Загрузка...
Книга: ХУШ. Роман одной недели
Назад: Пролог
Дальше: Глава 2 АЛИ

Глава 1

Ирек

1

У каждого из нас существуют периоды распада, когда все вокруг и внутри тебя разом начинает рушиться, разом валиться из рук, твоих ли, Бога ли. И мир вокруг распадается-рассыпается на клетки, на атомы, на мелкие кристаллы-снежинки. И ничего не получается изменить или предотвратить, что бы ты ни предпринял, как бы ни крутил ручку и ни пробовал поменять угол зрения или координаты собственного местоположения в этом мире. Как бы ни пробовал эти снежинки на вкус и цвет, собирая их, словно пазлы, в единую, гармоничную картину.

И вроде ты знаешь: надо пережить черную полосу, перетерпеть, и все само собой как-нибудь наладится и образуется. Все сама наладит и образует великая гармоничная сила, что есть сверху и вокруг тебя. Ан нет, ты в этом состоянии должен дойти до самого дна, до полного разочарования и отчаяния, до состояния, когда включаются ген самоуничтожения или код на взрывном устройстве внутри твоего организма – это уж кому как угодно.

Чтобы лицом в грязь, в хлопья грязного мокрого месива, в урну-воронку с грязно-черными опаленными краями, чтобы было так стыдно и плохо, что ты достанешь из помойного ведра недокуренную сигаретку и судорожно уцепишься за нее, как за маковую соломку. И тебе это не покажется неприличным, потому что все границы дозволенного и недопустимого размыты, все ориентиры стерты.

Представь, в таком состоянии ты выходишь на улицу и видишь вокруг столько веселых и энергичных людей. И не понимаешь: чему они так радуются и куда собираются приложить эту свою светлую, веселую энергию? И главное, зачем?

Неужели они думают, что у них в этом городе-музее под открытым небом что-нибудь выйдет и срастется? В городе, в котором ты либо гений, либо полное ничтожество. В городе-инвалиде трех революций. В городе, изморенном блокадой и разрушенном осадой. В городе, где даже люди-памятники, эти бронзовые или каменные истуканы и идолы, титаны и атланты, что вроде бы призваны воспаленным сознанием художников и архитекторов держать небо, уже давно надломились, и их конечности повреждены коррозией и гнилью. Их кости превращаются в труху и осыпаются вместе со штукатуркой.

2

И тебе уже кажется, сами болезни даны, чтобы почувствовать свою беспомощность. Почувствовать, что если ты вдруг дернешься, рванешь, сдвинешься с места, то непременно запнешься, споткнешься и сломаешь ногу или попадешь под троллейбус. И тогда уж точно ничего не срастется, никакая шейка бедра. И нога начнет гнить, превращая мир вокруг тебя в огненную гангрену. И даже троллейбусные шины и палки-костыли, через которые небо пытается поддержать хромающее движение: толчок – остановка. Эти палки на веревках, так напоминающие лямки-ходунки (ой, ямка, ничего, перешагнем), на которых передвигается сам троллейбус, тебе не помогут, не надейся. Отныне ты так и будешь двигаться дальше, опустив голову в надежде на одно лишь небо.

Вот ты стоишь под мелким, противным дождем в голубином помете, боясь шелохнуться и что-то предпринять. Лишь горький осадок в глубине души от частых затяжек сигаретой. Что это вообще за мода – встречаться у памятников? Ходить туда-сюда нервно. Может быть, памятник должен послужить примером ожидания? Мол, вот чувак ждал, терпел и добился своего. Стал великим и всеми уважаемым.

Затяжка – выдох – как какой-то временной ритм, отсчет. Свой особый ритм. А куда мне спешить, если мой приятель Хатим опаздывает? Куда мне вообще сейчас спешить, если я в первой половине дня свободен: понедельник у экскурсоводов выходной. Только вечерком у меня экскурсия по памятным местам для детишек с конгресса. Так что придется мне по плану Хатима опять возвращаться к этому памятнику. Дело-то, в общем, обычное. И почему я так сильно нервничаю? А вдруг Хатима арестовали и уже готовится облава на меня? Вот сейчас этот паренек с букетом цветов бросит свои розы в лужу и начнет заламывать мне руки, в то время как к нему на помощь из машины выскочат здоровые ребята. Я с подозрением оглядываю с ног до головы тщедушного мальчишку с цветами и снова мелкими шажками начинаю гулять вокруг величественного памятника.

