Загрузка...
Книга: ХУШ. Роман одной недели
Назад: Глава 2 Дневная бабочка Али
Дальше: Глава 4 Скоростная электричка

Глава 3

Холодное лето Юсуфа

1

Не помня себя, Мурад заходит домой.

– Проходи, проходи, не задерживай, чего встал? – толкает он меддаха в квартиру что есть силы, толкает в спину, но сам валится с ног, словно промахивается, словно меддах – всего лишь облако. Или он сам облако, мимолетное сгущение паров: дунет ветерок – и нет его.

Очухивается Мурад, уже лежа на диване в зале. Его всего трясет. Жар, сухость во рту, насморк, озноб. Он лежит под синтепоновым одеялом с намотанным на шею шарфом. Значит, его не обманули и доставили шарф. Шарф большой, мохеровый, колючий, так туго сжимает шею, что ему больно говорить и дышать. И глотать колючие слюни и сопли.

Он чувствует, что заболел. Ему жарко, он, лежа на диване, начинает срывать с себя одежду. Краем глаза он видит, как меддах смотрит на градусник, и затем сквозь звон в ушах слышит: сорок градусов. Зачем же его так накутали?

Потом шипучая таблетка в стакане, пуская пузыри, словно рыба, пытается с ним заговорить.

– Тебе помочь? – подходит вплотную к постели меддах.

– Что?

– Я спрашиваю: тебе можно чем-нибудь помочь сейчас?

– Да, не оставляй меня одного.

– И это все, что я могу для тебя сделать? Может, вызвать «скорую»?

– Не надо. Расскажи мне лучше историю.

– Какую историю?

– Нашу. Я умру, если не услышу, что там будет дальше…

2

– Хорошо, – присаживается меддах на край постели в своем плаще. Прямо не белую кожу мягкой плоти дивана, сложив ноги по-турецки. Мурад хочет возмутиться, но вдруг обнаруживает, что сам лежит на белоснежном дядином диване в грязных брюках и носках.

– Хорошо, я расскажу тебе одну, как мне кажется, занимательную историю о Юсуфе, которого привели его сводные братья в самый западный имперский город мира и водили за руку по Сенному базару, выкрикивая: «Кому сироту, кому сироту? Кто возьмет на воспитание сироту?»

А все потому, что он со сводными братьями их большой семьи шел в самый богатый город пешком, чтобы продать овец, лошадей и коров, собранных на продажу со всего аула. И вот они все лето гнали это стадо на мясные прилавки Сенного базара. Не секрет, что и хлеб, и мясо в Петербурге стоили в три-четыре раза дороже, чем в хлебосольных городах Поволжья или в южных черноземных губерниях.

Но в одну из ночей он и братья не уследили за вверенной им скотиной и одну из чужих овец задрали волки. Свалив всю вину на Юсуфа, в наказание братья и решили отдать его на воспитание. А заодно и в подмастерья, за небольшую сумму, чтобы как-то компенсировать потерю чужой скотины и свои мытарства. А отцу предоставить окровавленные обноски Юсуфа как доказательство его смерти. Мол, не овцу, а Юсуфа загрызли. Потому что за родного Юсуфа им не придется отрабатывать на чужих пастбищах, а за чужую скотину – да.

3

Но, как ни старались братья на все лады громко расхваливать Юсуфа, никто не хотел брать тщедушного мальчика в подмастерья, – слишком хлипкого телосложения тот был. А может быть, братья не очень-то и хвалили своего младшего братишку, потому что на самом деле завидовали Юсуфу. Завидовали тому, что он был любимым сыном их отца. А, как известно, зависть не дает восхищаться в полный голос. Потому что прогнивший изнутри человек может только завидовать и гнобить, как завидует каждому сильному духу и гнобит его этот трухлявый город.

Вот и братья в конце концов просто бросили Юсуфа в одном из дворов-колодцев города. Завели, попросили подождать, а сами через подворотни и проходные дворы скрылись из виду. Этот двор на Большой Конюшенной всегда был проходным и выводил на набережную Мойки.

Долго стоял и плакал Юсуф мелкими, но горькими слезами в каменном лабиринте, вторя питерскому осеннему дождю. Слезы мешались с каплями и падали в раскисшую грязь. Но, на счастье Юсуфа, за этим двором и домами вокруг присматривал бездетный дворник Сафар. Он пожалел Юсуфа и решил взять его себе в приемные сыновья.

