Загрузка...
Книга: Как я бил Гудериана (маршалы сталина)
Назад: Глава 11. Рождение армии
Дальше: Глава 13. Открылась дорога на Днепр

Глава 12. А выстояв – победили

До нового места дислокации армии я добирался в одном из эшелонов. Разговоры в штабном вагоне варьируют одну и ту же тему: куда, на какой фронт бросят армию? Положение стало проясняться, когда поздней ночью эшелон прибыл на станцию Касторное. Ясно, что нас направят куда-нибудь в район Курска.

Вместе с Шалиным вышли из вагона. Дул теплый мартовский ветер. Задранные стволы зениток и зачехленные танки на платформах четким силуэтом вырисовывались на фоне высветленного луной мартовского неба. Раздалась команда – из теплушек с гомоном и смехом высыпали танкисты.

Станционные пути были забиты составами.

– Неплохая мишень для гитлеровских асов, – сказал Шалин.

– Да, тут трудно промахнуться, – согласился я. – Надо принять меры, чтобы здесь не задерживаться.

Я послал группу штабных офицеров к коменданту станции. Вернувшись, они подтвердили нашу догадку: да, действительно, наш эшелон имеет станцией назначения Курск.

Не успел я выслушать доклад, как завыли сирены, пронзительно засвистели гудки паровозов. Откуда-то с запада нарастал тяжелый гул. Невидимые в ночном небе шли бомбардировщики. Судя по гулу, «Юнкерсы-88».

В небе заметались лучи прожекторов. На платформе рядом со штабным вагоном у зенитных орудий уже хлопотали артиллеристы. Раздались первые звонкие залпы. По крышам вагона дробно застучали осколки.

Меня удивило, что, несмотря на огромное скопление составов, противовоздушная оборона станции была слабой, и помощь нашей зенитной батареи, которой командовал опытный артиллерист старший лейтенант Г. Б. Зеленков, пришлась очень кстати.

Раздались близкие взрывы. Небо озарилось отсветом пожара. Налет был непродолжительным. Одна из бомб разорвалась недалеко от штабного вагона.

Когда был дан отбой, я вышел из вагона. На насыпи толпились бойцы. Подойдя к ним, я увидел лежавшую на насыпи девушку. Вглядевшись в ее лицо, я узнал официантку из столовой Военного совета – Лизу.

Смерть всегда нелепа. Но эта показалась мне особенно нелепой. Еще несколько часов назад мы отметили в столовой ее день рождения. Лизе исполнилось восемнадцать лет. Думали, думали, чем порадовать девушку, и решили подарить ей шубку под котик и духи. За обедом вручили Лизе подарки. Она была в восторге. Это была первая в ее жизни шубка.

Как ни парадоксально, но именно эта шубка сыграла в жизни Лизы трагическую роль. Когда послышались сигналы воздушной тревоги, все залегли в ближайших кюветах и канавах. Лиза побоялась испачкать шубку. Она осталась стоять у вагона. Осколок бомбы, пробив мех шубы, впился прямо в сердце. Другим осколком сразило шофера генерала Шалина.

Танкисты похоронили погибших в одной могиле возле железнодорожных путей. Над свежим могильным холм м прогремел салют, а вскоре железнодорожники дали зеленый свет, и наш состав двинулся к Курску.

На сумрачном полуразбитом курском вокзале встретили нас представители вспомогательного пункта управления Ставки Верховного Главнокомандования. Они и провели меня на пункт управления. Там я впервые встретился с Алексеем Иннокентьевичем Антоновым, о котором много был наслышан как о генерале, обладающем большой военной эрудицией.

Встретились мы в подвале здания, разбитого бомбами и снарядами. Запомнилось лицо Алексея Иннокентьевича, бледное, усталое. Лежала на нем печать долгих бессонных ночей.

– Какими силами располагает ваша армия? – спросил меня Антонов.

Я доложил, что в состав армии входят 3-й механизированный, 6-й танковый корпуса, 100-я отдельная танковая бригада и четыре отдельных танковых полка – всего 631 танк.

Антонов ткнул в карту указкой, острие которой очертило район города Обоянь.

– Вот место вашей дислокации. Примите меры строжайшей маскировки. Необходимо, чтобы противник даже не догадывался о вашем существовании.

В тот же день вместе с начальником штаба М. А. Шалиным и начальником оперативного отдела М. Т. Никитиным мы выехали в отведенный нашей армии район.

Обоянь – городок небольшой. Стоит он среди полей, дубрав, на реке Псел. Вокруг на косогорах у тихих речушек разбросаны уютные деревушки, как будто войной и не тронутые.

Однако прежде, чем ввести сюда войска, мы произвели разведку района, в том числе и санитарную. И не зря. Наш медико-санитарный отряд обнаружил очаги сыпного тифа. Проклятое дело! Дай только разгуляться сыпняку – больше людей потеряешь, чем в бою. Поэтому немедленно приняли самые строгие дезинфекционные и другие меры. К счастью, нашим медикам удалось быстро ликвидировать тифозную угрозу.

Штаб армии расположился в деревне Успенов, а соединения и части – по окрестным селам и деревням. На марше соблюдали строжайшую маскировку. А ведь скрытность в передвижении армии – дело непростое. Это целое искусство. Начали с того, что марш от разгрузочных площадок к обояньским селениям совершали ночью. Так по законам военного времени и полагается. Но достаточно ли этого? Ведь чем черт не шутит! Появятся наутро в воздухе фашистские авиаразведчики и по гусеничным следам определят, что здесь проходили большие танковые колонны. И все наши старания скрыть переход войск пойдут насмарку.

Однако танкисты – народ изобретательный. Так просто их на кривой не объедешь. Нехитрую, казалось бы, придумали штуку: привязали к танковой корме связки хвороста. Идут машины по весенним проселкам, а хворостянки гусеничные следы заметают.

Но не менее важна и маскировка на месте дислокации. И тут они проявили добрую сметку. Спрашивается: что видит с воздуха вражеский разведчик, пролетая над деревней? Контуры домишек, сараев, погребов, банек. А отсюда вывод: не следует ли расположить танки и другую боевую технику таким образом, чтобы у вражеского воздушного разведчика при полете над селением создавалось впечатление, что здесь все, как было неделю назад.

Вот мы и начали ставить танки и другие машины впритык к хатам, строениям, сараям, а сверху прикрывать их под одну крышу со строением. Ну, конечно, вырастал тот сарай на метр-другой, но разве с большой высоты заметишь?

Но в конечном счете меры эти пассивные. Заботясь о противовоздушной маскировке, никак нельзя забывать и обычную, наземную. Все эти меры могла свести на нет глубинная агентурная разведка противника. Ведь от нее, если не остережешься, жди всяких бед. К весне сорок третьего Курская дуга стала местом самых активных действий вражеской разведки. Вражеская агентура на этом участке фронта всячески пыталась проникнуть в наши тылы, разведать наиболее уязвимые места в обороне.

И вот тут нам пригодился опыт, накопленный на Калининском фронте. Как и осенью сорок второго, мы расставили круглосуточные посты, которые, выбрав укрытие на подступах к селению или домик на окраине, откуда открывался хороший обзор местности, внимательно наблюдали, не появятся ли непрошеные гости.

Эти посты очень помогли нам. За короткий срок они выловили несколько фашистских шпионов. Надо сказать, что для разведки Канариса был характерен некоторый шаблон. Шпионы почему-то непременно переодевались в советскую летную форму. Как правило, при них были радиопередатчики в походных сумках. Гитлеровцам так и не удалось засечь место дислокации нашей армии.

На новом месте у нас побывало несколько делегаций тружеников тыла. Первыми приехали вологодские колхозники. За годы войны к нам приходили танковые колонны, построенные на средства трудящихся Дагестана и Днепропетровской области, рыбаков Приморья и наших зарубежных друзей – монголов.

Вскоре после того, как мы обосновались в Обояньском районе, приехала к нам делегация трудящихся Монгольской Народной Республики. С ними связи были особые. Дело в том, что наша 112-я гвардейская танковая бригада одновременно носила название «Революционная Монголия». Все боевые машины, входившие в ее состав, были построены на средства, собранные трудящимися МНР. Поэтому и танки бригады носили имена выдающихся людей монгольского народа – «Сухэ-Батор», «Чойболсан» и др.

Бригада входила в состав 6-го танкового корпуса, которым командовал генерал А. Л. Гетман. Встречи делегатов-монголов с воинами-танкистами проходили в исключительно теплой обстановке. Бойцы гвардейских экипажей рассказывали делегатам, как воевали, сколько уничтожили гитлеровцев и боевой техники врага. Приводили примеры непревзойдённого мужества гвардейцев в кровопролитных схватках с численно превосходящим врагом.

Обменивались подарками. Делегация привезла нам дары монгольских охотников – несколько вагонов, нагруженных до отказа тушами диких кабанов и пустынных антилоп – дзереней. Танкисты в свою очередь подарили делегатам свои изделия: кинжалы, клинки, сделанные с большим вкусом и мастерством из отличной рессорной стали, а также трубки для курения.

После этой памятной встречи друзья монголы не забывали нас. Еще раз приезжали на фронт, но уже не на тихую речку Псел, а за могучий Днепр. Было это в феврале сорок четвертого года, воевали мы тогда в районе города Казатин. Делегацию во второй приезд возглавлял товарищ Самбу.

Вернемся, однако, к делам курским, чисто военным. Когда мы продвигались железнодорожными эшелонами с северо-запада под Курск, наша танковая армия находилась в резерве Ставки Верховного Главнокомандования. По прибытии на место нас передали в распоряжение Воронежского фронта, войсками которого командовал генерал армии Николай Федорович Ватутин.

В Обояньском районе мы стояли во втором эшелоне, а в первом находилась 6-я гвардейская армия старого знакомого генерал-лейтенанта Ивана Михайловича Чистякова. Вместе с ним сражались мы на реке Лама. В памяти танкистов 1-й гвардейской бригады были еще свежи смелые, дерзкие действия морских пехотинцев, возглавляемых Иваном Михайловичем. Снова свели нас фронтовые дороги.

Ну, а коли ты прибыл на новый участок фронта и встал с войсками во второй эшелон, значит, жди – не сегодня, так завтра обязательно скажут: «Вам, товарищи, до боя еще далеко, и, пока есть время, извольте внести свой вклад в общее дело, в нашу оборону. Развивайте, оборудуйте на своем участке дополнительную оборонительную полосу».

В те дни и я, и Попель, и командиры корпусов Гетман и Кривошеий не засиживались подолгу в блиндажах своих командных пунктов. Собирали офицеров, вплоть до ротных и взводных командиров, выезжали с ними на рекогносцировку, изучали по разным направлениям всю округу. Выверяли каждый рубеж с точки зрения и наиболее выгодного расположения частей и подразделений, и многослойной системы огня, и естественных и искусственных препятствий. Намечали места огневых точек.

К сожалению, боевым частям не удалось по-настоящему отдохнуть при переезде на новый участок фронта. Минувшая зима и весенняя распутица крепко измотали танкистов и бойцов мотострелковых подразделений. Первоочередные окопные работы под Обоянью тоже отняли немало сил. Но на новой оборонительной полосе воины в самый короткий срок выполнили свою первую предбоевую задачу.

Все это время, пока мы стояли во втором эшелоне, меня беспокоила мысль, что наша армия еще не оформлена в достаточной степени организационно. Ведь она прибыла в Обояньский район в ином составе, чем была на Северо-Западном фронте. Она как будто освободилась от несвойственных ей «довесков», выкристаллизовалась в подлинно танковую. Но вместе с тем в ее составе оставались четыре танковых полка, которые никак не вписывались в новую организационную структуру.