Нет, так нельзя. Надо успокоиться и подумать о чем-то философском. Есть время подумать обо всем по-хорошему. Дать отчет самому себе. Подумать, как меня угораздило угодить в этот гиблый, гнилой город. Кругом одна гниль и болото. Даже цветы здесь какие-то вялые.

Впрочем, как мне казалось вначале, этот город принял меня вполне благодушно. Принял потому, что я приехал сюда безо всяких надежд. Приехал сломанный семейной трагедией, хуже не бывает. Так мне казалось вначале. И то, что мама не бросилась искать меня и не дала объявление по телеку (а я почти каждый день ходил в зал ожидания на вокзале – смотреть криминальные новости), еще более усугубляло мое состояние.

Всем побывавшим здесь нравится этот город. Но не всех он признает и принимает. Потому что этот город выбирает сам, выбирает только сильных духом. Или вечно ускользающих и прячущихся. Сильных – потому что так интереснее. Какой смысл ломать тех, кто слаб и не брыкается? А я брыкался, еще как брыкался.

3

Хотя, поистине, все познается в сравнении. Да и что за трагедия у меня случилась? Ну умер отец, ну потом мать вышла замуж за другого. И это спустя три месяца после трагической смерти отца. А отчим оказался офицером. Сильным мужчиной – она всегда о таком мечтала.

И все вроде бы хорошо, но только отчим меня не любил. Скорее даже ненавидел. При матери делал вид, что относится хорошо, а как она за порог, сразу отношение менялось кардинально. Он меня муштровал, заставлял, как в армии, делать совершенно ненужные вещи, например, чистить зубной щеткой ванну. Или сортир. Подчинение ради подчинения. Унижение ради унижения. Работа ради работы.

Но я не женщина, я тоже мужчина. И «настоящий полковник» рядом мне ни к чему. В армию я не собирался. Я не захотел и не смог подчиниться. Не смог признать в отчиме отца. Мать, охваченная слепой любовью к новому мужчине, не видела назревающего конфликта и моих страданий. Или старалась не обращать внимания, надеясь, что все как-нибудь само собой утрясется.

Вот так я остался совсем один на высоком берегу Волги. Таком высоком, что душа хочет летать. Порхать с берега на берег. Но и сам город крыльями бабочки раскинулся на берегах Волги. Однако летать не давала тяжесть обиды. Крылья смочены накопившимися где-то внутри слезами, уже засохшими и закристаллизовавшими эти крылья солью. Потому что выйти обиде наружу я не давал. Не хотел показывать свою слабость.

«Смол таун бой», – поется в английской песне, что сейчас надрывно льется из динамика подвального немецкого магазина, мимо которого я прохожу. «Провинциальный веснушчатый паренек» по-нашему, которому судьба уготовила прыгать-порхать с цветка на цветок своих фантазий и собирать их магический нектар.

Но однажды, когда «настоящий полковник» назвал меня бездельником и нахлебником, а я его в ответ солдафоном – он взбесился и заявил: «Я тебе не твой отец, я тебя воспитаю настоящим мужиком». Я не выдержал и полез в драку. А потом, после того как мать отчитала меня за отчима, при этом голося так, словно хотела выгнать из меня бесов, я сбежал сюда.

4

И вот, любуясь финским модерном, смотришь на горящие огни и задаешь себе вопрос: как же меня угораздило приехать в самый красивый город мира? На самом деле вначале я собирался сбежать в Финляндию. Потому что в Финляндии полный социальный пакет и мало детей. Там почти социализм и дети на вес золота. Там меня не оставят на улице, а в каком-нибудь теплом белом кабинете с лампами дневного освещения я сделаю вид, что у меня шок и что я не умею говорить и не помню, откуда приехал. Притворюсь временно глухонемым и потерявшим память.

