывались мелкие группы по 3–4 человека, которые в лучшем случае могли повредить рельсы и на некоторое время вывести из строя какой-нибудь железнодорожный перегон. Такая тактика не оправдывает себя. По словам Крауса, немцы намечают теперь выброску крупных групп для диверсионных целей. Краус доказывал, что многочисленная группа в областном или районном центре сумеет перебить местное руководство и совершить крупную диверсию.

– Какие именно группы подготовлены к выброске?

– Со слов Крауса мне известно, что к выброске подготовлен ряд крупных групп численностью свыше ста человек каждая. Эти группы намечаются к выброске в районах Волги и Камы, с тем чтобы одновременно взорвать мосты через эти реки и отрезать на некоторое время Урал от фронта. Это, по словам Крауса, должно будет немедленно отразиться на боеспособности действующей Красной Армии, хотя бы на короткий период.

– Перечислите известные вам группы германских агентов, подготовленных к выброске в район Волги и Камы.

– Мне известны четыре таких группы. Первая группа во главе с агентом германской разведки Георгием Кравецом подготавливается к выброске с задачей совершения крупных диверсионных актов в оборонной промышленности города Молотова.

– Кто такой Кравец?

– Кравец – русский, сын генерала царской армии, бывший летчик гражданского воздушного флота СССР. В 1933 году изменил Родине, перелетев на самолете в Латвию. После этого длительное время проживал в Германии. С начала войны активно используется немцами в разведывательных органах на Восточном фронте.

– Назовите состав остальных групп.

– Вторая группа в составе свыше ста человек возглавляется «Кином», настоящая фамилия его мне неизвестна. Знаю, что он казак, добровольно перешел на сторону немцев и зарекомендовал себя перед ними многочисленными зверствами над коммунистами и советскими партизанами.

– В какой район должна быть переброшена эта группа?

– Точно мне неизвестно. Знаю лишь, что группа «Кина» также предназначена для выброски в районы Волги и Камы. Третью группу возглавляет Рудченко. Эта группа также насчитывает свыше ста человек. Рудченко до войны являлся преподавателем истории одного из ленинградских институтов. Во время войны он под Ленинградом перешел на сторону немцев и с тех пор активно работает в немецких разведывательных органах. Четвертая группа в составе более двухсот человек возглавляется Мартыновским.

– Что вам известно о Мартыновском?

– Это бывший капитан Красной Армии. Попав в плен к немцам, стал сотрудничать с германской разведкой и вел активную борьбу с советскими партизанами. Германская разведка с большим доверием относится к Мартыновскому, он награжден тремя Железными крестами. Группа Мартыновского готовится к переброске в район Астрахани.

Со слов Крауса мне также известно, что для руководства всеми перечисленными группами после их приземления в районе Волги и Камы туда должен быть переброшен через линию фронта бывший полковник Красной Армии Леман. Лемана я знаю лично, он немец Поволжья, во время войны перешел на сторону немецких войск; в Зандбергском лагере он возглавлял «особую команду» германских разведчиков, о которой я показал выше.

– Какие известные вам группы германских разведчиков подготавливаются для переброски в советский тыл?

– Я назвал все известные мне группы. По ряду фактов я могу сделать вывод, что немцы готовят много таких групп для переброски через линию фронта.

– О каких фактах вы говорите?

– За последнее время в Риге в портняжные мастерские СД доставлено большое количество материала для пошивки красноармейского обмундирования и погон. Судя по количеству этого материала, можно на глаз определить, что он предназначен для пошивки многих сотен комплектов обмундирования военнослужащих Красной Армии. Кроме того, со слов бывшего командира Красной Армии, ныне офицера СС Якушева, занимающегося в рижской команде «Цеппелин» изготовлением фиктивных советских документов, мне известно, что такие документы изготовляются в последнее время в очень большом количестве.

– Каким образом Якушев стал офицером СС?

– Со слов Якушева мне известно, что весной 1944 года, будучи на командной должности на Западном фронте, он добровольно перешел на сторону немцев, после чего был принят на работу в СД.

– Вам предъявляются бумаги, отобранные у вас при личнном обыске. На одной из бумаг записаны фамилии: Якушев, Палкин и Загладин. Кем сделаны эти записи?

– Это писал я в Риге.

– Для чего вы записали эти фамилии и взяли эти бумаги с собой, направляясь через линию фронта с заданиями германской разведки по террору?

– Я записал фамилии Палкина и Загладина в связи с тем, что Якушев дал мне к ним явки, как к участникам антисоветской организации в Красной Армии, именуемой «Союз русских офицеров». По словам Якушева, до перехода на сторону немцев он также являлся участником названной организации.

– Вы должны были использовать эти явки для выполнения заданий германской разведки по террору?