Раньше, на северо-западе, на отдельные танковые полки возлагались задачи непосредственной поддержки наступающей пехоты. Эти полки должны были действовать в боевых порядках десантников и лыжников. А какова роль этих полков в новой обстановке, при решении других задач? С кем они будут взаимодействовать? Смогут ли отдельные танковые полки вести бой самостоятельно, как любая танковая бригада? Нет. Это им не по силам, хотя бы по той причине, что в составе полков нет пехоты, полевой артиллерии, минометов. Так что же все-таки будут делать эти несовершенные танковые части, когда огневой шквал охватит Курскую дугу?

Несколько дней и ночей мы дебатировали этот вопрос. Самое простое предложение – отдать отдельные танковые полки в распоряжение какой-либо полевой армии – было решительно отвергнуто. Зачем же нам терять значительное количество боевых машин, которыми, кстати сказать, мы были не так богаты.

В блиндажных дебатах возникла и окрепла другая мысль. Она захватила и меня, и Попеля, и Шалина, и Никитина, и Дынера. Нельзя ли на базе четырех отдельных танковых полков и имевшейся у нас 100-й отдельной танковой бригады создать еще один полнокровный, способный самостоятельно выполнять большие задачи танковый корпус? Все мы считали, что для танковой армии и для общего дела это оказало бы серьезную помощь.

Продумали во всех деталях, как превратить 100-ю бригаду и четыре танковых полка в корпус, и обратились в штаб Воронежского фронта с просьбой поддержать наше предложение. Но, вероятно, там и без нас забот хватало, поэтому к нашему предложению отнеслись прохладно.

Помог Георгий Константинович Жуков, находившийся в это время в штабе Воронежского фронта. Позвонили ему и изложили свои соображения. Он внимательно выслушал нас и сказал:

– Предложение стоящее. Я – за. Но, учтите, все сам решить не могу. Обратитесь, товарищ Катуков, к Сталину. Если спросит мое мнение, скажите, что я целиком и полностью поддерживаю ваш проект.

В тот же день я позвонил по ВЧ Верховному. Вызвал Васильева (так по коду именовался тогда Сталин). По этому же коду Жуков был Юрьевым, а я – Ефимовым.

И вот в трубке хорошо знакомый голос с кавказским акцентом. Докладываю свое предложение.

Сталин спросил, какие еще силы мы думаем выделить на формирование нового корпуса. Я доложил, что мы решили взять временно из наших уже сложившихся и воевавших корпусов по одной мотострелковой роте и передать вместо обычных мотострелковых батальонов каждой бригаде для нового корпуса. Из армейских резервов сумеем выделить немного средств связи, а вот мотострелковую бригаду, мотострелковые батальоны, артиллерию, минометы, транспорт и средства связи просим дать Ставку.

Сталин внимательно выслушал меня и одобрил наше предложение. А на прощание сказал:

– Действуйте. Желаю удачи.

На другой день мы получили директиву о формировании 31-го танкового корпуса. В той же директиве были указаны номера бригад (237-я, 242-я), создаваемых на базе танковых полков, и номера других корпусных частей. Прошло еще несколько дней, и мы получили печати и штампы для штабов и частей нового танкового корпуса.

Начали, как водится, с подбора командных кадров. Командиром 31-го танкового корпуса был назначен генерал-майор танковых войск Дмитрий Хрисанфович Черниенко – опытный, бывалый танкист. Раньше он командовал 49-й танковой бригадой и в боях показал себя прекрасным организатором, смелым, волевым военачальником, способным сохранять присутствие духа в самой неблагоприятной обстановке. Заместителем командира корпуса по политической части был назначен полковник Леонид Васильевич Попов, тоже боевой товарищ, дельный политработник. Начальником штаба корпуса стал полковник Володин.

Поскольку Черниенко ушел на корпус, надо было кого-то срочно выдвинуть на должность командира 49-й танковой бригады. Сошлись в едином мнении – пора назначить на бригаду нашего выдающегося танкиста, геройски сражавшегося во всех боях 1-й гвардейской танковой бригады, подполковника Александра Федоровича Бурду. Он к этому времени с прежней сноровкой, изобретательно, с неугасимым боевым задором командовал танковым полком. Командиром 100-й танковой бригады остался полковник Николай Михайлович Иванов, 237-й бригадой стал командовать майор Николай Петрович Проценко, а 242-й – подполковник Виктор Петрович Соколов.

31-й корпус мы вскоре сформировали, но мотострелковую бригаду, мотострелковые батальоны, артиллерию, минометы, транспорт и средства связи, которые должна была дать Ставка, к началу боев на Курской дуге получить не успели. Таким образом, 31-й начал воевать, значительно уступая в огневой мощи другим нашим корпусам.

Но все же к началу июльских боев армия представляла собой мощное объединение: кроме уже упомянутых трех корпусов в нее входили 8-я зенитно-артиллерийская дивизия, 79-й гвардейский минометный полк, 385-й авиаполк связи, 83-й полк связи, 72-й и 267-й мотоинженерные батальоны, 35-й автотранспортный полк и другие части.

Поскольку разговор зашел об огневой мощи танковой армии, несколько слов об одном боевом новшестве. К лету 1943 года наша промышленность наладила производство подкалиберных снарядов. Правда, для начала мы получили этих снарядов не так много: всего по пять штук на действующий танк. Но и это было для нас немалым подспорьем. Тем более, мы знали, что у гитлеровцев появились новые танки T-VI «Тигр» и T-V «Пантера», обладающие мощной броней и вооружением. Так, «Тигр» имел 80-миллиметровую броню, а в лобовой части даже 100-миллиметровую, вооружен был 88-миллиметровой пушкой, способной пробивать броню основных советских танков. Разве не заманчиво ударить по ним, прошить фашистскую броню советскими подкалиберными снарядами? Хотя и полученные малой толикой, новые снаряды в какой-то мере влияли на боевой дух воинов-танкистов.

В эти дни мы продолжали инженерное оборудование полосы обороны армии. Через луга, перелески, по поймам речек протянулись траншеи, ходы сообщения. Соорудили мы также в достатке капониры, дзоты, блиндажи, раскинули на 60-километровом фронте сеть искусственных препятствий. Занялись по-серьезному боевой и политической подготовкой, тесно увязывая ее с событиями, назревающими на нашем участке фронта.

Куда ни приедешь – в танковый экипаж, на артиллерийскую позицию, к мотострелкам, будь то утром, днем или ночью, – всюду видишь у бойцов фотографии фашистских «Пантер» и «Тигров». И вокруг этих фотографий – бесконечные разговоры, горячие споры об уязвимых местах фашистских танков. Опытные мастера танкового огня объясняют, куда, по какому узлу фашистской машины выгоднее стрелять, метать гранаты с тем. чтобы подбить ее, поджечь, прежде чем она обрушится огнем и гусеницами на наши позиции.

Побывали мы с Н. К. Попелем у командующего 6-й гвардейской армией Ивана Михайловича Чистякова. Командный пункт его располагался в селении, утопающем в фруктовых садах. В уютном садочке под яблонькой и встретились мы с Иваном Михайловичем. Договорились, как и полагается, о совместных действиях, причем не только в бою, но и на учениях пехотных частей 6-й гвардейской армии с нашими танкистами.

На том же КП встретился я с другом командирской молодости, с начальником штаба 6-й гвардейской армии генерал-майором В. А. Пеньковским. Вспомнили двадцатые годы, полигоны Витебской области, совместные походы, тактические учения. Пеньковский командовал тогда артиллерийским дивизионом, а под моим началом находилась полковая школа, часто выполнявшая на полевых учениях задачи стрелкового батальона.

Взаимодействовали мы четко, на разборах хвалили нас. Особенно ревностно добивались непрерывной увязки артиллерийского огня с наступательными действиями пехоты, что так необходимо в бою.

Договорились на совместных учениях отработать возможные варианты проведения контрударов и контратак, части на эти занятия поднимать ночью по тревоге.

Стали проводить совместные учения. Обычно стрелки 6-й гвардейской армии занимали в окопах оборону, а наши танкисты атаковали их. Так называемая «обкатка пехоты» помогала преодолеть танкобоязнь. Право, великое дело для человека, готовящегося к жестоким боям, раз-другой пережить то острое, леденящее душу чувство, когда над окопом, в котором он укрылся, проползет, скрежеща гусеницами, тяжелый танк. Переживет солдат такое на занятиях – и на поле боя будет чувствовать себя спокойнее, увереннее.

Каждый день с утра Попель, я, заместитель командующего, начальник артиллерии уезжали в войска. Проверяли, как идет процесс сколачивания подразделений и частей. Экипажи учились метко стрелять из танка, стоящего в окопе или движущегося на противника. Много внимания уделяли вопросам взаимозаменяемости в экипажах. Частыми гостями мы были во вновь сформированном 31-м танковом корпусе. Шалин и Никитин оставались в штабе. У них было столько оперативной работы, что и без сна в сутки не уложишься. Замечу, что штаб наш стал гибким, надежным органом управления. Офицеры-пехотинцы, что пришли к нам на северо-западе, в достаточной степени овладели танковым делом, на них вполне можно было положиться в самых сложных ситуациях танкового боя.

Шел июнь, сухой, знойный. Мы продолжали увязывать свои действия с другими родами войск. Пригласили к себе в Успенов командиров двух авиационных корпусов – истребительного и штурмового, призванных прикрывать танковую армию с воздуха. Вместе с ними приехала большая группа офицеров, вплоть до командиров эскадрилий.

Договорились обо всем, вплоть до того, где будут находиться авиационные командиры во время боевых действий, и как будет обозначен передний край наземных войск. Последнее было особенно важно. Случалось, что авиаторы по ошибке штурмовали свои войска. Нередко летчиков путали наземные тыловые части, взявшие за правило выкладывать перед своим «хозяйством» опознавательные полотнища. Заботясь о собственной безопасности, они не задумывались над тем, что подводят действующие впереди войска. Пришлось принять к таким сверхосторожным тыловикам строжайшие меры.

Договорились мы обо всем с авиаторами, пообедали за дружеским столом и разъехались. А 4 июля…

Впрочем, прежде чем перейти к описанию Курского сражения, следует обрисовать предшествующую ему довольно сложную оперативную обстановку.

Правда, и сама Курская битва, и подготовка к ней уже получили в нашей литературе весьма широкое и многостороннее освещение, поэтому буду предельно кратким. Остановлюсь лишь на таких моментах, которые помогли бы читателю лучше разобраться во фронтовых перипетиях, на фоне которых развертывались боевые действия 1-й танковой армии.

Прежде всего напомню, что после успешных наступательных операций зимней кампании 1942/43 года советские войска отбросили основательно потрепанные гитлеровские полчища от Курска не менее чем на 100 километров. Так образовался далеко выдвинувшийся на запад Курский выступ.

Рассматривая предысторию Курской битвы, ни в коем случае нельзя сбрасывать со счета и некий психологический фактор. Потерпев к этому времени два крупнейших поражения – под Москвой и Сталинградом, – гитлеровцы не теряли надежды во что бы то ни стало взять реванш, как-то поправить свое пошатнувшееся положение. Замечу, тогда они были еще достаточно сильны, чтобы вынашивать новые наступательные планы, причем построенные не на песке, а реально подкрепленные огромной военной силой.

Понятно, что после тяжелых потерь гитлеровцам уже не приходилось рассчитывать на грандиозное наступление по всему советско-германскому фронту, как это было в 1941 году. Но они лелеяли надежду добиться коренного перелома в войне, обрушив на нас мощные удары на одном или двух решающих направлениях.

