Елена Бриолле
Убийство в парке Люксембург
У меня развязался шнурок на правом ботинке. Мама болеет, и сегодня со мной в саду гуляет няня. Она останавливает меня перед каруселью:
— Завяжи шнурок, золотце! Так ведь можно упасть! — Однако сама няня мне не помогает. Она уже отвернулась и о чем-то болтает со своими приятельницами — другими кормилицами и воспитателями.
Я скриплю зубами, карусель сейчас заведут, и я тогда на нее не успею! Сажусь на корточки. Нижний край платья волочится по песку. Ветер поднимает пыль. Пара песчинок попадает мне в глаза. Хочется плакать. Но я не сдаюсь. Папа научил меня правильно и крепко завязывать шнурки. Сначала нужно сделать простой узелочек, потом указательным пальцем левой руки вытащить петельку, перекинуть ее на правую руку, сделать из второго шнурка еще одну петельку и затянуть. А потом для надежности из двух петелек завязать еще один узел.
Хозяин карусели подул в свисток. Нет! Нет! Я не успеваю. Еще один узелок, вот так, чтобы покрепче.
Я встаю. Карусель начинает кружиться. Няня на меня не смотрит. Никому и в голову не приходит, что я стою тут в одиночестве. Без карусели.
Я отворачиваюсь. Очень надо смотреть, как Эжен смеется, делая очередной круг на моей лошадке! Не хочу видеть его рожу!
В Люксембургском саду листья только начали желтеть и еще тепло и пыльно. Я твердо шагаю за самый толстый каштан и сажусь прямо на платье на землю. Пусть потом сами его стирают! Тут на меня что-то находит, и я реву.
Не помню, сколько прошло времени, но вдруг я на своем плече чувствую чью-то руку. Я скидываю ее с себя, но все равно оборачиваюсь и замираю. Передо мной стоит очень красивая мадемуазель в шляпке. Ленты на шляпке темно-вишневого цвета, и перчатки тоже, как у моей мамы.
— Меня зовут Манон, а тебя как?
Я ничего не говорю в ответ. Только хлопаю глазами. Там песок. Мне больно смотреть: все расплывается, и из носа непозволительно течет. Как неудобно! Папа всегда говорит, что нужно следить за чистотой своего носа и никуда его не совать без разрешения. Но папы здесь нет. И платка тоже.
— Не плачь! — Она протягивает мне руку в перчатке. — Пойдем, уточек посмотрим! Там сегодня целая семья! Вон у того пруда. Давай вставай!
Я протягиваю ей руку. У нее очень тонкие пальцы, не то что у моей няни! Вот бы у меня была такая няня! Манон словно не идет, а плывет.
— А вы фея? — спрашиваю я и сразу заливаюсь краской. Что за глупый вопрос? Такие задают только дети, а я уже не ребенок.
— Я? — смеется девушка. — Нет, я королева!
Мы идем к пруду. Я вижу, что там нет утиной семьи, есть только одна уточка. Она серенькая, бьет лапками под водой и плывет быстрее, чем кораблики мальчишек. Вот какая ловкая!
— Пойдем со мной дальше, — говорит мадемуазель и ведет меня за руку вокруг пруда. — Они, наверное, спрятались там где-то!
— Кто?
— Утята.
Габриэль Ленуар искренне любил свой город. Но не в семь часов утра. После вчерашней погони он думал, что парижская префектура полиции проживет без его драгоценного присутствия хотя бы одну ночь. Однако в дверь его квартиры на последнем этаже углового дома на улице Бюси кто-то колотил. Доминик так не умеет. Так колотят только жандармы.
— Господин Ленуар! Откройте! Простите за беспокойство, господин Ленуар! — раздался голос Турно. — Вы меня слышите? Простите за беспокойство, говорю! Я знаю, что вы дома, господин Ленуар! Я по срочному делу!
«По срочному» он. А не по срочному сыщика никто и не ищет. Через минуту сыщик отворил дверь, и Турно выдохнул. Сегодня Ленуар имел вполне приличный вид, если не считать всклокоченных волос и помятого сюртука. Его спина держалась прямо, туфли блестели от воска, а голубые глаза горели холодным огнем.
— Что у тебя? Ты знаешь, что меня в такую рань опасно будить.
— Пойдемте, господин Ленуар! Тут недалеко. Сами все увидите! Там сад закрыли — ждут нас.
Через пятнадцать минут они входили в Люксембургский сад. Светлые стволы платанов словно заснули в туманной дымке. Обычно живой парк сегодня встречал непрошеных посетителей тяжелой влажной тишиной. Высаженные рядами каштаны прятались друг за друга. Пахло осенней гнилью. Город уже пробудился, но Люксембургский сад закутался в полупрозрачные облака, будто хотел скрыть свою новую тайну.
— Снова «она»? — спросил Ленуар, заметив издалека замерзшего городового.
— Похоже на то, — ответил Турно. — Мне сказали, что наверняка актерка. Платье все грязное. Да вы сами сейчас увидите.
Ленуар с жандармом подошли к статуе святой Женевьевы. Под ней с упавшей на грудь головой сидела девушка. Платье белого цвета на ней было разорвано. Из-под него выглядывал кое-как натянутый корсет. Руки обтягивали длинные бордовые перчатки. Густые волосы закрывали лицо. Вся грудь была залита кровью. Ленуар опустился на корточки. Из груди убитой торчал большой нож, до рукоятки воткнутый в плоть. Кажется, у убийцы тот же почерк…
Это убийство за последние пять недель — уже третье. Все жертвы — девушки. Марьян Касси нашли у статуи святой Батильды. Анабель Буржуа лежала у ног статуи Берты Бургундской, а Люси Жако убийца привязал к статуе королевы Матильды Фландрской. У всех у них в крови обнаружили сильные дозы алкоголя, но погибли они от удара ножом в грудь. У всех на руках были бордовые перчатки.
Ленуар вздохнул и поднял за волосы голову новой жертвы.
— О Господи Иисусе! — воскликнул Турно.
В висках у Ленуара громко застучало. У новой жертвы глаза не были закрыты. На месте глаз зияли черные дыры, выколотые ножом. Но не это больше всего удивило сыщика. Чтобы окончательно убедиться, что не ошибся, он провел пальцем по подбородку жертвы. Нет, все правильно! Палец потерся о подбородок, как о наждачную бумагу. Перед ними сидела точно не «актерка». Скорее это был актер.
Пока ждали фотографа, Ленуар еще раз осмотрел тело. Судя по дюжему росту, пареньку было под двадцать лет. Ростом он вымахал почти с Турно. Однако по неуверенной россыпи волосков над верхней губой вместо усов можно было предположить, что жертва еще не вышла из пубертатного периода. Кожу на абсолютно белых плечах покрывали веснушки. Если паренек и любил одеваться в женские платья, то точно не носил их на солнце: грудь отливала голубовато-белым. Руки с длинными пальцами, кажется, не знали тяжелого труда. На большом пальце левой руки Ленуар заметил белое пятно. Нет, это не мел. Нужно будет попросить Шуано, его судебного медицинского эксперта, сделать анализ.