И тогда меня оставят на какое-то время, за которое я выучу язык. А если на мои фото никто не откликнется, то меня с радостью сделают финном. Сначала определят в интернат, а потом пристроят в какую-нибудь семью.

А если мне не понравится, то я из Финляндии могу сбежать в любую страну Европы. Например, в Швецию, где, как известно, социализм и права детей эмигрантам приравнены к коренным чадам, – в космополитический Гетеборг.

Так я думал, изучая карту и покупая билет на поезд Нижний – Москва. Я только что получил аттестат с одними пятерками и золотую медаль. В школе я два раза перепрыгнул через класс, и моим любимым предметом была география. Где-то в Малой Вишере я собирался пересесть на петрозаводский или мурманский поезд. Но в Москве мне не удалось купить билет, и до Твери я добирался на собаках, а из Твери в Вышний Волочок, а из Волочка почти волоком на стальном пузе электрички до Бологого, где я познакомился и разболтался с одним пареньком. Так мы и болтали от самого Бологого до Окуловки. А уже от Окуловки, считай, один нырок в шпальные волны – до станции Малая Вишера, где я пересел на мурманский, следовавший через Петрозаводск. Помню, в Малой Вишере меня поразило то, что молодежь приходит на станцию тусоваться. Потому что это самое интересное место.

5

В поезде было полно народа, ехавшего в Карелию прекрасно провести свой отпуск. В основном, интеллигентные москвичи с детьми и рюкзаками. Много еды, и красные спортивные костюмы, и мягкие тапочки, как в лучших домах Европы. Даже от их плацкартных купе, которые, как проходной двор, веяло тихим домашним уютом. Они ехали на природу и были по-семейному счастливы. У них было так много туристского снаряжения и всяких необходимых вещей, что думаю, они даже из чистого поля или леса собирались сделать прекрасный, уютный домик для своих чад.

Ох, как я завидовал их семейному шумно-суетливому счастью! Я даже хотел украсть палатку, но вовремя одумался.

Ранним утром я был в Петрозаводске, где намеревался купить билет на электричку до пограничного пункта Костамукша. Из Костамукшы я собирался бегом пересечь границу. Я с детства очень быстро бегал на длинные дистанции, хорошо ориентировался в лесу и прятался.

Но билет мне не продали, сказав, что продают по пропускам. Что Костамукша закрытая территория.

– А как мне попасть к родственникам?

– Через ФСБ. Они свяжутся с вашими родственниками и выпишут вам пропуск.

А поскольку делать мне было до вечера нечего и единственным из моих знакомых в этом городе теперь было ФСБ, я решил попытать счастья.

6

Электричка до Костамукши отходила часов в восемь. И я на всякий случай на шару зашел в здание ФСБ и позвонил снизу по шаровому телефону в указанный отдел. Вдруг им будет лень узнавать – и мне тут же выпишут пропуск?

– Как, вы говорите, фамилия ваших родственников? – ответила трубка, когда по подсказке дежурного я набрал нужный номер и что-то неразборчиво пробубнил.

– Петровы, – ответил я только потому, что со школы помнил, что Петровы – одна из самых распространенных в России фамилий.

– А телефон не знаете?

– Нет.

– Перезвоните через пару часов. Мы с ними попробуем связаться. – Так я впервые узнал, что такое ФСБ. ФСБ – сухая организация в сером прямом бушлате большого серого здания. Этакий коллежский асессор в серой шинели, что мешает встречаться родственникам. Где бы, в каких бы городах, я потом ни был, везде эта серая выправка гигантского дома. Казенный, как мой «отчим дом».

– Ну что? – спросил дежурный, подозрительно глядя на меня. Он был, как и мой отчим, одет в военную форму.

– Сказали, чтобы позвонил позже! – ответил я. – Пойду пока покурю.

Разумеется, через час я перезванивать не стал. А направился прямиком на вокзал. Я вполне сходил за туриста. В рюкзаке-ранце у меня было припасено несколько банок консервов. Буханка черного, походный нож, спички и солонка с солью. Бутыль питьевой воды. Вполне достаточно, чтобы продержаться в лесу несколько дней.