Гитлеровские генштабисты разработали и подготовили новую наступательную операцию, названную, как потом стало известно, «Цитадель». Готовя ее, фашисты создали две крупные группировки у основания Курского выступа, планируя нанести два встречных удара на Курск, окружить и уничтожить оборонявшиеся здесь войска Центрального и Воронежского фронтов. В дальнейшем они намеревались развить успех в юго-восточном направлении, разгромить советские войска в Донбассе и изменить ход войны в пользу фашистской Германии.

Фашисты провели тотальную мобилизацию, значительно пополнили людьми и боевой техникой войска, занимавшие Курский выступ. У гитлеровцев в большом количестве появились новые мощные танки T-VI «Тигры», T-V «Пантеры» и самоходные артиллерийские установки «фердинанды». На внезапные и массированные удары танковых соединений на узких участках фронта фашисты и делали ставку.

Плотность боевых порядков у немцев на Курской дуге была исключительно высокой. Они сосредоточили здесь до 900 тысяч солдат и офицеров, 10 тысяч орудий и минометов, 2700 танков и самоходных артиллерийских установок и около 2 тысяч самолетов. Подготовка гитлеровцами операции «Цитадель» не была для нашего командования неожиданностью. Мы были проинформированы, что противник не позднее чем в первых числах июля начнет активные действия на Курском выступе, и основательно подготовились к этому.

Наши войска согласно плану Ставки Верховного Главнокомандования должны были перейти к преднамеренной обороне, предоставив гитлеровцам возможность наступать первыми. Обороняясь, мы могли нанести врагу большие потери в живой силе и технике, а потом сами перейти в решительное наступление.

В ночь на 5 июля мне, как, наверное, и всем, кто знал о готовящемся наступлении противника, не спалось. Движимый смутной внутренней тревогой, я вскочил и взглянул на часы: они показывали половину третьего.

Я торопливо умылся, оделся и вышел на улицу. Трава серебрилась росой. Из-за крыш лениво выкатывалось солнце, перечеркнутое узкой полосой лиловой тучки. В садах состязались в сольном искусстве птицы. Казалось, тишина и покой незыблемы и вечны, и не верилось, что пройдет какой-нибудь час-другой, и эта тишина русской деревни, утопающей в яблоневых садах, взорвется грохотом канонады и ревом моторов.

В штабной избе Шалин и Никитин уже склонились над рабочим столом. Поздоровались.

– Что нового? – спросил я.

– Новости есть, – ответил Михаил Алексеевич, снимая очки. – Из штаба фронта сообщили, что вчера к нам перебежал солдат-сапер, по национальности словак. На допросе он показал, что их часть получила приказ сегодня ночью разминировать проходы в полосе заграждений.

– Но, может, это обычный провокационный трюк немецкой разведки?

– Вполне возможно. Хотя нужно принять во внимание события вчерашнего дня. Вчера в 16 часов 10 минут гитлеровцы нанесли по позициям боевого охранения 6-й гвардейской армии сильный авиационный и артиллерийский удар, после чего два пехотных полка противника при поддержке 80 танков перешли в наступление. Врагу не удалось сбить наше боевое охранение. В 22 часа 30 минут советская артиллерия провела мощную контрподготовку.

– Да, – согласился я. – У штаба фронта есть все основания серьезно отнестись к показаниям пленного. Вчера немцы явно предприняли усиленную разведку боем. Теперь с часу на час жди событий.

– Судя по всему, – вмешался в разговор обычно молчаливый Никитин, – наш «отпуск» кончился.

Естественно, меня, как и всякого командира, перед крупным наступлением врага больше всего волновал вопрос: где, на каком направлении противник нанесет главный удар, где нужно будет сосредоточить основные силы армии? О том, что, вероятнее всего, его следует ожидать в полосе обороны 6-й гвардейской армии П.М. Чистякова, мы уже знали – предупредил фронт. Но где конкретно? Ведь эта полоса занимала 66 километров! Мы пришли к выводу, что ость четыре наиболее вероятных направления: Суджа – Обоянь, Ракитное – Обоянь, Белгород – Обоянь, Короча – Обоянь. На этих направлениях мы отрыли окопы для танков и пехоты – настоящие и ложные. Впоследствии мае в руки попала трофейная ненецкая карта, где тщательно были нанесены наши позиции… но только ложные. Противнику так и не удалось разгадать систему нашей обороны.

Итак, откуда же противник нанесет удар? Какие задачи он ставит своим войскам? Уже после войны, когда были опубликованы секретные документы вермахта, мы узнали, что гитлеровское командование следующим образом сформулировало задачу своим частям, занимавшим оборону севернее Белгорода: «…3. Группа армий «Юг» сосредоточенными силами наносит удар с рубежа Белгород – Томаровка, прорывает фронт на рубеже Прилепы – Обоянь, соединяется у Курска и восточнее его с наступающей армией группы армий «Центр»…».

Но в то летнее июльское утро мы не знали этого приказа, хотя, разумеется, догадывались, что 1-й танковой придется выполнять роль бронированного щита на направлении главного удара.

Мне принесли несколько документов. Не успел я их подписать, как послышался грозный, нарастающий гул авиамоторов. Мы вышли на улицу. Самолеты шли большими группами на юго-запад.

– Не менее трех авиадивизий, – определил Шалин, любивший во всем точность и определенность. – Красовский приступил к работе.

Со стороны переднего края послышались канонада, взрывы бомб. А вскоре позвонили из штаба фронта и сообщили, что командование приняло решение нанести по врагу упреждающий удар. Судя по непрерывному гулу, от которого даже здесь, за 35 километров от передовой, дребезжали стекла. Это был мощный огневой удар. Пленные показали потом, что артиллерийская контрподготовка нанесла войскам, занявшим исходное положение, существенный урон. Были накрыты скопления пехоты и танков. В воздух взлетели склады боеприпасов и горючего. Наступление противника было задержано.

С этой минуты фронт непрерывно информировал нас об обстановке на участках 6-й и 7-й армий. Примерно четверть седьмого раздался звонок начальника штаба Воронежского фронта генерала С. П. Иванова.

– Противник, – сообщил он Шалину, – перешел в решительное наступление. Он наносит главный удар с рубежа Бутово, Раково на север.

Итак, решительная минута, которую ждали все, начиная от рядового красноармейца и кончая высшим командованием Красной Армии, наступила.

Мы развернули карту. Было видно, что основной удар противника пришелся по боевым позициям 67-й и 52-й гвардейских стрелковых дивизий, которым были переданы наши артиллерийские части и 1-я гвардейская танковая бригада.

– Совершенно очевидно, что противник намерен вырваться на Обояньское шоссе, – сделал вывод начальник штаба. – Он пытается мощным танковым тараном пробить нашу оборону.

– Это излюбленная тактика Манштейна, – заметил Никитин. – Тот же прием он пытался применить под Сталинградом.

Я приказал Шалину разослать в корпуса офицеров связи, чтобы оповестить командиров о начале наступления и привести части в состояние боевой готовности. Вслед за этим и сам решил объехать войска. Я не сомневался, что ждать боевого приказа нам придется недолго.

У крыльца хаты меня уже ждала легковая машина. За рулем ее сидел здоровенный украинец сержант Иван Кравченко. Рост он имел около двух метров и был необыкновенно силен. Машину Кравченко водил мастерски, а если она застревала, то он наваливался на задок плечом и выталкивал ее из колеи.

Каждому командиру хорошо известно состояние внутреннего возбуждения перед началом крупной операции. Вроде продумано и предусмотрено все. Завезено необходимое количество боеприпасов и горючего, развернуты мастерские и госпитали, подготовлены основные и запасные полиции, обучены войска, разведаны все дороги, изучены все мосты и броды…

И все-таки… Не упущена ли какая-нибудь мелочь, которая потом в боевой обстановке обернется крупными неприятностями, а то и непоправимой бедой?

Правда, мне повезло с начальником штаба Михаилом Алексеевичем Шалиным. До войны он работал военным атташе в Токио. Это был необычайно работоспособный, точный и аккуратный до педантизма штабист. Бывало, в какое время ни заглянешь в штаб, он всегда за столом. Поглаживает бритую голову и что-то колдует над картоном или бумагами. Я мог всегда положиться на него: Шалин все предусмотрит, ничего не упустит.

Я объехал корпуса, уже поднятые по боевой тревоге. Здесь шли последние приготовления к бою. Проверялась материальная часть, проводились митинги, партийные собрания. Всех командиров еще раз предупредил о необходимости соблюдения маскировки.

– Появление первой танковой за позициями шестой армии должно быть для противника сюрпризом, – говорил я. – Примите все меры для скрытного передвижения.

После обеда, объехав корпуса, вернулся на КП в Успенов. Здесь пока еще жили по-мирному. В штабном клубе показывали «Выборгскую сторону». Не успел просмотреть и несколько частей, как офицер связи вызвал меня к ВЧ. На проводе был командующий фронтом генерал Ватутин.

Поздоровавшись и коротко расспросив о состоянии дел в армии, он приказал 5 июля к 24 часам 1-й танковой выдвинуться на вторую полосу оборону 6-й гвардейской армии.

– Действуйте по варианту номер три, – закончил Ватутин.

Вариант номер три означал, что 6-му танковому корпусу следовало занять рубеж Меловое (16 километров юго-западнее Ивни), Раково, Шепелевка; 3-му механизированному – рубеж Алексеевка, Яковлево; 31-му танковому расположиться во втором эшелоне за первыми двумя корпусами, в центре, в затылок им.

В штабной комнате уже собрались Шалин, Никитин, Соболев. Все смотрели на меня вопросительно.

– Все, товарищи, – сказал я. – «Отпуск» действительно кончился. Приказано занять рубеж обороны. Разъезжайтесь по частям. Нужно своевременно и точно обеспечить выполнение приказа фронта.

Село сразу ожило, захлопали двери, заревели моторы. Офицеры связи на машинах, на мотоциклах отправились в войска.

Мы остались с Шалиным вдвоем. Я попросил его проинформировать меня о последних событиях в полосе 6-й гвардейской армии. Выяснилось, что положение складывается тревожное. К исходу дня 5 июля противник потеснил 67-ю и 52-ю гвардейские дивизии, а также вынудил в некоторых местах отступить части 71-й гвардейской дивизии. Гитлеровцы вышли на рубеж Красный Починок – Ярки – Дмитриевка – Ольховка – Козьмо-Демьяновка, вклинившись в расположение 6-й гвардейской армии на 4–6 километров. Пользуясь превосходством в силах, противник форсировал Северный Донец в полосе обороны 7-й гвардейской армии и захватил небольшие плацдармы на правом берегу реки.

– Каково положение у Бурды? – спросил я Шалина.

– Трудно понять. Донесения противоречивые. Он доносит о сожженных и подбитых танках противника. Одновременно сообщает и о крупных потерях бригады. Судя по всему, положение тяжелое.

Я представил себе крепкую, коренастую фигуру Бурды, его спокойное лицо. Неужели этот прирожденный солдат, сумевший выйти живым даже из такой невероятной ситуации, когда снаряд попал в канал ствола пушки и разорвался внутри танка, – неужели на сей раз он спасует перед врагом? Неужели Бурда, так искусно воевавший на многих участках советско-германского фронта, дрогнет, отступит? В это не верилось. Вероятно, в том и состоит притягательная сила героя, что веришь – он выйдет из любого безвыходного положения. Поэтому, наверно, они так и любимы.