В то время дворники, многие из которых были татары, непьющие и работящие, выполняли функции современных жэков и дэзов. Ходили на каналы и канавки за водой, если в доме не было водопровода. А питьевую закупали у водовозов для любящих поспать богатых постояльцев. Запасали дрова или уголь на зиму для квартирантов: скупали повозками, чтобы потом перепродать, кололи и складывали в подсобных сарайчиках или под черной лестницей, которую и отапливали зимой. Нагревали воду по необходимости и делали изо льда ледники-холодильники в погребах. Припасали керосин на случай отключения электричества.

4

Меддах рассказывал Мураду, словно мать, сказку на ночь. А Мурад чувствовал, как его бросает то в жар, то в холод, когда он представлял себе Юсуфа за работой в ледяном погребе или у печи.

– В общем, – продолжил меддах, – дворники были незаменимыми во всех отношениях и даже выступали в роли советников и помощников по хозяйственной части у захлопотавшихся в своих служебных и государственных делах горожан.

К тому же почти во всех доходных домах дворники дежурили у кованых решеток ворот. Стоя на страже общественного порядка, они сотрудничали с городничими и охранкой. Следили за жильцами и постояльцами: кто к кому, во сколько и зачем приходит.

Время было неспокойное. Террористы всех мастей покушались на традиционные устои общества. Каждый день кого-нибудь убивали. Шпики сновали туда-сюда – за всем нужен глаз да глаз. Поди разберись, кто здесь убийца, а кто подставной агент.

Богобоязненные, непьющие мусульмане были надежными помощниками государства. Работы было невпроворот, и пожилой Сафар-ага чувствовал, что его артели требуется еще один подельщик. К тому же у них с супругой не было собственных детей, а тут словно сам Всевышний послал ему мальчика родных кровей, да такого смышленого – и откуда, спрашивается? Не иначе это знак судьбы, рассудил Сафар-ага и приютил паренька. В артели всегда старались брать либо односельчан, либо единокровцев.

Кроме того и супруге его, Тахире-апе, требовалась помощь на кухне. Ведь она едва справлялась со своей ролью «матки», жены старшего дворника, не успевала готовить харчи на всю артель. Иди-ка, приготовь на такую ораву похлебки и гречневой или пшенной каши. А Сафар-аге за право быть старшим дворником приходилось расплачиваться, эксплуатируя жену. Ведь только старший дворник артели мог себе позволить иметь супругу.

А как ты понимаешь, это не очень-то справедливо, когда один человек может иметь жену, а другой нет. Когда один имеет свое государство, а другой нет, когда один может позволить себе родить ребенка, а другой нет…

5

– Впрочем, это совсем другая тема, – продолжил меддах. – Наша же история о том, как Юсуф остался жить в дворницкой под лестницей, в большом доходном доме на Конюшенной улице, помогая своим престарелым приемным родителям во всем. С ранних лет хлопотавший по хозяйству Юсуф не чурался никакой работы. Когда хозяйство большое, работать приходится всем с малолетства и до глубокой старости. Не можешь за скотиной следить – собирай щепки для самовара, ноги отказали, вырезай на печи ложки.

Вот и в Петербурге Юсуф с радостью и легкостью включился в работу вместе с дворницкой артелью. Спал он в небольшой квартирке старика на сундуке за ширмой. Ел с общего стола наравне со старшими, потому что стал добрым помощником, выполнял не меньший объем работ.

Дом, как узнал Юсуф, принадлежал некоему семейству Шнобелей. Очень богатым нуворишам, сделавшим состояние на черной, как говорили дворники, раскисающей от дождя грязи. Заведовал же домом управляющий Евгений Павлович – уже совсем дряхленький старичок, некогда работавший управляющим у Шнобелей на Кавказе. Дворники говорили, что и Сафара Шнобель взял только потому, что тот неплохо зарекомендовал себя смотрителем бараков. Будто на приисках черной грязи его барак был самым чистым.

Вскоре, впрочем, Юсуф узнал, что Шнобеля зовут Эммануил Нобель, да и Евгения Павловича звали как-то по-шведски, но выговорить этого имени никто не мог. Евгений Павлович вел всю финансовую сторону, заключал контракты с жильцами и фирмами, арендующими первые фасадные этажи, собирая с них деньги. Договаривался с властями и обслуживающими дом конторами, электрическим обществом и водонапорной башней. Вносил поземельные и страховые деньги, вел денежные и домовые книги.