– Нет, Якушев не знал, что я имею задание по террору, во всяком случае, я ему об этом не говорил. Эти явки Якушев мне дал, зная, что я направляюсь с заданием в Москву с тем, чтобы в случае необходимости я обратился за помощью к Палкину и Загладину.

– За помощью в организации террористического акта?

– Нет, – недовольно поморщился Таврин. – Я повторяю, что о терроре мы с Якушевым не говорили.

– Ответьте прямо на вопрос: для чего вам Якушев дал явки к Палкину и Загладину?

– Имена Палкина и Загладина мне стали известны из рассказов Якушева о его антисоветской работе в Красной Армии. Перед моей выброской через линию фронта Якушев просил меня записать их фамилии и связаться с этими лицами в случае необходимости. В частности, Якушев предусматривал необходимость получения содействия от Палкина и Загладина для устройства меня на работу в воинскую часть.

– Расскажите подробно, что говорил вам Якушев о своей антисоветской работе в Красной Армии.

– 6 июня 1944 года я прибыл из Риги в Минск, откуда должна была осуществиться переброска меня на самолете через линию фронта. Якушев, работавший тогда в Минском отделе СД, производил окончательный осмотр правильности оформления моих документов и обмундирования. В связи с тем, что по техническим причинам переброска меня из Минска через линию фронта не состоялась, я вернулся в Ригу, куда вскоре вместе со всей минской командой СД эвакуировался и Якушев, которого Краус определил на должность руководителя группы по изготовлению фиктивных советских документов. В одну из встреч с Якушевым на квартире сотрудника рижской команды «Цеппелин» лейтенанта Делле Якушев подробно рассказал мне о своей антисоветской работе.

– Что именно вам рассказал Якушев?

– Якушев рассказал, что незадолго до начала войны с немцами он был уволен из Северного военно-морского флота за какие-то проступки, но в связи с войной как специалист был возвращен во флот. Там он связался с антисоветской организацией, именовавшейся «Союз русских офицеров», но вскоре обнаружил за собой слежку и, дезертировав из флота, прибыл в Москву. В Москве, по его словам, он установил связь со своим знакомым, также участником организации «Союз русских офицеров», майором Палкиным. Далее, по словам Якушева, Палкин свел его с генерал-майором Загладиным, который, также являясь участником организации, назначил Якушева заместителем командира полка на Западный фронт. Командир этого полка (фамилии его Якушев не назвал), в звании майора, также являлся участником «Союза русских офицеров», и Якушев от Загладина якобы получил к нему явку.

– А что вам рассказал Якушев о своей антисоветской работе в период пребывания его на Западном фронте?

– Якушев рассказал мне, что он связался по антисоветской работе с командиром полка. Осенью 1943 года Якушев был вызван для беседы в Особый отдел, где из разговора с сотрудником он якобы понял, что о «Союзе русских офицеров» что-то стало известно Особому отделу. Якушев рассказал об этом командиру полка, и ими было решено застрелить участника организации старшего лейтенанта интендантской службы, которого они подозревали в связи с Особым отделом. Под предлогом расстрела за невыполнение приказа командира полка этот старший лейтенант был убит Якушевым. За это убийство Якушев и командир полка были арестованы и сидели в смоленской тюрьме. Оба они были приговорены к расстрелу, но Якушеву расстрел был заменен пятнадцатью годами заключения с направлением на фронт в штрафную часть, откуда он и перешел на сторону немцев.

– Кто вам еще давал явки в Москву или другие города СССР?

– Больше никто мне явок не давал. Другие адреса, записанные в моих бумагах, были мне даны работниками команды «Цеппелин» в Риге, бывшими военнослужащими Красной Армии, знавшими о предстоящей переброске меня в Москву.

– Кем именно и для чего вам были даны эти адреса?

– Агент СД, бывший летчик Красной Армии, попавший во время войны в плен к немцам, Тенников дал мне адрес своей жены Тенниковой Антонины Алексеевны, проживающей в Москве на Ленинградском шоссе в авиагородке. Тенников просил меня разыскать его жену, сообщить ей, что он находится у немцев, и в случае нужды поселиться у нее на несколько дней. Якушев мне также дал адрес своей личной знакомой – Рычковой, работающей на железной дороге в качестве ревизора пассажирского движения. Якушев сказал, что она сумеет предоставить мне возможность пожить некоторое время у нее, так как сама она по роду своей работы часто бывает в разъездах. Он сказал мне также, что если Рычкова узнает правду обо мне, то она не выдаст меня.

– Как вы должны были использовать эти адреса?

– Я мог их использовать лишь для того, чтобы на время остановиться на квартире у этих лиц.

– Может быть, Палкина и Загладина Якушев вам также назвал для того, чтобы вы могли остановиться у них на квартире?