Из дальнейшей беседы с М. А. Шалиным выяснилось, что непосредственно против нашей армии наступает 48-й танковый корпус, в состав которого входят моторизованная дивизия «Великая Германия», 3-я, 11-я танковые и 332-я пехотная дивизии, танковая дивизия «Адольф Гитлер» 2-го танкового корпуса СС.

В полосе обороны 5-го и 2-го гвардейских танковых корпусов действовали танковые дивизии СС «Мертвая голова», «Райх» и 167-я пехотная.

Уже сам факт, что гитлеровское командование бросило на обояньское направление свои отборные танковые дивизии, свидетельствовал о том, какое значение придавали в штабе вермахта этому участку наступления.

Со всей ответственностью я понял: нам предстоят серьезные испытания.

Мой КП перебазировался на новое место, неподалеку от села Зоринские Дворы. Вместе с начальником оперативного отдела и группой охраны я двинулся вслед за танковыми частями, которые в это время с потушенными фарами пробирались по глухим дорогам, балками, перелесками на передовые позиции.

Уже смеркалось, когда наша штабная группа приближалась к месту назначения. Движение по Обояньскому шоссе было интенсивным. Нас обгоняли бесчисленные грузовики с боеприпасами, продовольствием; навстречу ползли санитарные летучки. Раненые – первый и наиболее красноречивый признак близости передовой.

Но не только степь кипела фронтовой тревожной жизнью. Беспокойно было и в небе. Где-то впереди слышался густой гул авиационных моторов. В вечернем небе, озаренном пожарами, мелькали самолеты – наши и противника. Скрещивались зеленоватые пунктиры трасс пулеметов и пушек. То там, то здесь вспыхивали желтые, голубоватые, розовые люстры ракет. Возможно, это наши авиаторы освещали места скопления танков и пехоты противника. Несмотря на быстро приближающуюся ночь, битва на земле и в воздухе продолжалась.

Лесистой тропой нас провели на КП. Он располагался в овраге, густо поросшем орешником. Здесь, как выяснилось, незадолго до нашего приезда располагался командир 3-го механизированного корпуса генерал С. М. Кривошеин со своим штабом. Стояли они в этом месте недолго, так что как следует не успели обжить свой командный пункт. Наспех собранные избушки, рядом землянки в один накат. Совершенствовать полевое жилье и рабочие места предстояло новым хозяевам. Связь с выдвинувшимися корпусами уже была установлена.

Командиры доложили, что они точно в срок заняли боевые позиции. То же самое подтвердили штабные офицеры, возвратившиеся из частей.

Таким образом, 1-я танковая армия к 24 часам 5 июля оседлала наиболее танкоопасное направление – автостраду Симферополь – Москва – в районе села Яковлеве. Не успел я освоиться с новым КП, как пришел еще один приказ фронта. Мы не должны были ни при каких обстоятельствах допустить прорыва противника на Обоянь и к рассвету 6 июля подготовить контрудар в общем направлении на Томаровку.

Вскоре на КП появился командующий 6-й гвардейской армией генерал Иван Михайлович Чистяков. Я никогда не видел его таким мрачным.

– Черт знает что! – говорил он. – По сто – двести танков прут и прут! «Тигры»… «Пантеры»… Не успеешь заделать брешь в одном участке – лезут на другом. Нет, такого я еще не видел! А какие у нас солдаты! Какие солдаты! Гвардейцы! Настоящие гвардейцы! И то не выдержали! Отступили. – Он вытер платком почерневшее усталое лицо: – Но окружить нас этим гадам не удалось! Чего захотели! Поймать в мешок моих гвардейцев!

Я пытался, как мог, успокоить командарма. Да и положение его вовсе не было трагическим. Действительно, дивизии первого эшелона под натиском более сильного противника отошли. Но какому военному человеку непонятно, что как ни велика храбрость, организованность, поиск, как ни искусно командование, что можно поделать, если противник во много раз превосходит тебя в силах! Примерно эти соображения я и высказал Ивану Михайловичу. Я понимал, что это слабое утешение для командарма, который привык, и не без основания, гордиться замечательными боевыми традициями своей армии.

Как ни странно, но даже командарму порой трудно правильно оценить действия своих войск. Ведь эти действия – только малая толика в общей картине битвы, которая развертывается, скажем, в масштабах фронта, а иногда даже нескольких фронтов. Тут истинную роль армии, степень выполнения ею поставленной задачи может правильно оценить только высшее командование. Я был рад услышать впоследствии, что командование Воронежского фронта считало, что 6-я гвардейская выполнила поставленную перед ней задачу. Она хотя и отошла, но отошла организованно на заранее подготовленный рубеж, нанеся гитлеровцам огромные потери.

Только мы расстались с Чистяковым, как мне доложили, что на КП прибыл Александр Федорович Бурда. Мы в это время с Шалиным и Никитиным готовили боевой приказ на следующий день.

Бурда переступил порог избы, еле держась на ногах. Небритое лицо его было черным от копоти и усталости. Гимнастерка в пятнах пота. Сапоги в пыли. Таким мы его еще не видели. Он было поднес руку к шлему. Но я шагнул ему навстречу, обнял и усадил на скамейку:

– Ну, рассказывай по порядку.

Он облизнул пересохшие губы, попросил разрешения закурить. Глубоко затянувшись, начал:

– Товарищ командующий, потери…

– Без потерь на войне…

– Нет, таких не было…

Странно было слышать все это от такого командира, как Бурда.

– Ну, а каковы потери? – тут же вмешался Шалин. – Желательно знать цифры.

– О цифрах потом, – махнул я рукой. – Рассказывай, Александр Федорович.

И Бурда стал рассказывать. На их участке противник атаковал непрерывно. По пятьдесят – сто танков шли. Впереди «Тигры», «Пантеры».

– А с ними трудно, товарищ командующий. Бьешь по ним, а снаряды рикошетом отлетают.

– Ну и каковы результаты боя?

– Потери… Ужасные потери, товарищ командующий… Процентов шестьдесят бригады.

Можно было понять состояние Бурды. Незадолго до начала боев он принял бригаду. Это был его первый бой как комбрига. И вдруг такой непривычный исход: ведь обычно он умел воевать малой кровью, как говорили тогда. Брал противника хитростью…

Я попросил Шалина дать донесение, где значился боевой счет 49-й танковой бригады. Немецкие потери значительно превышали потери бригады Бурды.

Я поднялся и пожал руку комбригу.

– Считай, что ты выполнил задачу. Главное, вы выстояли, не отступили. А сейчас иди к ремонтникам, поторопи их. Пусть поскорей восстанавливают машины. Я уверен, что на них вы еще будете воевать по-гвардейски.

Всю ночь 1-я танковая готовилась к предстоящим боям. В частях шли партийные и комсомольские собрания. Политработники в эту ночь не сомкнули глаз. Было совершенно очевидно, что для 1-й танковой наступили горячие дни.

Нас ободряло то, что командование фронта, сразу оценив серьезность положения на обояньском направлении, слева от нас выдвинуло еще два танковых корпуса – 2-й гвардейский генерала А. С. Бурдейного и 5-й гвардейский генерала А. Г. Кравченко. Правда, связаться с ними по радио нам не удалось, пришлось направить офицеров связи. Таким образом, вопросы взаимодействия были согласованы.

В три часа ночи противник возобновил атаки в полосе 6-й армии. Главный удар он наносил по-прежнему из района Томаровки на двух узких участках: южнее Коровино – Черкасское и Стрелецкое – Ерик; вспомогательный – из района Белгорода на Корочу. В воздухе непрерывно висели самолеты. Пыль заволокла рассветное небо. Казалось, наступило затмение солнца. Впереди стальным щитом двигались «Тигры» и «Пантеры», за ними легкие танки. Позади пехота на бронетранспортерах. Да, Никитин был прав: немецкое командование стремилось одним массированным ударом протаранить нашу оборону.

Утром противнику удалось потеснить части 52-й, 67-й и 71-й гвардейских стрелковых дивизий. Но гитлеровское командование не знало, что, закопанные на взгорках, спрятанные в стогах сена, на опушках перелесков его ждут танки пашей армии. О том, что нам удалось втайне от врага выдвинуться в боевые порядки 6-й гвардейской армии, подтвердили потом пленные.

Я уже говорил, что командующий Воронежским фронтом принял решение нанести мощные контрудары но вклинившемуся в оборону 6-й гвардейской армии противнику силами 1-й танковой армии, 2-го и 5-го гвардейских танковых корпусов. Нашей армии ставилась задача – 6 июля нанести контрудар в общем направлении на Томаровку.

Этот пункт приказа очень волновал нас. И не потому, что пугали большие по масштабам наступательные действия.

К этому времени в 1-й танковой сложилось общее мнение, что наносить танковым бригадам и корпусам контрудар при сложившейся обстановке просто нецелесообразно.

Ну хорошо, мы двинемся на немцев… Но что из этого получится? Ведь их танковые силы не только превосходят наши численно, но и по вооружению обладают значительным преимуществом! Этого никак не сбросишь со счета. Вражеские «Тигры» могут бить из своих 88-миллиметровых орудий по нашим машинам на расстоянии до 2 километров, находясь в зоне недосягаемости огня 76,2-миллиметровых пушек наших тридцатьчетверок. Словом, гитлеровцы в силах и с дальних рубежей вести с нами успешный огневой бой. Так следует ли давать им в руки такой сильный козырь? Не лучше ли в этих условиях повременить с контрударом, делать по-прежнему ставку на нашу тщательно подготовленную глубоко эшелонированную оборону?

Пусть фашисты лезут вперед в надежде, что вот-вот им удастся вырваться на оперативный простор. Пусть гитлеровцы вязнут, гибнут в нашей обороне. А мы тем временем будем перемалывать вражескую технику и живую силу. А когда мы обескровим их части, разобьем фашистский бронированный кулак, тогда и созреет выгодный момент для нанесения могучего контрудара. Но пока такой момент не наступил.

Эти соображения мы доложили командующему фронтом. Ждали ответа, но не получили его и к исходу ночи. А между тем срок выполнения пункта приказа о контрударе наступил, и нам ничего не оставалось, как выдвинуть танки.

Скрепя сердце я отдал приказ о нанесении контрудара. И степь, минуту назад казавшаяся безлюдной, пустынной, наполнилась гулом сотен моторов. Из-за укрытий выползли тридцатьчетверки и, на ходу перестраиваясь в боевой порядок, ринулись на врага. За танками двинулись цепи пехоты.

Я чувствовал себя неспокойно. Для меня, как я уже говорил, не было секретом, что 88– миллиметровые орудия «Тигров» и «фердинандов» пробивают броню наших танков с расстояния 2 километров. Вряд ли в этом случае тридцатьчетверки смогут выиграть бой в открытом огневом состязании. Но есть недостаток и у тяжелых танков врага – плохая маневренность. Вот этот недостаток можно прекрасно использовать при засадах. Пока стальная громада развернет башню, легко маневрирующая тридцатьчетверка может произвести несколько прицельных выстрелов.

Уже первые донесения с поля боя под Яковлевом показывали, что мы делаем совсем не то, что надо. Как и следовало ожидать, бригады несли серьезные потери. С болью в сердце я видел с НП, как пылают и коптят тридцатьчетверки.

Нужно было во что бы то ни стало добиться отмены контрудара. Я поспешил на КП, надеясь срочно связаться с генералом Ватутиным и еще раз доложить ему свои соображения. Но едва переступил порог избы, как начальник связи каким-то особенно значительным тоном доложил:

– Из Ставки… Товарищ Сталин.