6

Что касается других артельщиков, то на первых порах дворники постарше не очень доверяли Юсуфу и посылали его в город с мелкими поручениями или оставляли в самые спокойные предутренние часы на дежурство у ворот. Владельцы домов обязались перед властями выставлять дворников с четырех часов пополудни до восьми утра, сменяя их через каждые четыре часа.

Юсуфа ничуть не волновало, что ему больше других поручают дежурство на улице. Он нисколько не артачился и не возражал, что ему приходилось прерывать свой сон в самый сладкий момент. К тому же на дежурство ему выдавали блестящую бляху, как у взрослых дворников, чему Юсуф сильно радовался, потому что бляха была похожа на кокарду на фуражках у гвардейцев императорских полков или у полицейских-городовых.

Он с нетерпением ждал утра, когда бляха начнет отражать всполохи зари и засияет во всей красе. Юное сердце мальчика еще не было опущено в холодную воду питерского болота и каналов, еще не покрылось ржавчиной и сверкало наивной радостью вместе с начищенным металлом.

После аула в степи город на воде потряс его своим масштабом и блеском: широкими улицами и длинными проспектами, залитыми светом витринами магазинов и лавок, горящими электричеством фонарями на необъятном Невском и газом на родной Конюшенной. Каждую свободную от нужд хозяйства секунду Юсуф проводил на улице, наблюдая и впитывая в себя окружающее.

7

Юсуф часами с восхищением наблюдал, как на верфях спускают пароходы и баржи. Как между бликами на водной глади лавируют шхуны, тендеры, швертботы, белые моторные яхты императорских яхт-клубов с каютами из красного дерева. Вот бы ему куда-нибудь поплыть!

Однажды, заработав немного грошей, Юсуф позволил себе заплатить пять копеек за переправу на ялике через Неву. Вместе с другими восемью пассажирами он раскачивался в лодке, словно пустился в галоп на хромой лошади. Ощущения из пренеприятных. Несмотря на то, что Юсуф сел поближе к красному спасательному кругу, он вновь почувствовал себя на дне двора-колодца, где его оставили братья.

Перевозчик в яркой рубахе, надувавшейся от ветра как пузырь, как горящий вечером на носу его лодки фонарь, в выцветшем жилете и картузе походил на сутенера из района красных фонарей.

Значит, подумал Юсуф, район красных фонарей в Питере – это реки и каналы. Где кружит голову, где ветер треплет накидки и юбки дамам, и они сидят так близко. Ялик направился на Кронштадтскую пристань в районе Васильевского острова. И чем ближе он подходил к берегу напротив 8-й линии, тем сильнее охватывал Юсуфа страх, что волна, поднимаемая пароходами «Баклан» и «Буревестник», затопит и остров, и их суденышко. И сбудется предсказание о конце света и падении в бездну морскую города Петра.

8

Почему-то в тот момент Юсуфу вспомнилось, как, отправившись однажды по какому-то поручению через шведскую слободу к новому строящемуся дому Нобелей, он вышел к кроваво-красному храму, возводимому прямо по центру Екатерининского канала.

– Подайте копеечку, – попросила нищенка, и Юсуф, не задумываясь, протянул ей то, в чем она больше всего нуждалась.

– А что такое здесь строят? – спросил Юсуф после того, как нищенка перекрестилась.

– Это храм в память об убиенном мученике императоре-освободителе Александре Втором. Да-да, того самого, что освободил для чертей крестьян, а ведь говорила наша сестрица юродивый Федор, что новорожденный царевич будет могуч, славен, но умрет в красных сапогах.

Юсуф ничего не понимал. Как может быть сестрицей Федор? И почему освобождение к чертям? И при чем здесь красные сапоги?

– А кому нужна твоя свобода, чертям только, – пояснила юродивая, видя в глазах Юсуфа недоумение. – Еще монах старец Авель предрекал, что после Николая придет мужик с топором. И что Александр погибнет на восьмом покушении от террористов. А ведь сбылось предсказание – оторвали черти Александру ноги.

Красные сапоги – и вот теперь эта красная рубаха. Или красный картуз, только в руках вместо топора весло. И вода от заката солнца стала красной… И стены Петропавловской крепости окрашены в красно-коричневый цвет, цвет шинели коменданта крепости. В ней, как теперь знал Юсуф, полно приговоренных к смерти террористов-революционеров.

Побыстрее бы доплыть до пристани, думал Юсуф. Пристань с трепыхающимися на ветру объявлениями походила на водоплавающую птицу: резные перья, яркая охра. Другая, Кронштадтская, водоплавающая птица, в устье реки Мойки, откуда они отчалили, уже скрылась из виду.