На вокзал в Петрозаводске я шел по карте. Я вообще ориентировался в своем побеге по картам. И по ним мне, кровь из носу, нужно было добраться до Костамукши – ягодного края. До моей земляничной поляны. Коста – это я знал по названию пригорода Нижнего «Кстово» – ягодное место. Отсюда, возможно, и костяника и Костомукша. А уже оттуда, из моей Костамукши, лесом, лесом, ягодными и грибными местами до самой границы.

7

Но, к моему ужасу, на вокзале я обнаружил, что то, что мне виделось, как обычная областная электричка, оказалось не совсем обычным поездом с дежурившими у вагонов проводниками в такой же зеленой, как у пограничников, форме. Проводники внимательно проверяли билеты, пропуска и паспорта.

И тогда, не зная, что делать, в отчаянии я решил ехать на свою земляничную поляну на крыше поезда. Я лихо вскарабкался между вагонами по резиновым боксам. Меня вдохновили вестерны и «Неуловимые мстители». Ведь я тоже собирался на дикий Запад. Чувство мести и неизбежного торжества справедливости переполняло меня, особенно когда поезд качнулся и тронулся, а я убедился, что остался незамеченным.

Но мой пыл очень быстро начал остывать, по мере того как поезд набирал скорость. То ли кино врет, то ли скорости изменились. Пронизывающий ветер сбил с меня спесь и выдул все романтические картинки из головы. Он пришиб меня к крыше вагона. Я лег за небольшую выпуклость воздухозаборника и ухватился за него руками.

Я лежал, прижав голову, около полутора часов, пока состав не остановился на каком-то из полустанков. Это было отдушиной. Я очень сильно замерз, пальцы мои закостенели. Ветер был такой силы, что я захлебывался. А теперь у меня появилась возможность размять пальцы и перевести дух. Я поднял голову, осмотрелся и увидел, что мы стоим на разъезде среди других поездов и железнодорожных построек.

8

И тут вдруг я услышал объявление из мегафона, так похожее на равнодушное объявление на вокзале. Мол, пассажир Петров Петроним Петрович, вас просят подойти к кассе номер восемь. Или: вас ожидают у кассы номер восемь. На вокзале я бы не обратил на это объявление никакого внимания. Но тут мне пришлось прислушаться, потому что теперь все объявления касались меня лично.

– Внимание, внимание, на крыше вагона пассажирского поезда номер восемь человек! – монотонно гудел громкоговоритель. – Дежурная бригада! На крыше состава находится человек!

Теперь сомнений, что объявление звучало про мою честь, не осталось. Видимо, меня заметили с верхотуры пограничной вышки. А тут еще раздался лай собак, может, деревенских или даже бездомных, а может, псин, побирающихся у смотрового домика обходчиков или вагончика дорожных рабочих. Но у страха, как известно, глаза велики: а вдруг это овчарки пограничников? Я мигом соскочил-спрыгнул с вагона, как когда-то прыгал с гаража и забора соседского сада. А потом юркнул под цистерну грузового состава, словно закатился под плинтус. Бежал я, петляя, то и дело ныряя между колесами грузовых вагонов и цистерн, пока лай собак не стих, не успокоился в моем сердце.

По уши свалившись в овраг у опушки леса, я видел, как ушел мой поезд. А потом была ночь в глухом лесу. Бессонная, холодная. Солнце уже заходило, и не было никакого шанса вернуться в город. А на станцию я идти боялся. Сколько раз я представлял себе, как проведу один ночь в лесу. Но на деле все оказалось труднее. Может быть, от чувства невыполненной задачи. Поражение давило на меня, и, греясь у костра, я хотел только одного – очутиться рядом с мамой, в теплой постели своего дома.

9

Утром, выйдя на дорогу вдалеке от станции, я на попутках вернулся в Петрозаводск. Теперь уже безо всякого настроения. Из Петрозаводска я помню только девушек с длинными волосами и голубыми, кристально чистыми глазами, а еще длинные и прямые, как волосы девушек, проспекты и улицы. Один из проспектов прямиком вел к осанистому зданию ФСБ. И еще помню блестящую гладь Онежского озера. Такую же нежную и чисто-голубую, как глаза фээсбэшника на дежурстве…

Пристроившись к экскурсии, я узнал, что Петрозаводск основал Петр I. Тогда-то я впервые и подумал, если этот город – заводской район Питера, то какой же сам Питер?