Не без волнения взял я трубку.

– Здравствуйте, Катуков! – раздался хорошо знакомый голос. – Доложите обстановку!

Я рассказал Главнокомандующему о том, что видел на поле боя собственными глазами.

– По-моему, – сказал я, – мы поторопились с контрударом. Враг располагает большими неизрасходованными резервами, в том числе танковыми.

– Что вы предлагаете?

– Пока целесообразно использовать танки для ведения огня с места, зарыв их в землю или поставив в засады. Тогда мы могли бы подпускать машины врага на расстояние триста-четыреста метров и уничтожать их прицельным огнем.

Сталин некоторое время молчал.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Вы наносить контрудар не будете. Об этом вам позвонит Ватутин.

Вскоре командующий фронтом позвонил мне и сообщил, что контрудар отменяется. Я вовсе не утверждаю, что именно мое мнение легло в основу приказа. Скорее всего, оно просто совпало с мнением представителя Ставки и командования фронта.

После разговора с генералом Ватутиным я отправился в корпус Кривошеина, где в это время противник предпринял очередную атаку. На узком фронте, наступая вдоль Обояньского шоссе, он бросил в бой до 200 танков. Со стороны Яковлева доносился глухой непрерывный гул. На горизонте густой завесой стояла пыль.

Кривошеина я нашел в лесистом овраге. Рядом со щелью стоял его автофургон, в котором командир корпуса кочевал по фронтовым дорогам вместе с женой. Генерал что-то кричал по телефону. Увидев меня, закруглил разговор, положил трубку, поднес руку к козырьку:

– Товарищ командующий, противник предпринял наступление.

– Это я сам вижу… Какими силами?

– На участке корпуса до четырехсот танков!.

– Не преувеличиваешь, Семен Моисеевич?

– Какое там преувеличиваю! Только на позиции Горелова – сто танков. На позиции Бабаджаняна – семьдесят!

Поднялись на КП, оборудованный на чердаке сарая, прикорнувшего на краю оврага. Хотя была середина дня, казалось, наступили сумерки: солнце заслонили пыль и дым. Бревенчатый сарай нервно вздрагивал. В небе завывали самолеты, трещали пулеметные очереди. Наши истребители пытались отогнать бомбардировщики противника, которые сбрасывали свой смертоносный груз на наши позиции. КП находился в каких-нибудь четырех километрах от передовой. Но что происходит в этом кромешном дыму, в море огня и дыма, рассмотреть было невозможно.

Наконец зазвонил полевой телефон. Горелов, затем Яковлев и Бабаджанян доложили, что первая атака врага отбита. Я облегченно вздохнул и поздравил Кривошеина с хорошим началом.

Но что происходит на участке А. Л. Гетмана? Я позвонил М. А. Шалину, который поддерживал с правым крылом армии непрерывную связь.

– Шестой корпус с утра ведет тяжелые бои. Против него наступают третья танковая и триста тридцать вторая пехотная дивизии противника. Гетман докладывает, что отбиты две атаки противника. Теперь, – продолжал начальник штаба, – намерения противника окончательно прояснились. Он наносит два концентрических удара: один из района Черкасское в направлении Покровка, другой – из района Быковка вдоль Обояньского шоссе. Он, видимо, хочет объединенными силами ударить на Обоянь.

Я попрощался с Кривошеиным, намереваясь побывать в бригадах.

– Ну, держись, Семен Михалыч. Ведь это только начало.

Так и оказалось. Как в конце дня мне донес С. М. Кривошеий, сразу же после моего отъезда гитлеровцы предприняли новую атаку по всей линии обороны.

Хотя и эта атака была отбита, фашисты не теряли надежды на успех. Восемь раз в течение 6 июля они бросали крупные силы танков, которые с помощью авиации пытались прорваться сквозь боевые порядки 3-го механизированного корпуса.

Особенно жестокие бои разгорелись в районе Яковлеве, где оборону занимала 1-я гвардейская танковая бригада В. М. Горелова вместе с частями 51-й гвардейской стрелковой дивизии. Против них наступала танковая дивизия СС «Адольф Гитлер». Именно ее машины я и наблюдал во время утренней атаки с КП комкора. Вдоль шоссе Белгород-Обоянь двинулось до 120 танков противника. Первый удар принял на себя 2-й танковый батальон гвардии майора С. И. Вовченко, который имел к этому времени всего 10 машин. Тем не менее, он смело вступил в бой с 70 танками противника.

Закопанные машины подпускали гитлеровцев на расстояние прямого выстрела. В этом бою отличился командир взвода лейтенант В. С. Шаландин. Его взвод стала обходить группа тяжелых и средних танков противника. Авиация гитлеровцев висела в воздухе. И все же, действуя из засад, герои подпускали танки на дистанцию прямого выстрела и били по их наиболее уязвимым местам. Экипаж Шаландина уничтожил два «Тигра» и «Пантеру». Но вот в разгар боя танк Шаландина был подбит и загорелся. Командир взвода был ранен, но продолжал вести бой, Вокруг рвались снаряды. Сверху пикировали «Мессершмитты». По Шаландин продолжал посылать снаряд за снарядом. Получили тяжелые ранения механик-водитель старший сержант В. Г. Кустов и стрелок-радист старший сержант В. Ф. Леколизев. Вражеский снаряд повредил пушку. Стало трудно вести огонь прямой наводкой. Тогда Шаландин принял решение таранить ближайший «Тигр». Заряжающий сержант П. Е. Зеленин занял место водителя, и пылающая тридцатьчетверка врезалась в фашистский танк. «Тигр» вспыхнул. Герои сгорели в танке.

Когда мне сообщили о критической ситуации в Яковлево, я приказал выдвинуть из второго эшелона 49-ю танковую бригаду. Она подоспела вовремя и, открыв губительный огонь, заставила немцев приостановить атаки на Яковлеве.

Горячая обстановка сложилась и в полосе 6-го танкового корпуса А. Л. Гетмана, оборонявшегося совместно с 90-й гвардейской стрелковой дивизией. К полудню, когда я добрался до КП комкора, на этом участке был самый напряженный момент боя. Полное, добродушное лицо Гетмана было покрыто потом. Он громко кричал в трубку полевого телефона. Швырнув трубку, вытер рукавом лоб и направился ко мне. Мы молча пожали друг другу руку.

– Черт знает что! – в сердцах воскликнул Гетман. – Прут и прут! С ума они, что ли, посходили! Присели на ящики из-под снарядов.

– Ну, докладывай по порядку, – сказал я. Выяснилось, что уже с 10 часов утра противник непрерывно атаковал позиции корпуса. 160 вражеских танков четырьмя колоннами вытянулись утром из района Чапаеве, Шепелевка и пытались с ходу форсировать небольшую речушку Пена. Но здесь противник напоролся на артиллерию 6-го танкового корпуса, 86-й отдельной танковой бригады и 59-го отдельного танкового полка. Теперешняя атака была четвертой по счету.

Мы выбрались из щели и поднялись на небольшой взлобок, где был оборудован КП. Было половина четвертого дня. Но казалось, наступило солнечное затмение. Солнце скрылось за тучами пыли. И впереди в полумраке виднелись всплески выстрелов, взлетала и осыпалась земля, ревели моторы и лязгали гусеницы. Примерно 80 танков противника пытались прорвать позиции корпуса. Но воины 6-го танкового корпуса и 90-й гвардейской стрелковой дивизии встретили их таким массированным огнем, что поле, как цветами, было усеяно горящими танками. В 16 часов мне доложили, что противник потерял 74 машины. Остальные свернули на северо-восток по дороге Бутово – Дубрава.

– Не иначе как пытаются прорваться к шоссе Белгород – Обоянь, – комментировал этот маневр Гетман.

Но и в этом районе части 71-й гвардейской стрелковой дивизии вместе с воинами 10-й механизированной бригады задержали наступление противника. На 13-километровой линии фронта, занимаемой корпусом А. Л. Гетмана, противник оставил до 400 танков. Прорвать линию обороны ему так и не удалось, хотя фашисты в этот день потеряли до 140 танков и штурмовых орудий.

Но, несмотря на этот успех, обстановка оставалась напряженной. Гитлеровцы любой ценой решили пробиться на Обоянь и наносили удар за ударом в стык 1-й танковой армии и 5-го гвардейского танкового корпуса. Когда вечером я вернулся в штаб, М. А. Шалин огорошил меня новостью. Оказывается, на левом фланге армии, восточнее Яковлеве, танковым дивизиям СС «Адольф Гитлер» и «Райх» удалось прорвать оборону 51-й гвардейской стрелковой дивизии и вклиниться в тыл нашей армии. Оценив обстановку, я тут же приказал уничтожить прорвавшегося противника и с этой целью направил 100-ю танковую бригаду 31-го танкового корпуса в угрожаемый район.

Весь вечер мы напряженно ждали известий из района Яблочкин, Большие Маячки. Я надеялся, что эта бригада во взаимодействии с 5-м гвардейским танковым корпусом сумеет отбросить врага. Но, как стало ясно из донесений комбрига, из-за недостатка сил и средств ему и его соседям не удалось восстановить положение. Бригада и корпус вынуждены были перейти к обороне.

Между тем, поступавшие донесения свидетельствовали, что воины армии дерутся с небывалым героизмом. Вот одно такое донесение, набросанное на страничке блокнота чернильным карандашом: «Командир 3 роты 10-й мехбр. лейтенант Круглов, член ВКП(б), пропустил через роту до 50 танков противника. Рота была укрыта в щелях, ни один боец не дрогнул, потерь в роте не было. После трех атак потери врага – 20 танков. Сожжено и подбито».

Возможно, что теперь этот листок ничего не говорит непосвященному. Но тогда он значил для нас многое. Он документально подтверждал, что воины 1-й танковой прошли хорошую выучку и в совершенстве овладели трудным ремеслом солдата. Не зря, значит, перед битвой мы пропадали целыми днями на полигонах, учили солдат но бояться танков. Вместе с тем это придавало уверенность, что, несмотря на превосходство противника в силах, нам удастся выстоять.

В ночь на 7 июля мне позвонил Ватутин. Он приказал выдвинуть в район Тетеревино, где враг прорвал оборону стрелковых частей, 31-й корпус генерала Д. X. Черниенко. На этот корпус возлагалась задача во что бы то ни стало уничтожить прорвавшегося врага. В помощь корпусу фронт передавал из своего резерва 29-ю истребительно-противотанковую артиллерийскую бригаду.

Н. Ф. Ватутин прекрасно понимал всю серьезность сложившейся ситуации. Поэтому он добавил:

– Кроме того, Катуков, мы решили усилить вашу танковую армию сто восьмидесятой и сто девяносто второй танковыми бригадами из «хозяйства» Москаленко, двумя истребительно-противотанковыми артиллерийскими и одним минометным полками, тремя истребительно-противотанковыми артиллерийскими дивизионами и двумя батальонами противотанковых ружей.

В то же время Ватутин сообщил, что из полосы 3-го механизированного корпуса выводятся на укомплектование понесшие большие потери 52-я и 67-я гвардейские стрелковые дивизии 6-й гвардейской армии.

Наши разведчики заранее изучили все возможные маршруты ввода 31-го корпуса в первый эшелон. Казалось, выполнить приказ не составляет труда. Но тут мы натолкнулись на неожиданное препятствие. Передовые части корпуса обнаружили, что мост через реку Солотинка взорван саперами по приказу командующего 6-й гвардейской армии.

Пришлось наводить переправу заново. Разобрав постройки, уцелевшие на берегах Солотинки, танкисты уложили по илистому дну водной преграды гать из бревен, досок, жердей и с большими предосторожностями пустили по этому настилу боевые машины.