9

Сойдя на берег, Юсуф с облегчением вздохнул. Ему нравилось стоять на набережной и вдыхать речную и морскую свежесть. Баржи приносили в город дух леса. Бородатые неразговорчивые моряки шведского и финского происхождения выглядели, как духи-лесовики. Как шурале из детских бабушкиных сказок.

Круглый лес буксировали на плотах. Леса требовалось много. Для строительства, для экспорта, для топки многочисленных печей. Лес везли на бумажные фабрики и пилорамы.

Зимой Юсуф с Сафаром-агой ходил по дрова с санями. Летом с тачкой. Баржи, привозившие в город дрова, старались подплыть как можно ближе к доходным домам и дворцам. Они курсировали по всем судоходным каналам и речкам, по Екатерининскому и Обводному, по Мойке и Невке, по Фонтанке и Пряжке. А когда баржи полностью разгружали, многие из них тоже разбирали на «барочный» лес. Такое вот безотходное производство.

«Барочный» лес продавался гораздо дешевле, потому что был весь в дырках от деревянных наглых нагелей. Из него даже голь и босяки умудрялись строить себе времянки. И хотя сырой лес больше дымит, чем греет, на нем можно было неплохо заработать. Такой уж это гнилой и червивый город, что стремление к прибыли опережало в нем стремление к человеческому теплу.

10

Вот и Юсуф со сжимающимся сердцем смотрел, как, размахивая топорами и ломами, ловко орудуют нанятые для этого мужики, рушат стены плавучего чудо-дома «Белуги». А капитан в фуражке, в красивом белом, как у царя, костюме, с грустью в глазах наблюдает за гибелью своего судна. Не вари козленка в молоке матери его. Разве можно топить то и тем, что еще само недавно было домом? Кто, как не капитан, отвечает за крушение судна, которое еще было на плаву и могло порядком продержаться и послужить?

Впрочем, Юсуф знал: ему предстоит доделывать на заднем дворе то, что начали рабочие, довершать за ними разборку «Белуги». И еще Юсуф знал, что когда вот так же, наподобие этих мужиков орудуя топором, он будет кромсать подсохшие доски на большом чурбане и складывать щепки в корзины, ему будут мерещиться в нагелях грустные глаза капитана, а в корзинах с бельем и кипящих котлах яхты и пароходы…

Многие здания в Питере напоминали ему те же корабли. А жильцам строго-настрого запрещалось самим колоть дрова на кухнях или лестницах, так как портятся полы.

Полы берегли, а здесь… эх…

Э-эх, вторил сожалению Юсуфа промозглый ветер такой силы, что приходилось поднимать воротник, нахлобучивать поглубже шапку и упирать взгляд в грешную землю.

11

В этом городе дома, словно корабли, что еще на плаву, думал Юсуф. Особенно его поражало строящееся на углу Екатерининского канала и Невского проспекта здание для компании, торговавшей швейными машинками «Зингер». Или недавно построенный торговый дом купцов Елисеевых с магазином «Колониальные товары» на первом этаже.

Ну чем тебе не корабли со стеклянными парусами-витражами? Аллегорические скульптуры напоминали Юсуфу экзотических моряков. А холодный, пронизывающий ветер доносил до Юсуфа запах колониальных товаров: шоколада, табака, сигар. А еще ликеров, марочных вин из Испании и Португалии, французского шампанского, баварских колбасок и итальянских фруктов. Жгучему ветру требуются жгучие приправы. А ветру с морей – дань курений колониальных жертв.

В воздухе носился дух сумасшествия. Все спешили. Рассыльные и экипажи сновали туда-сюда. Булочки с кунжутом от Филипповых. Конфеты от Жоржа Бормана. Халва и вафли от А.И. Абрикосова. Фосфорные спички от А.Г. Забелина.

Модницы посещали модисток и наоборот. На одном только Невском находилась куча частных ателье и галантерейных. И это не считая магазинов готового платья и нижнего белья, головных уборов и перчаток, корсетов и парчи, холста и кружев. А еще кожи, басонов и галстуков, трикотажных изделий, рукоделий и суровского товара. Модницы сидели в скверах, листая каталоги-журналы «Венский шик» и «Парижская мода». Ветер трепал кисейные юбки барышень, как паруса.