Ногти чистые. Ленуар нагнулся и понюхал. От них несло чем-то странным. Жавелевой водой? Он отмывал свои руки с хлоркой или мыл полы в ближайшем ресторане?
Люксембургский сад основала Мария Медичи. Он раскинулся перед дворцом в самом центре Парижа, на левом берегу Сены. Со всех сторон его обступали дома состоятельных рантье и лучшие учебные заведения города. Студенты из Сорбонны и Горной школы регулярно собирались здесь для подготовки к экзаменам и чтобы забыть о них на время в тени деревьев. Студенты сбивались в стайки, садились по кругу на стулья или опускались прямо на газон, складывая в центре свои шляпы, сумки, книги и трости. До сегодняшнего дня Ленуар искал убийцу именно среди студентов. Но все его попытки найти преступника тонули в длинных списках курсистов, учеников и их приятелей.
В одном Ленуар был уверен: убийца девушек — силач. Только такой был бы способен заколоть одним мощным ударом и положить тело под той или иной статуей в Люксембургском саду.
Все предыдущие трупы были найдены у статуй французских королев. Может, убийца учился на историка? Ленуар вздохнул. Историков нескольких курсов они уже проверили. А самое главное — каждую ночь у каждого из запертых ворот сада уже месяц дежурили жандармы! Как же убийца попадал сюда и оставался незамеченным? Люди начали говорить, что девушек убивает «Белый охотник» из-за того, что они изменяли своим мужьям.
Говорили, что он соблазняет неверных, потом заманивает их в сад и убивает. Все мамочки Люксембургского сада и вся клика нянек, воспитательниц и гувернанток живо обсуждали убийства. Некоторые отказывались гулять с детьми по саду, а другие, наоборот, мечтали о том, как их соблазнят.
Однако Ленуар знал, что все это пустые слухи. Девушки никому не изменяли, потому что вторая и третья были не замужем! А муж первой уже успел умереть. Она поэтому и училась на медицинских курсах, чтобы лечить больных. Вторая жертва — только готовилась к браку, а третья играла в театре «Одеон». «Актерка», как сказал Турно.
Даже если это был маньяк, убивающий девушек, то почему на этот раз он убил юношу? По ошибке? Только потому, что парень был одет в женское платье?
Ленуар еще раз посмотрел на убитого. Во всем его виде сквозило что-то нелепое. Но что? Бордовые перчатки в сочетании с белоснежным платьем? Такие фасоны Ленуару уже доводилось видеть. Как ему доводилось видеть и мужчин, которые любили переодеваться в дамские наряды. Вот только… Тут Ленуар понял, что не давало ему покоя. Обычно такие юноши полностью перевоплощались в дам. Как профессиональные актеры. Они подводили глаза, носили украшения, аккуратно застегивали платья и корсеты. А здесь складывалось впечатление, что юноша одевался наспех. Корсет был зашнурован криво, несколько пуговиц на платье оторвались, а волосы были не уложены. Ну какая дама в Париже позволит себе выйти простоволосой в Люксембургский сад? И на бездомного или распущенного юношу парень тоже не походил. Тогда зачем весь этот бал-маскарад?
Тем временем над садом взошло солнце. Тело унесли на носилках, а основание пьедестала святой Женевьевы уже оттирали от грязи затоптавших его жандармских сапог. Ленуар снова посмотрел на статую: странно, но нигде не было пятен крови. Если бы жертву закололи здесь, то на пьедестале или на траве, листьях остались бы следы крови, как это было с другими жертвами. Однако на этот раз все по-другому. Платье — в крови, а вокруг только грязь. Значит, жертву убили не здесь?
— Дрянь сегодня какая-то, а не день! — подытожил ход мыслей Ленуара Турно.
Туман рассеялся, и в Люксембургский сад ручейками с разных сторон потекли люди: мамочки, няни, люди, которые со всей серьезностью относились к своему утреннему моциону и ценили свежий ветер в центре каменного Парижа.
Неподалеку от статуи что-то сверкнуло в желтых листьях. Ленуар наклонился и поднял ключ. На нем запеклась капелька крови. Сыщик завернул ключ и опустил его в карман.
До получения фотографического снимка придется ждать еще целый день. Кто же ты, любитель перевоплощений? Ленуар вытащил из кармана записную книжку и зарисовал по памяти исковерканное лезвием ножа лицо. Сыщик не причислял себя к художникам, но он прекрасно владел искусством карикатуры, которая неизменно выхватывала главные, самые яркие черты человека. Врожденные черты и приобретенные, нарисованные жизнью. У любителей посмеяться постепенно складывались складочки кожи в мелкие морщинки вокруг рта и глаз. У угрюмых кончики рта опускались. У одиноких глаза наполнились пустотой. Такие люди постепенно таяли, с каждым днем все меньше стараясь делать вид, что они живут.
Вот только у убитого глаз не было. Что же скрывал его взгляд? Чем он помешал убийце?
Сыщик нарисовал крепкий подбородок и длинный нос с горбинкой, почти невидимые на солнце, но все равно густые брови, светлые волосы, впалые щеки, родинку на виске… и наметил черные дыры вместо глаз. Получилось жутко, но пока это все, что у него было.
Как и в предыдущие три раза, Ленуар сначала обошел все постройки Люксембургского сада: у решетчатых ворот стояла охрана, и жандармы ничего в эту ночь не заметили, а двери в сенат и Люксембургский музей-оранжерею обычно закрывали на ключ. Значит, убийца мог проникнуть в сад только через эти здания. В сенате от Ленуара и его рисунка только шарахались. Сторож сказал, что у него недавно умерла собака и он от горя уже которую ночь не спит. Мимо него никто не проходил. А вот директор музея сначала вытаращил глаза на рисунок Ленуара, а потом тяжело вздохнул:
— Господин полицейский, кажется, я знаю, кто это… Это наш билетер Николя. Николя Сорель. Он сегодня утром не пришел на работу. Я велел послать за ним, он живет неподалеку, но дома его тоже не оказалось.
— Вы уверены? — спросил Ленуар. Все-таки его зарисовка по памяти была экспрессивна, но точно опознать человека без глаз?
— У Николя вот здесь, видите, на виске, родимое пятно, — сказал директор, показывая толстым пальцем сыщику на портрет, словно этот портрет рисовал не Ленуар, а кто-то другой. — Он всегда очень пунктуален. Николя работает у нас билетером уже два года. И ни разу за это время он не опаздывал и не отсутствовал без предварительной договоренности. Наоборот, он приходил всегда пораньше, и я доплачивал ему за уборку. Он мыл по утрам у нас полы. Каждый день в этом осеннем сезоне в музее толпы посетителей. Вы же знаете: новая выставка пользуется большой популярностью, выставляем картины герцога Люксембургского. Бедный мальчик…
— Скажите, сохранилась ли у вас личная анкета билетера?
— Конечно! Но там у Николя ничего особенного не написано. Он сирота, только его фотопортрет и адрес.
— Это как раз то, что мне нужно!
Через пять минут Ленуар открыл бумажную папку, в которой хранились все анкеты работников музея, и по алфавиту нашел листик билетера. С фотографии на него смотрел совсем еще молодой человек, и уверенный взгляд больших светлых глаз действительно мог смутить не одну миловидную студентку Сорбонны. Глаза Сореля выдавали в нем взрослого не по годам человека, которому с детства приходилось искать себе приличный ночлег и работу, чтобы не умереть с голоду.