Командиру корпуса Д. X. Черниенко хотя и с некоторым опозданием, но все же удалось выполнить приказ и выйти на указанный рубеж прежде, чем гитлеровцы достигли заметного успеха на левом фланге нашей армии.

Ночь на 7-е мы провели в тревоге. Разведка сообщала, что, оставив заслоны в районе Яковлеве, фашисты перегруппировывают свои главные силы в направлении на Лучки, нацеливаясь нанести удар в самое днище вмятины, которую они сделали в обороне нашего левого соседа – 5-го гвардейского танкового корпуса генерал-майора А. Г. Кравченко.

– Частью сил, – докладывал мне начальник разведотдела полковник А. М. Соболев, – противник начал обходить правый фланг корпуса, продвигаясь в направлении Большие Маячки. Несмотря на ночное время, противник не прекращал своих атак против позиций пятого корпуса. До двадцати четырех часов там слышались глухие взрывы, и полыхало зарево пожарищ.

Едва забрезжил рассвет, как противник снова предпринял попытку прорваться на Обоянь. Главный удар он наносил по позициям 3-го механизированного и 31-го танкового корпусов. А. Л. Гетман сообщил, что на его участке противник активности не проявляет. Но зато позвонивший мне С. М. Кривошеин не скрывал тревоги:

– Что-то невероятное, товарищ командующий! Противник сегодня бросил на нашем участке до семисот танков и самоходок. Только против первой и третьей механизированных бригад наступает двести танков.

С такими цифрами нам еще не приходилось иметь дела. Впоследствии выяснилось, что в этот день гитлеровское командование бросило против 3-го механизированного корпуса весь 48-й танковый корпус и танковую дивизию СС «Адольф Гитлер». Сосредоточив столь огромные силы на узком 10-километровом участке, немецкое командование рассчитывало, что ему удастся мощным танковым тараном пробить нашу оборону. Противник торопился: он хотел во что бы то ни стало прорваться к Курску, чтобы соединиться с войсками, наступавшими с севера. Над позициями 3-го и 31-го корпусов непрерывно висели большие группы «Хейнкелей» и «Юнкерсов».

Каждые четверть часа я связывался с Кривошеиным. Он докладывал, что танкисты, артиллеристы, мотострелки дерутся самоотверженно. Как только танки врага приближались к нашим позициям, их встречал плотный артиллерийский и танковый огонь. Оставляя на поле боя подбитые и горящие машины, противник откатывался и снова шел в атаку. Поля, холмы, перелески перед позициями корпуса, изрытые воронками, усеянные гусеницами, превратились в громадные пожарища. В разгар боя ко мне вошел Соболев:

– Товарищ командующий, перехватили донесение, – он положил передо мной листок бумаги. – Смотрите, что сообщают гитлеровские авиаразведчики.

Текст гласил: «Русские не отступают. Они стоят на том же рубеже. Наши танки остановились. Они горят».

Такие радиоперехваты показывали, что гитлеровцы, не добившись на обояньском направлении заметного успеха, начинали нервничать. У нас росла уверенность, что мы выстоим в кровопролитной схватке, тем более что, несмотря на колоссальные усилия, противник не смог прорвать нашу оборону на всю ее глубину.

Эта уверенность росла у меня еще и потому, что танкисты, артиллеристы и мотострелки дрались с невероятным упорством. Рота лейтенанта В. А. Бочковского (1-я гвардейская танковая бригада) обороняла Обояньское шоссе у небольшой деревушки Яковлево. На рассвете 7 июля на шоссе показалось семь «Тигров» и до полка пехоты. Гвардейцы подожгли две машины, остальные откатились назад…

Но это было только начало. В четыре часа утра в свете восходящего солнца гвардейцы увидели, как к деревне выдвигаются три танковые колонны с «Тиграми» впереди. Вражеские машины шли параллельными курсами. Тут же послышался гул бомбардировщиков. Около 60 самолетов противника зашли с разных сторон и начали бить по всей площади, прокладывая своим машинам «ковер».

Несмотря на явное превосходство противника, гвардейцы не дрогнули. Восемь тридцатьчетверок целый день отбивали атаки. Особенно отважно дрались экипажи танков В. А. Бочковского и Г. И. Бессарабова.

К вечеру фашисты, видимо, догадались, что против них действует лишь горсточка танкистов, и возобновили атаки с утроенной энергией. Над селом повисли «Мессеры». Одна из бомб разорвалась рядом с машиной лейтенанта Соколова, и, накренившись, танк съехал в глубокую воронку.

Бочковский взял подбитый танк на буксир. Но тяжелая машина не поддавалась. А немецкие танки совсем рядом. Все это время Бессарабов прикрывал товарищей броней своей машины и отбивался от наседавших «Тигров». Несмотря на драматичность ситуации, Бочковский подал Соколову второй буксир. Спасение было уже близко, но немецкий снаряд еще раз подбил машину – у нее отлетел ствол пушки, над мотором взметнулось пламя. Соколов был убит. Под градом снарядов танкисты отцепили теперь уже бесполезный буксир. Но вторым снарядом сорвало гусеницу с танка Бочковского. Командир роты приказал своему экипажу натянуть гусеницу, но еще взрыв – и машину Бочковского охватило пламя. Экипажи подбитых танков и четыре мотострелка, до последнего оборонявшие свой рубеж, забрались на броню машины Бессарабова, и, маневрируя среди разрывов, она ушла из деревни.

Утром рота уже в составе пяти машин снова стала на пути немецкого наступления. Только за два дня боев танкисты роты Бочковского уничтожили 23 танка, в том числе несколько «Тигров».

В этот же день, 7 июля, боевой листок, выпущенный политотделом армии, сообщил о подвиге командира 461-го артиллерийского дивизиона 1-й механизированной бригады (3-й механизированный корпус) капитана В. А. Мироненко. Днем 7 июля на позиции этого дивизиона двинулись до 30 танков противника. Дивизион открыл меткий огонь. Несколько машин было подбито. И вдруг с правого фланга, откуда-то из-за бугра, грохоча гусеницами, выползло несколько «Тигров». Они двигались прямо на батарею. Еще несколько минут – и орудия вместе с расчетами будут раздавлены. Мироненко покинул свой КП и стал во главе одного из расчетов. Но в эту минуту рядом разорвался снаряд. Весь расчет был убит. Тогда Мироненко стал на место наводчика и, сам заряжая орудие, принялся в упор расстреливать танки. Ему удалось поджечь шесть вражеских машин. Но когда он поймал в перекрестие прицела седьмую, рядом с ним разорвался снаряд. Мироненко погиб. По ходатайству Военного совета армии ему посмертно было присвоено высокое звание Героя Советского Союза.

Между тем противник не прекращал атак против 3-го механизированного корпуса. В 13 часов враг предпринял четвертую атаку. Положение создавалось критическое. Враг явно превосходил нас в силах.

Но, несмотря на огромные потери, прорвать наш фронт ему не удавалось. Он наткнулся на непробиваемую стену. Воины 1-й танковой беззаветно выполняли свой долг.

В тот день бессмертный подвиг совершил пулеметный взвод, которым командовал старший сержант Иван Трофимович Зинченко. 20 вражеских танков надвинулись на позиции пулеметного взвода. За ними трусила пехота. Казалось, вот-вот гитлеровские танки раздавят отважных пулеметчиков. Но не дрогнули советские воины. Оставаясь в своих окопах, они истребляли немецкую пехоту пулеметными очередями, и, подпуская почти к брустверу фашистские танки, метали гранаты под их гусеницы.

Иван Зинченко руководил боем взвода, но, когда на его окоп надвинулись «Пантера» и «Тигр», смело вступил в единоборство с ними. Он подорвал противотанковыми гранатами «Пантеру», но «Тигр», ведя огонь на ходу, неумолимо приближался к позициям пулеметчиков. И тогда Зинченко с двумя противотанковыми гранатами в руках и двумя за поясом бросился под фашистский танк. Раздался взрыв, стальная махина остановилась и запылала…

Посмертно старшему сержанту было присвоено высокое звание Героя Советского Союза. И теперь в городе Белая Церковь, что под Киевом, средняя школа носит имя отважного пулеметчика.

Каждая танковая бригада, каждое подразделение приумножили свой боевой счет на Курской дуге. Так, 49-я гвардейская танковая бригада только за первые сутки боев, взаимодействуя на первой оборонительной полосе с частями 6-й армии, уничтожила 65 танков, в том числе 10 «Тигров», 5 бронетранспортеров, 10 орудий, 2 самоходные пушки, 6 автомашин и более 1000 солдат и офицеров.

Само собой понятно, что жесткая активная оборона и нам обошлась дорогой ценой. Многих товарищей мы недосчитались после этой кровавой битвы, в которой совсем стерлись грани между передовой и войсковыми тылами. На переднем крае погиб начальник медпункта 1-й гвардейской танковой бригады капитан Кулик. Врач погиб, эвакуируя с поля боя раненых.

Итак, критическое положение создалось на позициях 3-й механизированной и 49-й танковых бригад 3-го механизированного корпуса и 100-й танковой бригады 31-го танкового корпуса. Но в этот самый ответственный момент прибыло подкрепление – 112-я танковая бригада, переданная в танковый корпус. Кроме того, мне позвонил командующий фронтом и сообщил, что он приказал ввести в бой остатки 51-й и 67-й гвардейских стрелковых дивизий. Они заняли оборону в тылу 3-го механизированного корпуса. Вечером 7 июля из докладов командиров корпусов стало ясно, что продвижение врага повсеместно удалось приостановить. Корпус С. М. Кривошеина занимал теперь оборону на рубеже Луханино – Сырцево – Красная Дубрава – высота 249 – высота 252.

Прорвать нашу оборону противнику так и не удалось. Он лишь потеснил 3-й механизированный корпус на 5–6 километров. Поздно вечером позвонил начальник штаба фронта генерал С. П. Иванов.

– Командующий, – сообщил он, – решил завтра утром нанести контрудар по вклинившейся группировке врага. Необходимо разгромить ее и восстановить положение во второй полосе обороны. Контрудар будут наносить второй и десятый танковые корпуса, а также часть сил сороковой армии. Вам ставится задача по-прежнему не допустить противника к Обояни и быть в готовности нанести контрудар в южном направлении.

В заключение начальник штаба сообщил мне, что фронт передает нам в подчинение 86-ю танковую, 33-ю пушечно-артиллерийскую бригады, два истребительно-противотанковых и один минометный полк.

В штабе армии оживленно комментировали это сообщение. Шалин возбужденно потирал бритую голову.

– Теперь пусть только сунутся! Получат по зубам.

Но и противник наращивал силы.

– Из района Белгорода, – докладывал мне вечером А. М. Соболев, – к передовой двигаются колонны вражеских танков. Номера свежих частей установить пока не удалось, но, думаю, к утру они будут известны.

Значит, гитлеровское командование не отказалось от своих намерений, и завтра снова предстоят кровопролитные бои.

Штаб продолжал работать всю ночь: нужно было установить связь с переданными частями, подготовить сводку о потерях противника и своих, подсчитать потребности в боеприпасах, транспорте и медикаментах. Я вместе с группой офицеров всю ночь объезжал войска. Курская равнина освещалась заревом пожарищ. Скрещивались в воздухе зеленоватые пунктиры трассирующих пуль.

Санитарные летучки вывозили раненых. Объезжая воронки, торопились к передовой грузовики с боеприпасами и продовольствием. Тарахтели мотоциклы офицеров связи. Пылили колонны солдат.

