24 декабря 2207 года
Работы по созданию нового укрепрайона идут полным ходом. Колонисты роют окопы, таскают камни и медные блоки, трубы завода дымят днем и ночью.
На рассвете прибыл гонец от Сулеймена Нахаби. Он каким-то чудом пробрался через сторожевые посты свободников. Со стены ему сбросили веревку.
Командир батальона «Наср», что в переводе с арабского означает «Победа», сообщал, что ему удалось напасть на большой обоз с боеприпасами, движущийся к Перевалу, и уничтожить свыше сотни ракет, пусковых станков и много разнообразного военного снаряжения. Затем батальон выдвинулся к побережью, но свободники силами до двух тысяч кавалерии атаковали позиции «Насра» и выбили батальон из рыбацкой деревушки Три Хвоста. Батальон понес ощутимые потери и ушел в горы.
«Насколько мне известно, – писал Нахаби, – противник в течение ближайших нескольких суток может получить достаточно сил и средств для прорыва линий нашей обороны».
В зале Дома Совета было жарко. Гонец, худой, как щепка, и черный, как ночь, эфиоп, вытянув мосластые ноги, отдыхал на складном стуле, прикрыв глаза. Его звенч, весь в зазубринах, валялся на полу.
– Как тебя зовут? – спросил я. Он с трудом разлепил веки и выпрямился.
– Тэкола, сэр.
– Ты бежал через равнину?
– Да, сэр.
– А скажи мне, Тэкола, видел ли ты хрустальных червей?
– Возле Кривого озера очень много. Все подвижны. Там стоит туман, сэр. Даже днем.
– Как думаешь – в ближайшую неделю погода изменится?
Африканцы лучше всех умеют угадывать медейскую погоду – это всем известно. И обычно они сразу говорят, что будет, а чего не случится. Но этот Тэкола неожиданно замешкался. Он закатил глаза так, что мне стало видно коричневые белки, пошлепал пыльными губами и наконец изрек:
– В долине у озера туман будет стоять до сезона дождей, сэр. Да, точно – до самых дождей.
– Хорошо. Иди отдыхай. Завтра утром пойдешь через горы на юг, к Мак-Дауну. Знаешь, где это?
– Да, сэр.
Я обернулся и крикнул в открытую дверь:
– Цэндорж! Переодеть, накормить, дать поспать. Завтра в шесть тридцать – ко мне.
Мой ординарец широко улыбнулся – не человек, а желтая монгольская луна, протянул гонцу руку:
– Пойдем, друг. Тэкола? Я слышал. Пойдем, кушать будешь, спать будешь. Девка хочешь? Девка будет. У нас девок много. Мужиков мало. Пойдем.
Они ушли. Я оперся локтями о медный стол и пробормотал в усы:
– Никакого порядка. Разнежились тут, как на курорте. Девок у нас, видишь ли, много… Вот придет Сыч – и покажет нам всем курорт…
Несмотря на то что наш с Шерхелем план обороны казался безупречным, я понимал, что мои бойцы, большинство из которых правильнее было бы назвать бойцухами, не остановят свободников. Но еще яснее я понимал, что пустить врага на плоскогорье – смерти подобно. Шерхель был абсолютно прав, когда говорил, что если враг возьмет кузни и плавильни, нам, всем нам, и тем, кто сейчас в Горной республике, и войскам, оказавшимся в тылу имперцев, конец.
Я не зря расспрашивал гонца о равнине и погоде на ближайшее время. Хрустальные черви могли неожиданно стать нашими союзниками, моим авангардом, первой линией обороны. Прыгуны свободников, едва только они завидят подвижных червей на равнине, тут же взбесятся. Противнику придется задержаться, чтобы уничтожить препятствие. И дело тут вовсе не в том, сколько человек потеряют свободники, вырубая червей. Мне важно время. День, два, три… лучше пять!
Я очень надеялся на Акку. Помощь должна прийти. Обязательно должна.
Главное, чтобы не наступила сушь. Впрочем, черви – это только затравка. Паровые пушки, минные поля и узкие ворота – вот мои козыри в этой игре. А к набору козырей есть и джокер. Большой медный джокер, над которым трудится Шерхель со своими арбайтерами.