В анкете было написано: «Николя Сорель. 18 лет. Сирота. Принят на работу билетером. Проживает на улице Феру́. Характер норовистый, но воспитание получено в монастыре кармелиток, знает, как держать себя с благородными людьми. Рекомендован Босье». И чуть ниже: «Со второго года работает по утрам полотером. Можно положиться. Чист на руку. Никогда не воровал. Всегда пунктуален и вежлив. Одевается опрятно, гигиенист».
— Кто такой Босье? — спросил Ленуар у директора музея.
— Это был наш самый старый смотритель. Он умер в прошлом году. Они с Николя были соседями, так и познакомились. Николя относился к нему всегда с большим почтением. Босье Николя всему и научил: как к посетителям обращаться, как следить за чистотой белья и обуви, как вести себя с дамами, если им нужна помощь или план музея.
— А почему вы пометили, что характер у Сореля был «норовистый»? Это не сочетается с остальным описанием вашего билетера.
— Так он еще отроком был. Сами знаете, как у них может настроение-то меняться, — ответил директор музея. — Однако Николя умел себя обуздать. Его характер и сила — вы же видели, какого он большого роста, — нам позволяли сэкономить на втором стороже. Ежели кто хватил лишку в саду, ну, выпил вина, или его разнесло от жары, то Николя никогда такого посетителя не пускал. Одного вида Николя было достаточно, чтобы отвадить нарушителей порядка. Где я теперь такого найду?..
— А волосы вы ему за этим же разрешили отрастить? Чтобы создать образ, так сказать, парижского Геракла?
— У нас ведь художественный музей. Николя всегда носил длинные волосы. Говорил, что даже не помнил себя с короткими. Но он следил за волосами. Мыл их не меньше двух раз в месяц, а иногда и чаще. Босье ему еще свою кельнскую воду давал, чтобы от парня пахло не улицей, а цветами. У нас же здесь сад, мы продаем мечту.
— А о чем мечтал сам Николя? Известно ли вам что-нибудь о его успехах на личном фронте?
Здесь директор замешкался:
— Если тот человек, которого вы сегодня нашли утром, — действительно Николя… В общем, мне известно, что его нашли в женском платье. Это очень странно. Николя всегда пользовался большим успехом у студенток и посетительниц. Он никогда себе не позволял лишнего, хотя я сам часто его видел после работы в дамской компании. Он был еще молод, часто влюблялся… Я даже не могу представить его в женском платье! Это так на него не похоже! Здесь мне нечего сказать. Я думаю, что это какая-то грязная шутка. Если хотите, вы можете спросить у всех моих работников: у Николя была безупречная репутация.
Тут в кабинет директора ворвался Турно.
— Кажется, нам повезло, господин Ленуар! — Со лба жандарма стекали капли пота. — Мы нашли убийцу! Вот, полюбуйтесь! Нашли его сегодня утром в деревянном павильоне, том, что у спортивных площадок. Прятался он там! Но теперь не уйдешь от нас, кровопускатель! — грозно прогремел Турно.
Перед ним с изрядно помятым лицом стоял испуганный господин с перебинтованной голенью.
— Видите? Еще и в пижаме до сих пор ходит, паразит! — снова раздался голос Турно. Жандарм одновременно радовался и негодовал.
— Я даже не знаю, в чем точно меня обвиняют! — пролепетал незнакомец и показал головой на свои связанные руки. — Я офицер Национальной гвардии! Не смейте со мной так обращаться!
— Как вас зовут и что вы делали в раздевалке в спортивном костюме игрока в же-де-пом?
— Что? — не понял вопроса Турно.
— Это не пижама, это экипировка игрока в лаун-теннис, разве вы никогда не следите за спортивными турнирами в Люксембургском саду? — ответил вопросом на вопрос Ленуар. — Здесь несколько площадок: люди играют в теннис, в лаун-теннис, крокет и петанк. Так вот, этот господин, которого вы привели ко мне, — судя по его костюму, — член клуба же-де-пом.
— Освободите мне руки, — потребовал арестант.
— Но уж нет! — прокричал в сердцах Турно. — У этого господина руки в крови, кем бы он ни был! Что он здесь ночью-то делал? В лаун-теннис играл?
— Да, расскажите нам, пожалуйста, господин…
— Господин Бремер. Ив Бремер.
— Так вот, господин Бремер, — продолжил Ленуар. — Сегодня ночью в Люксембургском саду одним сильным ударом убили музейного билетера. Вы спортсмен, у вас сильные руки, вы провели ночь в раздевалке сада и вышли из своего укрытия только утром. Что скажете? От вашего ответа зависит, развяжем мы вам руки или нет и накинем ли потом на шею новую петлю или нет.
— Я не знаю ни о каком убийстве!
— Правда?
— Ну… — Ив Бремер опустился на скамейку сада и уставился перед собой. — Что ж, ладно… Я услышал об убийстве сегодня утром и испугался, что меня обнаружат и примут за преступника.
— Так ты и есть преступник! Трех невинных женщин убил, а сегодня еще и…
Но Ленуар тут же остановил Турно жестом. Если жандарм выложит все карты перед подозреваемым, то как потом понять, блефует ли тот или говорит правду?
— Разве сегодня убили не еще одну девушку? — растерянно спросил Бремер.
— Рассказывайте, черт вас подери!
— Я… Я вчера целый день тренировался. Вчера к нам приходил Морис Мишель. Он уже несколько лет чемпион Франции в нашем спорте. Как я мог пропустить такой день? Вот только мне уже далеко не двадцать, хотя что уж тут жаловаться? В же-де-пом возраст не помеха. Молодые берут скоростью, зрелые — хитростью. Я, например, знаю одного игрока, ему далеко за пятьдесят, а он до сих пор всех обыгрывает.
— Что он все про свой теннис бормочет? — не выдержал Турно. — Тебя господин Ленуар спросил по делу, так ты и отвечай по делу!
— В общем, я так вчера набегался, что ногу подвернул. Думал сначала, что сломал. А кому я со сломанной-то ногой нужен? Запаниковал. Мои приятели помогли шину наложить и уговорили отдохнуть. Вот я и прилег в раздевалке. Когда проснулся ночью, понял, что меня там ночной сторож запер. А свой ключ я потерял. Куда я мог, по-вашему, уйти? А утром слышу, как тот же сторож с жандармами убийство обсуждают, так я еще больше испугался. Говорят, что там много крови было. Но у меня на руках не чужая кровь! Моя собственная, я падал несколько раз вчера, все руки себе исцарапал.
Бремер вытянул руки ладонями вверх и показал их сыщику и жандарму, а затем повернул их обратной стороной:
— Видите: если бы я кого-то убил одним сильным ударом, то у меня были бы разбиты или покалечены косточки на пальцах с внешней стороны, а не внутренней, правильно? Да и как я с разбитой ногой гнался бы за кем-то по саду? Вы хоть понимаете, что я просто не мог никого убить? Тем более женщину!
Ленуар покачал головой, проверяя, подходит ли найденный им ключ к раздевалке. Нет, он был слишком большим.