Несмотря на позднее время, степь жила напряженной жизнью передовой.

Во втором часу прибыли в расположение 3-й механизированной бригады. Командира ее, полковника А. X. Бабаджаняна, нашли в землянке. Он диктовал приказ бригаде на завтра. Невысокого роста, худой, он всегда был смуглым, а сейчас казался черным.

– Светопреставление, товарищ командующий! – возбужденно заговорил он с сильным кавказским акцентом. – Прут и прут! Восемь атак сегодня отбил! Танкисты наши дрались как звери! Зубами готовы были грызть фашистов!

– Ты лучше про себя расскажи, – улыбаясь, предложил сопровождавший нас начальник штаба корпуса полковник В. Е. Копиенко.

– А что рассказывать! Досталось нам сегодня на орехи!

– Тут, видите, в чем дело, товарищ командующий, – обратился ко мне Копиенко. – Сегодня танки противника прорвались прямо к КП Армо. Он кинулся в окоп, схватил связку гранат и швырнул ее в «Тигра». Ну и поджег.

– А что, по-вашему, я должен делать?! – вскинулся Армо. – Стоять и смотреть, как в театре? Все бойцы дрались, все штабники, и я со всеми.

– Ну, ну, Армо, – сказал я ему, – не скромничай. Все знают, что в храбрости тебе не откажешь. А за службу – благодарю. Учтем, когда будем составлять наградной список.

– Спасибо, товарищ командующий. Но сейчас меня другое волнует. Бригада понесла потери. Люди на ходу засыпают.

– Знаю, знаю, Армо. К утру будут тебе подкрепления. И другим бригадам тоже.

В ту же ночь я побывал в 1-й механизированной бригаде у полковника Ф. П. Липатепкова, в 10-й – у полковника И. И. Яковлева и, конечно, в 1-й гвардейской – у полковника В. М. Горелова, где встретил многих командиров и бойцов, знакомых мне по боям у Орла и Мценска, а также на Волоколамском шоссе. Несмотря на безмерную усталость, все – от рядового солдата до высших командиров – сохраняли высокий боевой дух. Повсюду я слышал рассказы о героизме танкистов, артиллеристов, мотострелков. Все это укрепляло уверенность, что, несмотря на превосходство врага в танках, мы выстоим. А если выстоим, то, значит, победим.

Уже на рассвете 8 июля противник снова двинулся на наши позиции. В лучах утреннего солнца появились звенья «Юнкерсов». Снова поднялся оглушительный грохот, и пыль заволокла небо. Десятки танков и САУ врага то тут, то там, как призраки, возникали из пыльных сумерек.

– Основной удар, – докладывал Шалин, водя карандашом по карте, – противник опять наносит вдоль Обояньского шоссе, в направлении Сырцево – Грезное.

И вот уже в который раз мощный огонь закопанных в землю танков, артиллерии вынудил противника отойти на исходные позиции.

День 8-го июля был решающим для нашей армии. По-видимому, на сей раз гитлеровское командование, отчаявшись, решило идти ва-банк. С утра до поздней ночи оно бросало на позиции 3-го механизированного корпуса, 49, 1 и 200-й танковых бригад все новые группы танков. Временами казалось, что мы не сможем остановить стальную лавину 4-й танковой армии. Особенно критическое положение создалось в середине дня.

– Отдельным группам танков удалось прорвать вторую полосу обороны в районе Ильинский, – сообщил мне С. М. Кривошеий. В голосе его была неподдельная тревога.

Я приказал командирам 181-й и 49-й танковых бригад контратаковать прорвавшегося противника. К трем часам эта группа была остановлена и разгромлена. Я вздохнул с облегчением. Но на других участках левого крыла враг продолжал наседать. В этот запомнившийся мне на всю жизнь день он предпринял 12 атак.

Большие надежды мы возлагали на удары по флангам противника 2-го и 5-го гвардейских, 2-го и 10-го танковых корпусов и левофланговых соединений 40-й армии. Действительно, во второй половине дня фашисты предоставили нам небольшую передышку. Как выяснилось, гитлеровцы в это время вынуждены были бросить основные силы против наших контратакующих войск. Это дало мне возможность перегруппировать части и усилить наиболее танкоопасные направления.

С нетерпением ждал я известий с флангов. Но уже из первых донесений стало ясно: контрудар наших соединений не достиг намеченной цели. Да это и понятно. Два корпуса из резерва Ставки (2-й и 10-й) имели всего по 50 танков. Прибыли они в армию без мотострелковых батальонов. Что касается гвардейских корпусов А. Г. Кравченко и А. С. Бурдейного, то они были ослаблены в предшествующих боях, понеся серьезные потери.

Отразив атаки корпусов, немцы в конце дня снова принялись за нас. В небе повисли сотни самолетов. Как потом выяснилось, фашисты бросили против армии всю свою авиацию. В воздух поднялись наши истребители. Ожесточенные бои в небе и на земле шли до глубокой ночи. Но и в этот день, когда гитлеровское командование бросило в бой последние резервы, прорвать нашу оборону ему не удалось. Правда, армии пришлось оставить несколько населенных пунктов и отойти на заранее подготовленные рубежи, за реки Пена и Солотинка.

В тот день вся армия узнала о подвиге лейтенанта М. К. Замулы, командира роты 1-го танкового батальона 200-й танковой бригады. Его роте было приказано оседлать дорогу, проходившую через село Верхопенье. Утром после массированного удара авиации танки и самоходки противника двинулись по лощине на деревню. Подпустив боевые машины врага на расстояние 600–800 метров, танкисты открыли сильный прицельный огонь. Противник отступил, укрывшись в лощине.

Лейтенант Замула вылез из танка и поднялся на ближайший пригорок. Перед ним открылась следующая картина. Танковая колонна противника разбилась на три группы. Две из них стали обходить село, а третья двигалась прямо по лощине на позиции роты. Замула вполне резонно решил, что его хотят взять в клещи.

Один взвод лейтенант Замула направил навстречу врагу, пытавшемуся обойти роту, а другой укрыл в лощине. Сам он заторопился к машине, нырнул в люк и приказал водителю укрыть ее за чадящим неподалеку «Тигром». Это была удобная позиция. Он хорошо видел врага, а сам оставался для него незамеченным.

Напрасно противник пытался прорваться через село и его окрестности. Тридцатьчетверки выскакивали из укрытий и били по бортам «Тигров». Восемь часов продолжался бой у Верхопенья. Несмотря на превосходство в силах, колонна противника так и не сумела сбить наш танковый заслон. Оставив на поле боя 17 горящих машин, гитлеровцы вынуждены были отступить.

По ходатайству Военного совета армии М. К. Замуле было присвоено звание Героя Советского Союза. Сейчас он подполковник в отставке, живет и работает в Краснодаре.

Итак, несмотря на стойкость и мужество бойцов, противнику все же удалось 7 июля вклиниться в нашу оборону на 4–6 километров. К исходу дня части 3-го механизированного корпуса по моему приказу отошли на новые рубежи. Левый фланг армии угрожающе загнулся к северу. В связи с этим пришлось к утру 8 июля выдвинуть в район Верхопенья 200-ю танковую бригаду из 6-го танкового корпуса, в район Ильинский – 180-ю отдельную танковую бригаду, на рубеж Красная Поляна – Сухо-Солотино – 192-ю и 86-ю отдельные танковые бригады. Все это время меня серьезно беспокоило, что 1-я танковая сражается в одноэшелонном построении.

Стоит врагу пробить брешь в полосе – тылы армии окажутся под смертельной угрозой. Об этом я не раз напоминал командованию Воронежского фронта. Когда же бои достигли наивысшего накала, вопрос о втором эшелоне приобрел исключительно важное значение.

Я позвонил Ватутину и изложил свои соображения.

– Да, – согласился он, подумав, – второй эшелон необходим. Усиливаю вас десятым танковым корпусом, триста девятой стрелковой дивизией и тремя танковыми полками, двумя истребительно-противотанковыми полками, четырнадцатой истребительно-противотанковой артиллерийской бригадой и девятой зенитно-артиллерийской дивизией.

Все эти силы перебрасывались к нам за счет неатакованного участка, обороняемого 38-й и 40-й армиями. Кроме того, из резерва фронта нам передали 19-ю отдельную танковую бригаду. Утром 9-го они заняли оборону позади 3-го механизированного и 31-го корпусов на рубеже Новый Поселок – Калиновка Орловка. На следующий день прибыло новое подкрепление – 204-я стрелковая дивизия и 5-й гвардейский танковый корпус генерала А. Г. Кравченко, переподчиненный мне. На рассвете 10-го он сосредоточился в районе Зоринских Дворов, неподалеку от моего КП.

Оборона наша обрела устойчивость и глубину, и, когда 9 и 10 июля противник предпринял ряд сильных атак, они закончились для него неудачно. Правда, утром 10 июля ему удалось добиться небольшого успеха в районе Верхопенье. Моторизованная дивизия «Великая Германия» и 3-я танковая дивизия, нащупав слабое место в нашей обороне на стыке 6-го танкового и 3-го механизированного корпусов, проникли в боевые порядки оборонявшейся здесь 67-й гвардейской стрелковой дивизии. Группы по 60 танков противника неоднократно врывались в село. Но всякий раз контратаки танкистов и стрелков вынуждали гитлеровцев отступать. И пехотинцы, и артиллеристы, и танкисты дрались с яростным ожесточением. Когда командир танковой роты 22-й танковой бригады лейтенант П. И. Битковский обнаружил, что у него кончились боеприпасы, он пошел на таран «Тигра».

Наконец гитлеровцам удалось вырваться на северо-запад и достичь населенных пунктов Новенькое, Новоселовка-2. Они явно пытались окружить 6-й танковый корпус и 90-ю гвардейскую дивизию, оборонявшиеся юго-западнее Верхопенья. На карте Шалина было видно, как синяя карандашная линия огибает позиции наших войск с северо-востока. Я приказал войскам отойти на запад и совместно с 10-м танковым корпусом и 184-й стрелковой дивизией создать прочную оборону. В результате этих мер наступление противника захлебнулось и на правом фланге армии.

Хотя 9 и 10 июля Манштейн по-прежнему бросал крупные массы танков и по-прежнему в воздух поднимались тяжело груженные бомбами «Юнкерсы-52», мы чувствовали, что все эт, скорее жест отчаяния, чем силы. Нетрудно было заметить, что враг нервничает, что нужно продержаться еще день-другой – и силы его иссякнут.

Поздно вечером 10 июля, выслушав доклады заместителей и начальников отделов штабов, я почувствовал такую усталость, что был не в состоянии стоять. Еле-еле добрел до избы, где жил, и как был в пропыленных сапогах, так и повалился на кровать. За все эти дни приходилось спать не больше двух часов в сутки, и то на ходу, в машине или бронетранспортере. Спал как убитый, и мой адъютант Кондратенко с трудом растолкал меня в седьмом часу. Стояло прекрасное солнечное утро, и какой-то внутренний голос подсказывал, что сегодня – день хороших новостей.

Так оно и оказалось. В штабе меня обрадовали: противник ведет себя тихо, активных действий не предпринимает. Как потом выяснилось, гитлеровское командование, отчаявшись прорваться к Курску на обояньском направлении, перегруппировало своп силы и пыталось обойти нашу армию с востока через Прохоровку. Именно туда двинулись колонны танковых дивизий СС «Адольф Гитлер» и «Райх», намереваясь прорваться к заветной цели через этот район. Оставшаяся на нашем участке 11-я танковая дивизия вынуждена была перейти к обороне.