Все столбы, двери и витрины пестрели яркими афишами и рекламой. Папиросы «Дар слова», чулки без швов «Liberety», сладкий вишневый сироп от Ягодкина и духи «Poure Simon», конфеты, вафельные торты и бисквит, шоколад от Бормана и леденцы «Георг Ландрин». «Кремъ «Метаморфоза» от парфюмерной фабрики провизора Остроумова. А также чудо-снадобье «Алкола», вызывающее отвращение даже к запаху вина.

Юсуф подолгу разглядывал одну пыльную витрину, к внутренней стороне которой прилипли очень красивые экзотичные ракушки «Мюрекс», «Конк», «Клэм», «Элакс», «Каури». Сам дом ремонтировали, и он наполовину стоял в лесах, как в корабельных мачтах, снизу завешанный сеткой, очень похожей на рыболовецкую.

12

Так как жил Юсуф на Большой Конюшенной, считай, в самом центре, рядом с императорскими конюшнями, где не было числа всяким дилижансам, бричкам и фаэтонам, ему часами приходилось стоять на улице с метлой и железным совком, соскребая лошадиные отходы, пока их не размесили колеса экипажей. А еще Юсуф поливал из шланга мостовую, уложенную досками и путиловской плитой – таким уличным паркетом из шестигранных пробок, скрепляемых друг с дружкой скобами. Кое-где таким паркетом уже устлали целые улицы.

Навоз нужно было убирать сразу, пока он не впитался в мостовую. Дерево моментально вбирало в себя жижу и потом воняло на всю округу. А полиция строго следила за чистотой в центре города.

Лошадей было столько, что футурологи и апокалиптики всех мастей всерьез рассуждали, что в скором времени город задохнется от испарений конского навоза.

К счастью, город спасало то, от чего он должен был погибнуть по другим предсказаниям, – вода. Что-что, а питерскую воду Юсуф полюбил сразу. Полюбил еще и потому, что совсем разлюбил лошадей. Тем более одна сторона дома, в котором он работал, выходила на реку, а другая – на проезжую часть и похожа была, как однажды выругался городовой, на авгиевы конюшни. В обязанности дворника входило убирать навоз с улицы по периметру дома. Но не просто убирать, а собирать в небольшие кучи, не снося его во дворы и ожидая, когда навоз соберет специальный ассенизационный обоз в свои громадные деревянные бочки, поставленные на пароконные телеги летом и на сани зимой.

13

Вода была незаменимым помощником для Юсуфа, она помогала смывать не только дерьмо, но и пыль, приносимую с Марсова поля пролетками и копытами коней. Столько лошадей Юсуф не видел даже в самых знатных степных табунах. Грохот на Большой Конюшенной стоял невообразимый. Хотя вначале жизнь в этом гнилом городе Юсуфу еще не казалась дерьмом, уже тогда с дерьмом бывали накладки. Однажды в жуткую жару, что внезапно свалилась на город, запах нечистот распространился с такой силой, а обоз все не появлялся, что полицмейстеры обязали дворников в срочном порядке своими силами вывозить навоз за город.

– Оно и к лучшему! – прокомментировал жизнерадостный Сафар-ага. – Повезем на дачи. Там навоз продадим по сходной цене. Благо земля в этих краях неплодородная. И огородники с дачниками наше говно с руками оторвут. Потому что в этом городе деньги делаются даже на говне.

И вот Юсуф со своим доморощенным обозом отправился по Забалканскому проспекту, за Обводной канал, который тогда считался окраиной города и за которым начинались дачные угодья.

Вплоть до Новодевичьего монастыря Юсуф любовался видом города, пока вдруг не увидел городские бойни, где сотни и сотни туш коров висели на луженых крюках. Но еще больше коров шли, опустив головы, на забой. Ужас охватил Юсуфа – перед его глазами встала загрызенная волком овца. А мужики, громко ругаясь, размахивали топорами на длинных рукоятях, отчего топоры походили на секиры. Фартуки и руки забойщиков были залиты кровью, как и длинные разделочные ножи. А коровы, одна за другой выстроившись в цепочку, ожидали своей страшной участи. Если у несчастной скотины от страха и усталости подкашивались ноги и она пыталась завалиться на бок, ее тут же пинали, – мол, вставай, нельзя, твою мать. И вся эта оголтелая ругань под истошный рев чувствующих свою близкую смерть животных.

Юсуф заметил, как одна корова пыталась поднять голову и тихо уйти в сторону. И ей почти это удалось, но забойщики пинками загнали ее назад в мертвую очередь. И тогда Юсуф увидел у коровы огромные слезы…

14

А за бойнями с правой нечетной стороны пошла несчетная городская свалка. Сюда вывозили навоз, мелкие отбросы городской жизни и непотребные внутренности животных.