Бремер говорил убедительно. И его приятели по тренировкам это скоро смогут подтвердить. Но пока было рано сбрасывать его со счетов. Шину можно наложить и на здоровую ногу, а ладони стереть — не только падая на землю. Другое дело…
— А почему вы все-таки решили, что убита женщина, а не мужчина? — спросил он у Бремера.
— Вы же сами сказали, что в саду убивали женщин! Об этих убийствах писали во всех газетах.
— Сегодня убили мужчину.
— Не может быть! — выдохнул Бремер.
— Почему не может быть?
— Потому что этой ночью я слышал женский крик…
Весь вечер Ленуар опрашивал работников музея и охрану Люксембургского сада, но больше никто не слышал никаких криков и уж тем более не видел у входов в сад никаких женщин. Может, спортсмен лжет? В любом случае было ясно, что кричал не убитый Сорель: куратор выставки сказал, что у Сореля был не по годам низкий голос, что все вздрагивали каждый раз, когда билетер открывал двери музея и гремел свое: «Добро пожаловать в Люксембургский музей!»
Около девяти вечера всех пришлось отпустить по домам. В голове роились тревожные мысли, — Ленуару точно не помешало бы выспаться, но неопределенность, с которой он столкнулся, не давала ему покоя. Он вышел из музея и попросил провести следующую ночь в саду.
В полночь сад залил лунный свет, мягко подсвечивая античные вазы, лестницы и каменные балюстрады. Затем сад снова погрузился в сонный туман, позволяя высоким деревьям слиться с темнотой ночи. Пахло мертвой листвой. Под утро начал накрапывать дождь. Глаза сыщика слипались, и вскоре он точно уже не мог сказать, спал он или бодрствовал.
Однако утром его разбудил крик. Ленуар весь напрягся, прислушиваясь, не показалось ли ему. Нет, кричали со стороны бульвара Сен-Мишель. Это был не женский крик, нет! Кто-то очень четко проорал три раза у восточного входа. Сыщик бросился в ту сторону. Он никак не мог поверить своим ушам, но факт оставался очевидным: голос не просто кричал, он орал петухом.
У восточного входа Ленуар действительно заметил возню. Жандармы волочили к нему низенького улыбающегося человечка. Тот не сопротивлялся. То, что сыщик издалека принял за платье, вблизи оказалось разноцветным пончо.
— Отпустите меня! Где в конституции Французской республики написано, что ее гражданам запрещается по утрам кукарекать? — смеялся задержанный. Говорил он с испанским акцентом.
— Но вы не гражданин Франции, мсье! Что вы делаете в пять часов утра у Люксембургского сада? — спросил Ленуар. — Петухом кричите? И часто вы здесь нарушаете общественный порядок?
— Какой порядок? Здесь уже какую ночь убивают невинных девушек, а вчера убили моего друга!
— Вашего друга? Он тоже приходил сюда петухом кричать? Да держите же его, чтобы он стоял смирно! — добавил Ленуар жандармам.
— Слушайте, я художник! Приехал сюда из Страны басков, а у нас в горах по утрам петухи кричат. Их крик был моим творческим ритуалом. Ничего в этом страшного нет. В Париже мне соседи запретили держать петухов. А у меня творческий кризис: если здесь нет петухов, то я сам встаю в тяжелые моменты моей жизни и иду кричать. Это называется не «нарушение» порядка, а «восстановление» порядка! Восстановление порядка в моей голове! Отпустите же, я ничего плохого никому не сделал!
Если бы Ленуар никогда не имел дела с художниками, если бы его лучший друг не был художником, то он бы точно подумал, что говорит с сумасшедшим. Но краска в волосах художника, весь его вид выдавали в нем творческую натуру. Сыщик посмотрел на часы: они показывали двадцать минут шестого.
— Пойдемте к вам домой! — скомандовал он.
— Что? — не понял испанец.
— Ведите нас в вашу мастерскую. Посмотрим, что вы за художник.
— Но… Но ко мне к шести утра придут натурщицы… Я буду работать! Петушиный крик запускает во мне творческий процесс, мне сразу нужно работать, иначе ничего не получится!
— До утра еще есть время.
Игнасио Вело́с проживал на улице Сен-Жак, рядом с Сорбонной, на последнем этаже. Его просторная мастерская удивила Ленуара: обычно парижские художники довольствовались малым, а у Велоса диваны были обиты благородными тканями, и печь в центре гостиной художника блестела новизной. Везде вокруг расставлены горшки с разными растениями.
— Для меня важен комфорт моделей: если натурщица замерзла, она не будет стоять в нужной мне позе часами, сами понимаете, — прокомментировал хозяин квартиры и добавил с горящими глазами: — Так я могу считать себя свободным человеком или вы хотите поместить меня под домашний арест? Я буду только рад! Хотите, я даже заплачу вам, если вы приставите ко мне охрану!
— Вы боитесь, что вам выколют глаза, как Сорелю? — спросил Ленуар. — Вы назвали его другом, вчера вы тоже ночью ходили в Люксембургский сад?
— Я не боюсь людей, мсье сыщик, я боюсь своих внутренних демонов! Мне заказали новую картину, и если я ее не закончу через месяц, то мой заказчик сочтет меня шарлатаном. А вот если я окажусь под домашним арестом, то буду сидеть в мастерской и писать!
Все стены Велоса были заставлены холстами в несколько рядов, однако стены были девственно пустыми. Велос проследил за взглядом Ленуара и сказал:
— Мне нужен свет, а когда в мастерскую приходят заказчики, то я предпочитаю показывать им свои картины по одной. Демонстрировать все сразу — это плохой тон. Каждая картина тогда моментально теряет в цене…
— Так что же вас связывало с Николя Сорелем? — спросил Ленуар.
— Ах, всякие мелкие поручения. Он бегал для меня за пигментами, натягивал и грунтовал холсты… Вы же видели, какие у него ручищи? Николя был настоящим Голиафом!
Значит, вот почему у убитого на пальцах были белые пятна. Если он помогал художникам грунтовать холсты, то запачкать руки о грунтовку — его повседневная рутина.
— И часто он у вас бывал? Как вы его нашли?
— Это не я его нашел, нас свела судьба. Год назад в музее проходила моя выставка, там мы и познакомились. Я заметил, с каким огнем на паренька косились девушки. Он тоже посматривал по сторонам, но ничего не делал. А из таких талантов нужно уметь делать деньги, правда? Вот я и попросил его стать моим агентом по поиску красивых натурщиц. Одно дело, когда я, с моим акцентом, с моей страстью, начну приставать к курсисткам, а другое дело — когда к ним подойдет опрятный молодой человек, который работает билетером в музее. Сорель быстро смекнул, что тут можно разжиться: я всегда был с ним щедр. Он приводил мне девушек — красивых, ухоженных, умеющих держаться. Благодаря ему я стал писать и продавать гораздо больше. А теперь его нет. Вот я и пошел кукарекать, чтобы хоть как-то вернуть себе вдохновение.
— Скажите, а Сорель только на вас работал или он так помогал нескольким художникам? — спросил Ленуар.