– Герр Клим! Герр Клим! – раздалось под окном. Я высунулся и увидел приплясывающего на месте паренька. Кажется, его звали Рихардом, и он ходил у Шерхеля в подмастерьях.
– Чего тебе?
– Герр мастер зовет вас. Испытание. «Малыш Вилли» готов, герр Клим.
«На ловца и зверь!» – подумал я, убрал бумаги в сумку, набросил плащ и двинулся к приземистому зданию сборочного цеха, по пути привычно прочитав зеркальные вспышки гелиографа на дозорных башнях.
«Все спокойно», – сигналили наблюдатели.
– Все спокойно, – вслух произнес я. Спокойно. Надолго ли?
По дороге я машинально посмотрел на север, за Обрыв. Зоряная звезда слепила глаза, но у самого горизонта я разглядел темную полоску облаков – дыхание далекого океана. Эх, если бы сейчас оттуда пришел циклон! Тогда тысячи, десятки, а может, и сотни тысяч хрустальных червей вышли бы из влажных пойменных лесов в юго-западной части равнины и направились к Перевалу. Нашу стену черви не одолели бы и всей своей переливчатой и смертельно опасной массой сгрудились бы там, за лимесом. И свободникам ничего не оставалось бы делать, как бросить все свои силы на борьбу с червями.
«Слишком много «бы», – одернул я себя. – Дождей может не быть еще месяц. Лучше молись, чтобы западные ветры не принесли сухой воздух с равнин».
Ворота сборочного цеха оказались распахнутыми. В лицо мне пахнуло жаром, резкий запах купороса ударил в нос, глаза заслезились.
– О, герр командующий! – Зиг Шерхель, вытирая руки о передник из шкуры прыгуна, оскалил белые зубы и шагнул ко мне. – Сейчас будет историческое событие! Первый танк на планете. Мой маленький Вилли. Мы уже развели пары…
«Маленький» Вилли высился посреди цеха воплощением ночных кошмаров сумасшедшего милитариста. Восемь широких зубчатых колес в рост человека, выпуклый медный таран, зеленоватые листы бронзы, шляпки заклепок, смотровые щели и три восьмигранные приплюснутые башни, грозно глядящие на меня жерлами своих паровых пушек. Сразу вспомнился Великий век, парады на Красной площади, многобашенные сухопутные дредноуты большевиков «Т-28» и «Т-35». Наш Вилли выглядел не менее, а пожалуй, и более устрашающе, чем они.
– Сейчас давление достигнет рабочей величины, и мы двинемся, – объяснял Шерхель, размахивая руками. Арбайтеры, столпившиеся позади танка, возбужденно переговаривались.
Из трубы на корме «Малыша Вилли» валил густой черный дым. Во чреве машины клокотало пламя и скрежетали шестерни.
– Ходовые цилиндры мы из соображений безопасности убрали внутрь корпуса. Врагу будет трудно до них добраться, – сказал Шерхель. – Правда, внутри танка от этого очень жарко, но алягер ком алягер…
И тут же, оборвав самого себя, отрывисто пролаял:
– Айн! Цвай!
Из люков в башнях «Малыша Вилли» высунулись две совершенно одинаковые, густо измазанные копотью рожи в кожаных шлемах.
– Сейчас пойдет! – крикнул Айн.
– Клапан уже звенит! – крикнул Цвай.
И рожи канули в недра танка.
– Близнецы? – спросил я.
– Нет. Один русский, второй китаец, – перекрикивая сиплый гудок, ответил Шерхель. – Мои лучшие специалисты.
– А зачем такие прозвища?
Зигфрид Шерхель достал из кармана грязный обрывок бумаги, пробежал глазами написанное и, усмехнувшись, сказал:
– Потому что мне очень сложно выговорить «Ин-но-кен-тий Ев-гень-е-вич Жем-чуж-ни-ков» и «Жен-та-о Цю Шинг Тун».
Я рассмеялся. Струя молочно-белого пара ударила из-под днища танка. Вздохнув, «Малыш Вилли» медленно, словно нехотя, тронулся с места и с лязгом выкатился из ворот.