Огромная клоака занимала территорию, сопоставимую со всей родной деревней Юсуфа, и называлась «горящим полем». Отбросы под палящим солнцем прели, разлагались, курились, а над полем стоял туман, зловонный и густой. Юсуф слышал, что мелкие жулики и бездомные, прячась здесь от властей, строили из подручного материала времянки и шалашики, а на зиму вырывали землянки и норы, в которых жили, утеплив стены тряпьем. В санитарно-профилактических целях полиция летом поджигала свалку и разоряла норы, а самих обитателей «горячего поля» периодически гоняла и арестовывала.

– Вот сюда, Юсуф, – пояснил Сафар-ага, – свозят труды нашей с тобой работы.

Наша задача убирать мусор и не пускать воров и разбойников. А кидать им то, что мы собрали.

– А вон там, – указал нанятый крестьянин-извозчик, – вон там знаменитые ночлежки «Порт-Артур» и «Манчжурия». Место за пять копеек. И дом для сирот.

– Почему так назвали?

– А это в честь проигранной войны. А может, оттого что здесь правит моряк-калека. Тот, что хвастается, что бои здесь за кусок мусора не меньше, чем за Порт-Артур. Ни дать, ни взять пампасы и дикие прерии.

После этого путешествия Юсуф еще больше возненавидел весь гужевой и ломовой транспорт. Особенно он не мог смотреть на обитые железом мясные телеги, на которых ранним утром, пока прохладно, развозили куски мяса по мясным лавкам. У обозов боен лошади были настолько мощными – словно не лошади, а лошадиные убийцы.

Огромные, с хорошей сбруей, они громыхали так, как только громыхал гром. Их громкое фырчанье Юсуф всегда провожал со страхом. Зрелище было не для слабонервных. Выложенные внутри цинковыми листами, телеги были выкрашены в ярко-красный цвет, словно пропитаны кровью. Но самым неприятным было то, что они везли в себе. Внутренности и ребра, филейные куски и окорока. За всем этим Юсуфу мерещились слезы коровы и останки задранной овцы, из-за которой он оказался в этом странном городе. В городе, где даже мертвый царь восседал на такой же, только бронзовой, лошади-убийце. Это Юсуф понял, увидев памятник Александру III на площади у Николаевского вокзала. В общем, лошади переполнили этот город, и с этим надо было что-то делать.

15

Гораздо больше лошадей Юсуфу нравились новые виды городского транспорта: трамваи и автомобили из царских конюшен. И хотя они фырчали и грохотали не меньше лошадей, из их задов доносился сладкий, как духи, запах горючего топлива. Чего стоили одни только названия таких распространенных французских марок авто, как «Дион-Бутон», «Рено» и «Пежо». А френч с галифе и краги под это «Пежо»!

Первые немецкие автомобили «Вело и Виктория» появились в Питере осенью 1895 года. В этом же году начал курсировать по льду Невы и первый электрический трамвай. Кабель, проложенный надо льдом, напоминал Юсуфу трос, который и тянул вагон, похожий на крытый паром. Такой паром он видел на реке в своей деревне. Но, когда истек срок контракта городской управы с владельцами конно-железной дороги, по улицам города проложили первые сухопутные пути – а это уже совсем другое дело. Состав английской фирмы «Бреш» пошел по Питеру, заманчиво зияя брешами дверей и окон. Для различения трамвайных маршрутов в темное время суток на вагонах укреплялись специальные фонари с определенными для каждого маршрута цветами огней.

Стоя на посту, Юсуф с интересом смотрел, как фонарщик с переносной лестницей, зацепив ее за поперечины и, вскарабкавшись, как обезьяна, зажигал газовые фонари. А спустя час Юсуф уже наблюдал, как совсем не спавший фонарщик с фонарями под глазами обегал столбы со специальной тушилкой. Банкой на длинной палке он лишал фонари кислорода, и огонь тух сам собой.

Электрические же фонари осветили Невский сначала до полицейского моста, а потом и до Фонтанки тридцатью двумя дугами. Ох, уж эти дуговые мосты и фонари! После ночи дежурства они еще долго мерещились Юсуфу, пока он не проваливался в темноту на своем, полном сладких сновидений и мечтаний, сундуке за ширмой. Город огня и воды…

Назад: Глава 2 Дневная бабочка Али
Дальше: Глава 4 Скоростная электричка

Загрузка...