— О других он мне никогда не говорил, — тихо ответил Велос. — Но кто же вам скажет наверняка? Парень был не промах. У него был особый взгляд на женщин.
И за это, возможно, ему и выкололи глаза…
Тут в дверь постучались. В гостиную вошла девушка. Вид у нее был растерянным. Карие глаза, черная шаль, какие любят носить учительницы в государственных школах, аккуратно уложенные волосы — все в ее образе было продумано так, чтобы складывалось впечатление, что девушка из приличного общества. Однако стоптанные туфли, синяк на руке и ярко накрашенные губы выдавали в ней опытную натурщицу.
— Ты не говорил, что будешь не один, Игнасио! Если вас будет двое, то и оплата поднимется вдвое, — проговорила она хриплым голосом. — И что внизу делают жандармы в такой ранний час?
— Это Анна-Мария! — представил ее испанец. — Само очарование, правда? Жандармы, моя прелесть, будут меня охранять. Да, вот так-с! Ты ведь слышала уже, что Сореля убили? А перед тобой — не художник, а агент парижской префектуры.
Девушка побледнела и поцеловала крестик на шее.
— Пусть земля ему будет пухом! — вслух сказала она. — Сорель был еще так молод…
— Как и вы! — сказал Ленуар. От этих слов девушка еще больше побледнела. Видимо, мысли о смерти ее пугали. — Вы хорошо знали Сореля?
— Нет, я его почти не знала. Мы однажды встретились у Игнасио, а потом еще раз в музее. Он о себе ничего не говорил, а я его ни о чем не расспрашивала. Мне платят не за разговоры, а за молчание.
На этом девушка скинула шаль и начала распускать волосы.
— Сегодня я буду с нее писать Далилу! — воскликнул испанец. — Позвольте оставить вас ненадолго: мне надо развести краски.
Ленуар ничего не ответил. Художник вышел в соседнюю комнату, и в этот момент Ленуар снова обратился к Анне-Марии:
— Кажется, Сорель знал многих натурщиц… Среди ваших знакомых…
Тут девушка обожгла сыщика взглядом и тихо заговорила:
— Мсье сыщик, я ничего о Сореле не знаю. Если у вас остались вопросы, то лучше задайте их Игнасио. Они с ним были неразлейвода. Игнасио ревновал к молодости Сореля. Может, именно он и… — Девушка осеклась: в гостиную снова вернулся Игнасио.
В комнате повисла тишина.
Когда Ленуар вышел, солнце уже начинало вставать. Он с грустью подумал, что сегодня он снова не выспится.
На улице жандармы задержали еще одну девушку.
— Натали Фогель, — представил ее Ленуару Турно. — Говорит, что живет по соседству с испанцем и просто возвращается домой. Но кто же в такую рань просто возвращается домой?
— Вы действительно обитаете в этом доме? — спросил Ленуар.
— Я здесь убираюсь, — опустила глаза девушка. — Утром прихожу и убираюсь в нескольких квартирах, в том числе и у господина Велоса.
— Отпустите девушку, — сказал сыщик. — Мы не можем задержать всех жителей квартала, правильно?
Руки девушки отпустили, и она помассировала предплечья.
— Скажите, вы часто видели здесь этого человека? Он часто появлялся у Игнасио Велоса? — Ленуар показал девушке свой набросок убитого.
Она отшатнулась:
— Да, то есть нет. Нет, мы почти не пересекались. Лицо мне знакомо… У него были страшные глаза. Он предложил мне, чтобы я попозировала у Игнасио и у какого-то другого художника, сказал, что это приличная работа, что они очень хорошо платят, но я не натурщица. Я таким промыслом заниматься не могу. Пусть я и немного зарабатываю, но хотя бы живу честно.
— А у какого еще художника Сорель предлагал вам поработать?
— Я не помню. Простите, мне нужно идти. У меня мало времени… — попятилась девушка к входной двери, и, прежде чем Ленуар успел задать ей еще один вопрос, она юркнула и скрылась во дворе дома.
Ленуар отдал несколько распоряжений и решил, что теперь настало время проверить квартиру самого Сореля. Благо адрес и разрешение на вскрытие у него лежали в кармане.
Огромный Николя Сорель жил в самом маленьком одноэтажном доме на улице Феру, в двух шагах от музея Люксембургского сада. Со всех сторон этот дом обступали высокие особняки старого Парижа. Осман оставил улицу нетронутой, и стены здесь до сих пор росли вверх под разными углами, как живые растения. Среди них дом Сореля выглядел как будка для одинокого пса. Только вот кого он сторожил?
Свет из единственного маленького окна заливал стол, который служил Николя и для писем, и для обеда. На нем росла в большом горшке аспидистра.
Ленуар осмотрелся вокруг: два шкафа, кровать и маленькая печка… Ни одной книжной полки. Только в углу большое разбитое зеркало. Странно: зачем билетеру целых два шкафа?
Ленуар открыл дверцы первого — он был почти пуст: униформа, несколько пар аккуратно сложенных носков и сорочек. Так Сорель, вероятно, одевался на работу и в свободное время.
Второй шкаф был закрыт на ключ. Ленуар проверил найденный в Люксембургском саду ключ. Он снова не подошел. Тогда сыщик вытащил из кармана складной нож и вытянул из него отмычку. Такие использовали медвежатники, но Ленуар считал, что каждый уважающий себя сыщик обязан был владеть искусством правильного взлома. Без лишнего шума он открыл шкаф и посмотрел внутрь. На улице по асфальту забарабанил дождь. Сердце Ленуара застучало быстрее.
Шкаф полностью был набит женскими платьями, шляпками, чулками, ботиночками, лентами, платками, темно-красными перчатками, разными поясами и шалями… Складывалось впечатление, что с Николя Сорелем жила его супруга или сестра, но никто о них Ленуару не рассказывал. Неужели Сорель действительно был любителем переодеваться в женские платья?
Руки сами вытащили пару нарядов, и Ленуар посмотрел на них сначала со стороны, а потом приложил к себе. Кое-что сразу бросилось ему в глаза. Отражение в зеркале подтвердило его догадку: платья предназначались не для Сореля. Сам Николя Сорель никогда бы не смог влезть в эти наряды!
Ленуар вытащил все вещи и бросил их на кровать. Он поочередно рассматривал их и сравнивал. Все они были разных размеров. Зачем Сорелю столько разных женских нарядов? Он их собирал? Продавал? Все платья были чистыми. Или Ленуару это только показалось? Нужно отдать их знакомой портнихе, чтобы она это проверила.
В самой глубине шкафа лежал блокнот. В нем крупным почерком были записаны даты, время, номера, суммы денег и имена. Имя Игнасио Велоса повторялось много раз. Кроме него часто встречалось и еще одно имя — «г. Люкс». Что это за «господин Люкс»? Мсье, обещающий светлое будущее в роскоши? Этот господин платил за натурщиц больше остальных. Ленуар проводил пальцами по страницам: даты и время, судя по всему, соответствовали художественным сеансам, а вот чему соответствовали номера, если не девушкам-натурщицам?
За окном подул сильный ветер. В сыщике проснулся полицейский азарт. Впервые за последние дни он почувствовал, что наконец-то учуял след.