Рабочие и собравшаяся у цеха приличная толпа принялись вопить и швырять в небо шапки. Белобрысый мальчуган, вцепившись в подол материнской юбки, вытаращив глаза и открыв рот, глядел на ползущее по щебенке медное чудовище. Я хотел было поинтересоваться, почему малыша не эвакуировали, но его мать заметила мой взгляд и поспешно скрылась в толпе.
«Бардак, однако», – пронеслось у меня в голове.
Шерхель, довольно улыбаясь, не спеша шагал рядом со мной вслед за своим детищем, помахивая зажатыми в кулаке рукавицами.
– Скорость хода – около семи километров в час, – сообщил он, тыча пальцем вслед удаляющемуся «Малышу Вилли». – Скорострельность паровых пушек – три выстрела в минуту, а если отключить ходовые цилиндры и перенаправить весь пар для стрельбы, до двенадцати выстрелов.
Зигфрид Шерхель гордился собой. И гордость эта была вполне заслуженной. Без точных приборов, без современных станков, без компьютеров, да чего там – практически без чертежей, на глазок, он сумел создать пусть и примитивную, но вполне реальную боевую машину.
«Надо бы его как-то наградить. Ему будет приятно, а для остальных это станет стимулом», – подумал я.
– Единственное, чего я опасаюсь, – Шерхель наклонился ко мне, потому что восторженный рев толпы заглушал его слова, – так это просадки осей. Медь, герр командующий, черт ее дери. Медь, оловянная бронза, латунь. Мне бы бериллий, да побольше – я бы сделал бериллиевую бронзу. Вот это металл так металл…
Он опять перебил сам себя, указав вперед:
– Вот! Сейчас мой малыш попробует взобраться на холмик. Маршрут мы проложили заранее, там впереди будет еще канавка, уклон и кустарник.
Танк, отчаянно пыхтя паром и чадя дымом, принялся вползать на небольшой бугор.
– Думаю, в конце испытаний нужно будет провести еще и пробные стрельбы! – крикнул Шерхель.
И тут танк встал. Лязг колес и скрежет щебня под ними сменились глухими ударами. Тут же заполошно завизжал гудок, и «Малыш Вилли» скрылся в густом облаке пара. Толпа ахнула и подалась назад.
– Проклятье! – Шерхель отшвырнул рукавицы и нырнул в пар. Загремела крышка люка, и наш главный оборонщик исчез в чреве своего медно-бронзового Франкенштейна.
Прошло минут пять. Люди напряженно ждали. Танк шипел, точно тысяча рассерженных кошек, стонал и гремел внутренностями, но не двигался с места.
Наконец Шерхель выбрался наружу и уселся на передней башне. Следом вылезли Айн и Цвай. Выглядели они подавленными.
Немец сдвинув на затылок каску.
– Оси! – крикнул он. – Втулки расплющило весом. Все. Парад закончен. Он не двинется с места. Фердаммтэ шайсе!
Я молча кивнул и посмотрел в сторону Перевала. До него отсюда было метров пятьсот.
– Шайс драуф! – Злой Шерхель подошел ко мне, сплюнул под ноги. – Ну ничего. Когда свободники одолеют наш лимес и прорвутся сюда, превратившийся в медный дот «Малыш Вилли» со своими тремя паровыми пушками станет нашим медейским Сталинградом.
Невесело усмехнувшись, я покопался в памяти, вспомнил все, что знал о Сталинграде, и спросил:
– Тебе не кажется, что немцу было бы несколько странно говорить про Сталинград «наш»?
– А что? – удивился Зигфрид. – Нам в школе говорили, что немцы и русские остановили под Сталинградом большевистские орды, а потом погнали их обратно, до Берлина. Разве не так?
Тут до меня дошло, что Шерхель, конечно же, заканчивал евросоюзовскую школу, где преподавали историю, подкорректированную идеологами Коалиции. Я только махнул рукой, мол, все нормально, и пошел к воротам, туда, где возились с огнепроводными трубками саперы.
По пути мне пришло в голову, что сегодня же нужно будет начать на этом холме рытье траншей и сооружение засек против конницы. На всякий случай я завязал узелок на нагрудном шнурке и махнул угрюмо молчавшим людям, столпившимся у подножия холма:
– Расходитесь. Нужно работать.