– Нет. Как я уже показал, я получил их адреса от Якушева для того, чтобы в случае необходимости использовать этих лиц как участников антисоветской организации.

– Как вы должны были разыскать Палкина и Загладина?

– Якушев объяснил мне, что к Палкину я могу явиться по адресу: Ярославское шоссе, дом № 85, а к Загладину я должен был под видом офицера Красной Армии прийти на службу в Управление кадров НКО.

– При личном обыске у вас также обнаружен адрес Якова Лещева, проживающего в Кировской области. Кто такой Лещев и почему у вас записан его адрес?

– Как я уже показывал выше, 6 июня сего года германская разведка готовила меня к переброске в советский тыл, и, так как я должен был перебрасываться один, без радиста, мне было майором Краусом указано, что связь с Рижским радиоцентром германской разведки я должен буду поддерживать через немецкую агентурную станцию. Для связи с этой станцией мне и был дан тогда адрес Лещева Якова, проживающего в деревне Лещево Кировской области.

– Каким путем вы должны были связаться с Лещевым Яковом? – Барышников здесь явно оживился, ведь радиоигры – это уже его епархия.

– При необходимости передать радиограмму на Рижский радиоцентр германской разведки, я должен был ее текст, написанный тайнописью, переслать в адрес Лещева, в письме, адресованном ему якобы от товарища его сына, находящегося в рядах Красной Армии.

– Лещев лично должен был передавать германской разведке ваши радиограммы?

– Об этом мне Краус ничего не говорил, возможно, что Лещев является только содержателем агентурной радиостанции, а радисты заброшены туда германской разведкой.

– А каким путем вы должны были получать указания германской разведки? – допытывался полковник Барышников

– Я должен был сообщить Лещеву свой адрес, по которому он также тайнописью передавал бы мне указания Крауса.

– При вашей переброске через линию фронта 5 сентября указания майора Крауса об использовании радиостанции в Кировской области оставались в силе?

– Заместитель майора Крауса по связи Грейфе перед переброской меня в СССР указывал, что агентурной радиостанцией в Кировской области я могу пользоваться для связи с немцами в том случае, если почему-либо не смогу с ними связаться посредством приданной мне радиостанции с радисткой Шиловой Лидией. Средствами тайнописи для переписки с Лещевым я был снабжен как при первой переброске меня в советский тыл, 6 июня сего года, так и в этот раз.

– Какие еще явки вы получили от германской разведки? – снова вступил в допрос генерал Леонтьев.

– Других явок мне Краус не давал.

– А какие явки дали вам другие работники германской разведки?

– Другие работники германской разведки мне не давали явок.

– Кто должен был помогать вам в выполнении заданий немцев по террору? – спросил Райхман.

– Совершение террористического акта против Сталина было поручено мне лично. Никаких помощников для этого немецкая разведка мне не дала. Как я уже показал выше, я имел лишь задание устанавливать связи с людьми, от которых я мог бы в осторожной форме узнавать о месте пребывания членов правительства.

– Из всех ваших ответов на вопросы следствия не видно, почему именно вам было поручено совершение террористического акта против главы советского государства?

– Я уже показал выше, что я сам просил Грейфе дать мне задание по террору, как мне рекомендовал это сделать Жиленков. Жиленков говорил мне тогда, что это «великая историческая миссия», которую я должен взять на себя. При этом он обещал мне, что после свержения советской власти я займу видное место в России. Это также сыграло роль в моем решении принять от Грейфе задание по террору.

– Давая вам задание на совершение террористического акта, снабдив вас террористической техникой, германская разведка должна была иметь гарантии, что вы сумеете выполнить это задание. Чем вы убедили германскую разведку в реальности взятого вами на себя обязательства?

– Мой добровольный переход на сторону немцев, а также и то, что после вербовки меня германской разведкой я, находясь в лагере СД, в резкой форме высказывал антисоветские взгляды, было учтено Грейфе, когда он мне поручал совершение террористического акта против Сталина.

– А какие явки вы получили от Жиленкова?

– Жиленков не давал мне явок.

– Вы говорите неправду. Вы переброшены в СССР не только как агент германской разведки, но и как агент так называемого «Русского кабинета», о котором вы показывали. Жиленков должен был снабдить вас соответствующими явками на территории СССР.

– Я говорю правду. Жиленков не давал мне явок.

– Вы ведете себя неискренно. В ходе допроса вы неоднократно были изобличены следствием во лжи. Учтите, что вам придется показать следствию всю правду о вашей предательской работе в пользу германской разведки и полученных вами заданиях по антисоветской работе в СССР.

– Я показал о самом главном. Возможно, я упустил лишь какие-нибудь детали, но я постараюсь восстановить их в памяти и покажу о них дополнительно.

Назад: 12
Дальше: Глава пятая

Загрузка...