К полудню Ленуар вышел из дома Сореля. На противоположной стороне улицы промелькнуло знакомое лицо.
— Господин Велос? — окликнул художника Ленуар. — Уже закончили работу над картиной?
Что делает здесь этот испанец? Он пришел к дому Сореля сразу после своего сеанса набросков.
— Мсье сыщик? Про-простите… — замешкался Велос, снимая шляпу под зонтиком. — Вы сказали, что пойдете осматривать дом Николя… Вот я и подумал, что застану вас здесь. Я хотел забрать у него горшок с аспидистрой.
— Какой горшок с аспидистрой? — удивился Ленуар, но тут же вспомнил о цветах в комнате на столе.
— Он ведь погиб, то есть Николя убили, — опустил глаза Велос. — А аспидистру он очень любил. Николя многое для меня сделал. Вот я и решил, что смогу взять этот цветок себе. Вы видели: у меня много растений. Я буду ухаживать за цветами в память о Николя.
Ленуар никак не мог понять, зачем на самом деле пришел Велос. Не за цветами же! Но он запер дверь дома на ключ и сказал:
— Прошу прощения, но пока убийца не найден, никто в дом Николя Сореля не имеет права заходить. Если вы хотите забрать цветок, то сможете это сделать чуть позже, а пока возвращайтесь к себе.
— Что ж… Мое почтение, господин полицейский! — ответил Велос и повернул назад к бульвару Сен-Мишель.
Ленуар проводил его взглядом. Игнасио Велос, который приходит в дом Сореля за цветком? Не записную ли книжку он на самом деле здесь хотел найти? Ведь Ленуар сегодня утром в мастерской испанца ни словом не обмолвился о том, что собирается обыскать дом Николя Сореля.
Ленуар прошел вперед и оказался прямо перед входом в Люксембургский музей. Все дороги ведут в Рим. Когда он зашел в кабинет директора музея и снова спросил его о Сореле, тот был чем-то озадачен.
— Мсье Ленуар, в связи с убийствами в саду наш художник хочет закрыть выставку досрочно, — развел он руками. — А между тем у меня самые крупные сборы этой осенью. Уж не знаю, может, все ценят талант художника, либо людям хочется пощекотать себе нервы, посмотрев на места убийств, но в Люксембургский сад в этом месяце народ валит толпами! У нас такой успех, а он хочет…
— Я не отниму много времени, мсье. Скажите, у Сореля не было любовницы или сестры? Он всегда жил один? — спросил Ленуар.
— Да, во всяком случае, он всегда говорил, что он сирота и проживает один. Я ходил к нему несколько раз домой: я всегда проверяю своих подопечных, слежу за их репутацией, но никогда не видел у Сореля не то что женщин, но и вообще каких-либо друзей или посетителей. Его дом всегда был домом одиночки, — ответил директор, посмотрев на часы. — Уже обед, мне нужно идти…
— А с проживанием в этом доме вы помогли Сорелю? Дом принадлежит государственной казне и управляется администрацией музея, раз он находится так близко от вас, правильно я понимаю? — продолжал Ленуар. Обычно для билетеров и смотрителей парижские музеи старались найти жилье поблизости, чтобы те не опаздывали на работу. Учитывая небольшой размер дома Сореля, Ленуар предположил, что и администрация Люксембургского музея следует тем же порядкам.
— Нет, — ответил директор. — Сорель поселился у себя в доме самостоятельно. Я предложил написать ему рекомендацию, но даже от нее он отказался. Сказал, что договорился обо всем с хозяином дома и помощь в этом вопросе ему не нужна. Мы в таких случаях выплачиваем нашим работникам небольшую компенсацию за жилье, но Николя сказал, что хозяин дома согласился поселить там его бесплатно. Я помню, что очень тогда удивился. Вокруг Люксембургского сада много рантье, и никто ничего бесплатно не делает, так что я все-таки добавлял компенсацию к жалованью Николя. Он был очень за это благодарен, но не хотел оставаться в долгу и начал мыть у нас по утрам полы. Говорил, что даром он работать не любит. Так что все устроилось как нельзя лучше. Это сейчас, когда мы остались без билетера, а теперь еще останемся и без герцога Люксембургского, я вообще не знаю, как я закончу текущий художественный сезон!
Ленуар посмотрел на директора:
— Как вы сказали? «Герцог Люксембургский»?
— Да, сейчас у нас как раз в музее его персональная выставка, но он хочет забрать свои картины раньше оговоренного срока и…
Значит, «г. Люкс» — это «герцог Люксембургский». Выходит, что Сорель работал и на этого художника. Как же Ленуар сразу не догадался!
— Можно посмотреть на его картины? — спросил сыщик.
— Да, можете это сделать после обеда…
— Это срочно. Ведите меня в залы прямо сейчас!
Через пять минут сыщик уже стоял перед выставкой портретов художника, который называл себя «герцогом Люксембургским». Все его работы были далеки от модных художественных течений. Герцог был учеником старой классической школы. Портреты он писал на темном фоне, вот только изображал не знаменитых людей, а простых девушек и женщин: учительниц, воспитательниц, кормилиц, продавщиц из больших магазинов, мидинеток, фабричных работниц, торговок рыбой и фруктами, музыкантов. Именно в этом и была его особенность как художника.
— Как на самом деле его зовут? — спросил Ленуар, переходя от картины к картине. — «Герцог Люксембургский» — это же псевдоним, правильно?
— Да, но художник не хочет раскрывать свое настоящее имя. В этом-то и секрет его успеха. Все думают, как может «герцог» писать портреты простых женщин, да еще и такие реалистичные. Да и где, как не в Люксембургском саду, выставлять портреты «герцога Люксембургского»! За этим к нам и ходят люди. За тайной, за талантом художника, за его чувственными и трогательными портретами. Я сам никогда с ним напрямую не общался. Он всегда посылал к нам своих слуг. Мне это не мешало.
Вдруг Ленуар остановился у одной из картин. Она называлась «Кормилица с книгой». На ней была изображена девушка, склонившаяся над детской книгой, — точь-в-точь первая жертва убийцы — Марьян Касси. На диване, на котором она сидела, лежали перчатки бордового цвета. Ленуар записал название картины и пошел дальше.
В следующем зале он нашел еще один портрет, где «курсистка» держала пару бордовых перчаток в руках. Не прошло и десяти минут, как Ленуар нашел и третий портрет, на котором девушка носила бордовые перчатки и напоминала третью жертву. Лицо Николя Сореля не появилось ни на одной из картин. На виске Ленуара выступила капля пота.
— Когда, вы говорите, должен прийти слуга «герцога Люксембургского» в следующий раз?
— Я назначил сегодняшнюю встречу на пять часов, — пробормотал директор музея.
Судебный эксперт Шуано устало посмотрел на своего друга:
— Его убили таким же сильным ударом в грудь. Таким же кухонным ножом. Единственное, что отличается от остальных убийств, — это отсутствие у жертвы глаз, которые неаккуратно удалили тем же самым острием ножа.
— Значит, у нас тот же модус операнди, — сел на стул рядом с трупом Ленуар.
— Подобные ранения мог нанести только очень сильный человек.
Шуано подошел к раковине и помыл руки.