12 июля противник развернул наступление на прохоровском направлении. Но Верховное Командование своевременно выдвинуло под Прохоровку из своего резерва 5-ю гвардейскую танковую армию под командованием генерала П. А. Ротмистрова и 5-ю гвардейскую армию генерала A.С. Жадова. Разыгралось еще невиданное по размаху танковое сражение: в нем одновременно участвовало с обеих сторон до 1200 машин. Закончилось оно полным разгромом гитлеровских бронетанковых полчищ.

На долю 1-й танковой армии в Прозоровском сражении выпала хотя и вспомогательная, но не последняя роль. Еще 10 июля командующий войсками фронта Н. Ф. Ватутин предупредил нас, что фашисты концентрируют большие танковые силы под Прохоровкой. Тут же приказал мне нанести правым флангом 1-й танковой контрудар по противнику.

– Больших задач на глубокий прорыв немецкой обороны вам не ставлю, – сказал он, – продвинетесь на километр-другой – и хорошо. Главное – сковать немецкие войска, лишить их возможности свободно маневрировать резервами, не дать им больше накапливать силы под Прохоровкой.

На правом фланге нашей армии находились приданные ей 5-й и 10-й танковые корпуса. Они и должны были осуществить намеченный контрудар совместно с частью сил 6-й гвардейской армии из района Новоселовка-2 – Новенькое в восточном направлении на Яковлеве. После довольно внушительной артиллерийской подготовки танки пошли вперед, за ними пехота. Вскоре им удалось продвинуться примерно на те 2 километра, о которых говорил генерал Ватутин.

Ставя задачу Кравченко и Буркову, мы не ограничивали их наступательные действия только этими 2 километрами. Наоборот, нацеливали на более глубокий прорыв фашистской обороны.

Делали это умышленно, учитывая чисто психологические моменты. Ведь сказать людям, что они посылаются в бой с крайне ограниченными целями, лишь для того, чтобы привлечь на себя внимание противника, они и действовать станут не с той энергией, как если бы им пришлось идти на прорыв вражеской обороны с намерением сокрушить ее на всю глубину.

В 10 часов 12 июля 5-й гвардейский и 10-й танковые корпуса вместе со стрелковыми дивизиями 6-й гвардейской армии перешли в наступление, ожесточенно дрались с гитлеровцами, настойчиво рвались вперед. Они не только сковали противника, но и заставили его вернуть на обояньское направление часть артиллерии и других огневых средств, которые уже направлялись на Прохоровку. Фашисты бросили также против контратакующей группы авиационные силы.

Словом, поставленная Н. Ф. Ватутиным задача была выполнена. Под Прохоровкой положение гитлеровцев ухудшалось с каждым часом, а подбросить туда что-либо за счет нашего фронтового участка они не могли.

Однако и корпусам Кравченко и Буркова, наносившим контрудар на узком фронте сравнительно небольшими силами, тоже приходилось нелегко. Немцы встретили их сильным заградительным огнем. Над боевыми порядками наступающих танкистов появилась бомбардировочная авиация.

Генерал А. Г. Кравченко пытался организовать продвижение танков вглубь фашистской обороны, но безуспешно. Лавина огня преграждала путь боевым машинам.

– Продвигаться не могу, – доносил Андрей Григорьевич по радио, – немцы усилили огонь. Вся местность впереди простреливается орудиями и минометами… Нас непрерывно бомбят…

Конечно, ему, боевому генералу, привыкшему действовать смело, хотелось продвинуться как можно дальше. Высокий, широкоплечий, с густым басом, с колоритным говором, Кравченко зарекомендовал себя решительным командиром во время боев под Сталинградом.

– Дальше не продвигайтесь, – ответил я ему. – Удерживайте занятый рубеж. Не продвигайтесь, – повторил я командирам корпусов. – То там, то здесь обозначайте рывок в атаку… Дайте противнику понять, что вы ищете наиболее уязвимые места в его обороне.

Так и действовали 5-й и 10-й танковые корпуса вплоть до 14 июля, когда гитлеровцы бросили против них доукомплектованную людьми и техникой моторизованную дивизию СС «Великая Германия». На помощь нашим танкистам я направил 6-й танковый корпус. Враг был остановлен и перешел к обороне.

К вечеру 14 июля атаки гитлеровцев на нашем участке фронта прекратились. Я позвонил командующему фронтом.

– На других участках фронта то же самое, – обрадовал он меня.

Значит, мы выстояли, а выстояв – победили.

В июне сорок первого, выйдя из госпиталя, по дороге на фронт я заскочил в магазин и купил бутылку коньяку, решив, что разопью ее с боевыми товарищами, как только одержим над гитлеровцами первую крупную победу. С тех пор эта заветная бутылка путешествовала со мной по всем фронтам. И вот наконец долгожданный день наступил.

Приехали на КП. Официантка быстро поджарила яичницу и достала из моего чемодана заветную бутылку.

Уселись с товарищами за простой дощатый стол. Разлили коньяк, который навевал приятные воспоминания о мирной довоенной жизни.

– За победу!

– За встречу в Берлине!

– Гитлер капут.

Услышав эту фразу, столь часто повторяемую пленными, все засмеялись. Выпили, поговорили, покурили. И снова окунулись в повседневные боевые хлопоты.

Итак, 14 июля стало ясно, что наступление, на которое гитлеровское командование возлагало громадные надежды, окончательно провалилось. Понеся колоссальные потери в живой силе и боевой технике, они вынуждены были перейти к обороне.

Для нас, танкистов 1-й танковой армии, в тот день закончились оборонительные бои на Курской дуге. Войска армии и приданные соединения и части в ночь на 16 июля были выведены в тыл. Сменила нас на обояньском направлении 6-я гвардейская армия, приведшая себя за минувшую неделю в порядок. Она и вела бои с гитлеровцами до 23 июля. В результате этих боев гитлеровцы были отброшены на исходные позиции, с которых они 5 июля развернули наступление, закончившееся полным провалом.

Мы снова обосновались на ранее обжитых местах, в деревнях и селах Обояньского района, и стали готовиться к новым боям, теперь уже наступательным. Восстановление танкового парка стало нашей главной задачей.

Напомню, 631 боевая машина была в армии перед началом Курской битвы. К концу июля нам удалось за счет восстановленных своими силами танков довести их число до 500. С ними потом и пошли в наступление.

Восемнадцатилетние парнишки, уроженцы Вологды и Архангельска, пополнили поредевшие мотострелковые батальоны и позднее в боях с врагом дрались по-гвардейски.

В конце июля Н. Ф. Ватутин устроил разбор Курского сражения. Он отметил, что 1-я танковая армия свои задачи в обороне на направлении главного удара противника выполнила полностью.

Накануне пришел приказ Верховного Главнокомандующего о присвоении нашим армейским корпусам наименования гвардейских. 6-й корпус стал именоваться 11-м гвардейским танковым корпусом, а 3-й – 8-м гвардейским механизированным.

Впоследствии мне было приятно узнать, что командование и Военный совет Воронежского фронта высоко оценили боевые действия 1-й танковой армии в оборонительных сражениях на Курской дуге: «Командованием Воронежского фронта, – доносило оно в Ставку, – 1-й танковой армии была поставлена боевая задача разгромить наступающие войска на белгородском направлении. Несмотря на численное превосходство сил противника на ряде участков фронта, ни одна часть, ни одно соединение армии не дрогнуло и не отошло ни на один метр без приказа старшего командира. Весь личный состав армии стойко и героически сражался, героизм в этих боях был массовым явлением. В этих боях все соединения армии соревновались в мужестве и отваге. Каждый боец и командир стояли насмерть и не пропустили врага… Успех в этих боях явился результатом хорошей выучки бойцов, командиров и политработников, результатом массового героизма, проявленного личным составом всех частей и соединений армии. Имена многих бойцов, командиров и политработников стали известны своими боевыми подвигами далеко за пределами армии. Примеров доблести и геройства, совершенных бойцами и командирами 1-й танковой армии, можно привести множество. Все они говорят о том, что командиры и политработники, партийные и комсомольские организации проделали большую работу по боевому сколачиванию частей и соединений, отличному овладению первоклассной военной техникой, воспитанию бойцов и командиров в духе советского патриотизма и жгучей ненависти к врагу».

Итоги Курской битвы достаточно проанализированы историками. Известно, что именно после июльских боев сорок третьего Красная Армия перешла в общее наступление от Великих Лук до Азовского моря. Но все же позволю себе остановиться на чисто танковых аспектах Курской битвы.

Известно, что Красная Армия по числу бронеединиц, участвовавших в Курском сражении, превосходила немецко-фашистскую. Однако ряд существенных обстоятельств практически сводил на нет численное превосходство. Так, например, из 3300 танков и САУ, имевшихся в распоряжении Воронежского и Центрального фронтов, примерно одну треть составляли машины легкого типа, которые были малоэффективными в столкновении с «Тиграми» и «Пантерами». Другое существенное обстоятельство заключалось в том, что танковые армии новой организации были созданы незадолго до Курской битвы, а 4-я к началу боев еще только завершала свое формирование. Штабы некоторых армий были укомплектованы молодыми офицерами, не имевшими опыта управления войсками. Да и в высших штабах далеко не всегда и везде существовала четко разработанная теория оперативного использования таких крупных объединений, как танковая армия.

И все же опыт Курской битвы, несмотря на отдельные просчеты и ошибки, не утратил своей поучительности до сих пор. По существу, впервые в истории войны массированное применение бронетанковых войск оказало решающее влияние на исход не только армейских, но и фронтовых операций. Именно в сражении на Курской дуге советские танковые армии показали, что они способны решать крупные оперативно-стратегические задачи как в обороне, так и в наступлении.

Впервые в Курской битве советское командование имело возможность построить танковые войска в несколько эшелонов, причем каждый эшелон имел строго целевое назначение. Отдельные танковые бригады и полки, расположенные в пределах оборонительных полос общевойсковых армий, размещались на особо танкоопасных направлениях, являясь как бы составной частью противотанковых опорных пунктов и противотанковых районов, другие части были резервом командиров стрелковых соединений.

Танковые армии и отдельные танковые корпуса, составлявшие второй эшелон и резервы фронта, располагались позади общевойсковых армий в 30–50 километрах от переднего края. Этот эшелон являлся основной силой, с помощью которой советское командование повернуло ход оборонительного сражения в свою пользу. Несмотря на массированные атаки танков противника, наступавших, как правило, группами по 200–300 машин на узких участках фронта, оборона продолжала оставаться устойчивой. Там, где стояли бронетанковые войска, противнику так и не удалось прорвать ее на всю глубину.

Советское командование впервые использовало мощные танковые соединения и объединения для удержания полос в глубине, и эта новая форма их оперативного применения принесла свои плоды. В сущности, эта мысль выражена в донесении командования Воронежского фронта в Ставку: «Противник разбился на обояньском направлении и нашего фронта не прорвал… и если бы было принято решение наносить контрудар танковыми соединениями, то при отсутствии уже прочного фронта стрелковых войск в полосе шоссе мы быстрее израсходовали бы свои силы, а противник прорвался бы на Обоянь, а далее он начал бы развивать успех на Курск…».

Из этого донесения явствует, что 1-я танковая армия сыграла роль бронированного щита, о который разбилось наступление фашистов на обояньском направлении. В последующих операциях она выполняла роль меча, рассекавшего группировку противника. Но об этом речь пойдет ниже.

Назад: Глава 11. Рождение армии
Дальше: Глава 13. Открылась дорога на Днепр

Загрузка...