У себя на Волге я жил в заводском районе химиков. В бараках между цементным и химмашем. Гулять мы всегда выбирались в живописную центральную часть города. Тогда-то, видимо, и зафиксировалось в моем сознании, что центр города должен быть гораздо шикарнее окраин. И вот сейчас я думал: раз Петрозаводск – это пригород Питера и раз он такой чистый и красивый рабочий район, то какой же должен быть сам центр Питера? К тому же у меня был план номер два.

Если лесом не вышло, то можно пробиваться в Финляндию морем. Я хотел, прикинувшись туристом, проникнуть на паром, соединяющий Питер и Хельсинки.

По плану два я и начал действовать. Изображая из себя туриста, я попал в этот город, который открывает море возможностей. В город «Подростка», в город «Преступления и наказания». Где собирался либо умереть и сгнить, либо стать великим. Потому что в этом городе-музее третьего не дано.

Но вначале, чтобы не сгнить сразу на улице от здешнего климата и нескончаемого дождя, я ночевал в подвалах и на чердаках старых коммуналок – третьего не дано. Сколько раз мне предстояло сталкиваться с этими крышами и подвалами! И вечно этот сырой климат и промозглое низкое небо!

10

А вот, наконец, и великий Хатим. Пришел-таки. Идет, улыбается издалека, сверкая своими серебристыми эстетскими очками с тонким стеклом и начищенными до блеска безупречно черными английскими ботинками. В своем благородно-сером костюмчике, с галстуком, в короткой вельветовой теплой куртке и с толстым, разбухшим кожаным портфелем. Что сказать – большой человек! Юридический консультант государственной корпорации, занимающейся торговлей оружием. Студент последнего курса универа. Будущий юрист-международник. Хатим из весьма состоятельной семьи. Его отец – какой-то высокопоставленный чиновник. К тому же Хатим – старший в нашей террористической группе.

– Здравствуй! – протягивает Хатим руку, улыбаясь своей обезоруживающей улыбкой.

– Привет, – здороваюсь я.

– Как у тебя дела? Что нового? – спрашивает Хатим, по-прежнему улыбаясь. Хотя я знаю, его больше всего сейчас интересует другое. Принес я или нет? Но точность расчета – вежливость королей.

– Нормально. – Бросаю в урну сигарету и, не выдерживая резины этикета, говорю: – Я тебе принес то, что нужно.

– Отлично, – еще шире улыбается Хатим, и мы идем с ним по проспекту в парк.

Я ждал Хатима, чтобы передать информацию о месте проживания директора гостиницы, в которой будет проходить конгресс и план самой квартиры. За его хоромами мы собирались установить наблюдение и хотели в нее проникнуть, если получится, чтобы залезть в его домашний компьютер, где, как мы выяснили, он хранит много полезной информации о саммите и конгрессе.

А еще я должен был согласовать наши дальнейшие действия. Дисциплина прежде всего.

– Отлично, – говорит Хатим, выслушав мой подробный отчет.

– Теперь нужно установить наблюдение и устроить проникновение, желательно без взлома, – продолжаю я. – Коды, всего скорее, поменяют перед самым заветным днем.

– Да, нам нужны новые коды и шифры, – говорит Хатим. – Придется тебе это взять на себя, Ирек. Больше это организовать некому. Ты же знаешь, ребята занимаются подготовкой оружия.

«Ясное дело, что нужны, – думаю я, – нужны не меньше, чем бомбы».

– Тебе придется следить за этим домом. Хотя не знаю, будет ли хоть какой толк. Возьми в помощники более-менее свободных толковых ребят.

– Наблюдение уже установлено с сегодняшнего дня, – говорю я. – Сегодня на дежурстве Баталь и Дженг.

– Отлично. Тогда дальше действуйте по обстоятельствам…

Назад: Пролог
Дальше: Глава 2 АЛИ

Загрузка...