— Получается, что и Сорель никак не сопротивлялся своему убийце?
— Да, его тоже изрядно напоили. С таким количеством алкоголя в крови он бы скорее забальзамировался, чем начал оказывать кому-то сопротивление.
Ленуар кивнул.
— Кажется, эта история никак меня не хочет отпускать, Шуано. Но скоро я все-таки найду, кто их убил.
— Тебе нужно выспаться, приятель! Ты сам начинаешь походить на привидение.
Ленуар опустил голову и уставился в пустоту. Шуано понял, что друг его больше не слушает.
Затем сыщик, не попрощавшись, вышел.
В архиве префектуры полиции он запросил кадастровый план шестого округа. Все ниточки вели к дому Сореля, но кому принадлежал сам дом? Втайне Ленуар надеялся, что в кадастровом плане будет четко написано, что этот дом принадлежит «герцогу Люксембургскому». Но когда он нашел имя владельца, то в кадастровой книге значилось совсем незнакомое «граф Бернар де Мезьер».
Что же это за граф, о котором Ленуар раньше никогда не слышал?
Сыщик задумчиво перелистал кадастр улицы и вдруг остановился. Сверил все еще раз. Хм, выходит, что этому же графу принадлежал на этой улице еще один дом, только на этот раз четырехэтажный. Что ж, парижские рантье часто старались приобрести дома и комнаты в одном и том же округе. Так легче вести дела и следить за порядком. Вот только Сорель ничего ему не платил. Зачем ему понадобилось бесплатно селить у себя билетера Люксембургского музея?
Слуга герцога Люксембургского принес директору музея бумаги своего хозяина. Директор посмотрел на Ленуара, без дополнительных вопросов подписал документы на возврат картин и досрочное закрытие выставки. Его руки дрожали, но указания полиции есть указания полиции.
Когда слуга герцога вышел из музея, пообещав прислать людей за картинами, за ним увязались сразу две тени: филер и сам Ленуар. Слуга шел очень осторожно, постоянно оглядываясь и останавливаясь перед витринами магазинов. Филера он явно заметил уже у церкви Сен-Сюльпис. Тогда Ленуар велел тому отпустить слугу, но сам продолжал идти по его следу. Помолившись в церкви, где было много людей, слуга направился обратно в сторону Люксембургского сада. Зачем он туда идет? Неужели он не собирается возвращаться к своему хозяину?
В саду слуга переоделся в униформу для же-де-пом и час отбивал ракеткой мяч с Бремером, которого задержали в ночь убийства. Выходит, они знакомы?
В Париже снова пошел дождь. Игроки остановились, а потом слуга переоделся и пошел в сторону дома Сореля.
Ленуар вывернул свой сюртук, чтобы не бросаться в глаза темным пятном, и продолжал следить. Слуга прошел мимо дома Сореля, потом еще одного дома, огляделся и наконец постучал в дверь четырехэтажного особняка. Ленуар провел по усам пальцами и засвистел: из-за угла выбежал его верный Турно, которому он приказал следить за домом Сореля, и они вместе кинулись вперед.
Адрес совпал. Слуга собирался войти в дом графа Бернара де Мезьера.
У входа выстроился ряд чемоданов и саквояжей. На полу валялись большие куски тканей. Мебель уже частично закрыли покрывалами от пыли. Пока жандармы закрывали за собой входную дверь, Ленуар бросился по лестнице наверх.
На втором и третьем этажах никого не было. Только на полу и на столах валялись разные бумаги, раскрытые книги и даже несколько купюр. Сыщик поднялся на четвертый этаж: там стучали чьи-то туфли. Раскрыв последнюю дверь, Ленуар очутился лицом к лицу с хозяином дома.
— Граф де Мезьер?
— Я к вашим услугам, мсье, — спокойно ответил очень высокий седовласый господин с бакенбардами. На виске у него темнело пятно, живот тяжело выпирал под жилетом, а мощные руки висели вдоль тела. Он был одет в дорожный костюм. — Только сначала объясните мне, чем я обязан вашему вторжению?
Ленуар оглянулся. Здесь находилась мастерская художника. По углам лежали холсты, вся раковина была запачкана следами красок. Кисточки валялись на полу и на подоконнике. А в углу за ширмой слышалась какая-то суета. Ленуар резко отодвинул ширму. Раздался крик. Там стояла Анна-Мария, натурщица Игнасио Велоса. Она почти застегнула платье, но теперь с негодованием и испугом смотрела то на Ленуара, то на графа де Мезьера.
— Прекратите! — поднял голос граф. — Вы сейчас все на своем пути разнесете! Уймитесь! Кажется, вы очень устали и чем-то взбудоражены. Оставьте Анну-Марию в покое, она уже закончила свою работу.
Ленуар молча посмотрел на графа и тут на стене увидел карту Европы, на которой крупно были изображены часть Франции и герцогство Люксембург. Город Мезьер находился неподалеку от границы с Люксембургом. Так вот, значит, почему граф выбрал себе такой помпезный псевдоним! На рамке карты висели бордовые перчатки.
— Вы арестованы, граф! — выдохнул Ленуар. — Или я должен вас называть герцогом Люксембургским?
Граф повернулся было к входной двери, но там ему дорогу перегородил Турно. Старик поднял руки перед собой, словно хотел одновременно защититься и успокоить своих непрошеных гостей.
— Хм, я действительно написал эти портреты и выставлял их в музее под именем герцога Люксембургского. Ну и что? Не мог же я подставить под удар репутацию невинных девушек. Если бы я выставлял картины под своим именем, то публика бы меня не приняла. Разгорелся бы скандал. Зачем все это? А так на придуманное имя на выставку в Люксембургский сад шли тысячи людей. Мои картины впервые высоко оценила публика. Какое же я преступление, по-вашему, совершил?
— Вы убили трех девушек, а также Николя Сореля. Все девушки в свое время позировали для ваших картин, а Сорель работал на вас агентом по подбору молодых натурщиц!
— Ну и что? — спокойно спросил де Мезьер. — Да, Николя работал на меня. У него среди знакомых было много девушек, он им нравился. И Сорель действительно находил для меня прекрасных моделей, как Анна-Мария или Натали. Но разве любовь к искусству делает из меня преступника? Я хорошо платил натурщицам за их труд, а Сорелю предоставил возможность жить в моем доме бесплатно. Он очень серьезно подходил к своему делу. Сорель всегда предварительно спрашивал меня, кого я хочу изобразить в следующий раз, заказывал у портных женские платья, чтобы натурщицы могли позировать мне как актрисы — уже в образе. Анна-Мария может подтвердить. Он всегда был учтивым и любезным молодым человеком.
Одевшаяся Анна-Мария вышла из-за ширмы. Ее лицо покраснело.
— Д-да… Николя всегда нас приводил сюда… вовремя, — тихо сказала она. — А граф де Мезьер никогда нас не обижал!
— Но если вы, граф, невиновны, то к чему такая спешка? Куда вы собрались ехать? И зачем послали своего слугу, чтобы забрать картины из музея? — спросил Ленуар, не двигаясь с места.
— Это уже мое дело…
— Ну уж нет! Отвечайте! — крикнул Ленуар и подошел к графу.
Несмотря на свою силу, рядом с громадной фигурой графа сыщик выглядел совсем не угрожающе. Граф помолчал, потом сел на одно из кресел и закинул ногу на ногу.
— Я хотел уехать отсюда, чтобы вы не раскрыли мое имя. Я хотел оставаться свободным.
Турно подошел к графу, чтобы насильно его поднять, но тут вмешалась Анна-Мария. Она кинулась и встала перед стариком, пытаясь его защитить:
— Не трогайте графа! Он не имеет никакого отношения к убийствам в Люксембургском саду!
— Анна-Мария, не стоит, — сказал граф и закашлялся. — Эти господа здесь, потому что уже видели мои картины. Они видели на них Марьян, Анабель и Люси и знают, что твои подруги для меня позировали. Напрашивается очевидный вывод, но я их действительно не убивал. Проверьте даты убийств. Мой секретарь подтвердит вам, что в эти дни меня не было в Париже. После каждой картины я люблю выезжать за город. Мы ездим с Ивом Бремером играть в же-де-пом. Сегодня мой верный слуга как раз встречался с ним, чтобы тот составил мне компанию и поехал в Компьень поиграть. Бремер всегда был моим другом. Спросите, в конце концов, на Северном вокзале, там подтвердят, что мы выезжали в те вечера, когда я как раз заканчивал писать портреты бедных девушек.
Ленуар внимательно слушал графа. Внутри у него медленно все опускалось.
— Вы же понимаете, что мы все равно узнаем правду? Сегодня вы будете арестованы. Почему вы писали натурщиц? Вы скрывали это от вашей супруги?
— От супруги? — всплеснул руками граф де Мезьер. — Моя супруга уже давно умерла. Пневмония. Вскоре после этого мой единственный сын тоже пропал. Тринадцать лет назад. Мне некого стесняться или бояться. Но мне хотелось защитить репутацию моих моделей. Некоторые девушки оставались здесь на ночь. Их поведение можно было интерпретировать как сомнительное. Мне не хотелось, чтобы слухи испортили им будущее.
— Граф, мы вам доверяем! — сказала Анна-Мария и добавила, обращаясь к Ленуару: — Он никогда нас даже пальцем не трогал, просто предлагал остаться, чтобы не возвращаться домой на ночь глядя.
Ленуар тяжело дышал.
— Но почему вы писали на всех картинах бордовые перчатки?
— Бордовые перчатки? Ах, вот что вас смутило… Эти перчатки — единственное, что осталось от моей супруги. Она любила бордовый цвет и при любом случае надевала перчатки именно этого цвета.
Ленуар лежал на кровати и смотрел на тени на потолке. На улице снова лил дождь, но сыщику не спалось.
В чемоданах графа были только его личные вещи и несколько картин. Никаких записок, никаких документов, никаких фотографий, которые могли бы пролить свет на дело об убийствах.
Секретарь и слуги подтвердили алиби графа. На вокзале также нашлись свидетели его регулярных поездок в Компьень. Наконец, даже в Компьене кучер вспомнил даты, когда хозяин приезжал со своим другом-«спортсменом» играть в же-де-пом.
Ленуару хотелось вырваться из этого замкнутого круга, но он никак не мог ухватиться за нужную ниточку. Если убийца — это не «герцог Люксембургский», то кто?
Ясно было, что Игнасио Велос в тот день пришел не за цветком. Он мог просто сделать вид, что ему нужно было зайти в дом к Сорелю. На самом деле он мог направляться к графу де Мезьеру, чтобы предупредить его об опасности, что и заставило графа собираться в очередную поездку и ходатайствовать о закрытии своей выставки. Это объяснило бы реакцию графа. Впрочем, граф в дни убийств играл в Компьене в же-де-пом.
Или все же испанец охотился за записной книжкой Сореля?
Ленуар встал, зажег лампу и еще раз внимательно начал листать страницы записи билетера. На этот раз он решил сверить все номера. Их всего было пять. В дни убийств повторялись одни и те же номера. Выходило, что имена трех убитых девушек соответствовали номеру 1, 2 и 3. Тогда кому же соответствовали два других номера? Ленуар посмотрел на дату сеанса позирования Анны-Марии в утро, когда испанец кричал петухом у сада. Там стоял номер 4. Хорошо, тогда кто же пятый? Сам Сорель? Но не будет же он отмечать самого себя номером! И потом Сорель не позировал художникам… Рядом с датами убийств стояли крестики, причем эти крестики были выведены теми же чернилами, что и номера девушек-натурщиц.
Ленуар задумался. Анна-Мария… Она сказала днем про графа, что «он не имеет никакого отношения к убийствам в Люксембургском саду». В тот момент Ленуару показалось, что она просто хотела защитить графа де Мезьера. Но что, если… Что, если у нее вырвались эти слова, потому что она наверняка знала, что старик ни при чем? Что, если Анна-Мария знала, кто убийца?.. Что, если…
Рано утром Габриэль Ленуар отправился в архивы парижской префектуры полиции и снова достал все досье на убитых девушек. Марьян Касси, Анабель Буржуа и Люси Жако… Касси — итальянская фамилия ее мужа, который давно умер, а ее девичья фамилия была Фогель. Фогель… Где-то он уже недавно слышал эту фамилию… Точно! В доме Игнасио Велоса! Та девушка представилась «Натали Фогель». Значит, это была сестра убитой натурщицы. И она была знакома с Анной-Марией.
На допросе граф де Мезьер также свидетельствовал, что писал портрет некоей «Натали». Выходит, девушка его обманула, когда сказала, что никогда не работала моделью для художников… Как же он просмотрел такую важную деталь!
Когда Габриэль Ленуар вышел из кабинета, он отправился в Люксембургский музей и проверил найденный в саду ключ, а потом отдал распоряжение на два дополнительных ареста.
— Вы нашли убийцу? — спросил его верный Турно.
— Не убийцу, а убийц, мой друг, — ответил Ленуар. — Девушек убивал Николя Сорель. Он сам приводил их к художникам, сам подбирал для них платья, сам видел картины графа де Мезьера с этими проклятыми бордовыми перчатками. Что-то в нем надломилось. Он спаивал девушек, убивал и переносил тела в сад через музей. Теперь понятно, зачем ему был нужен ключ и почему жандармы никого не замечали у ворот. Для такой работы требовалась сила — а силы у Сореля хватало.
— Нет, не может быть! Но тогда кто убил самого Сореля?
— Его убили оставшиеся в живых натурщицы. Так они решили отомстить за своих близких. И их было двое! Именно поэтому мы все время подозревали мужчин, а не женщин! Они убили Сореля и переодели его в женское платье, чтобы убийство выглядело так же, как и предыдущие. Они вдвоем отнесли тело Сореля в Люксембургский сад на носилках, прошли через тот же музей и использовали тот же ключ! Именно поэтому в какой-то момент наш запертый в раздевалке спортсмен услышал в ночь убийства крик. Только это был не петушиный крик, а женский крик.
— Хм, но Анна-Мария — красивая девушка, она не могла никого убить… — грустно сказал Турно, качая головой.
— Да… — зажмурился Ленуар. — Я вот только не пойму, почему Сорель начал убивать натурщиц только тогда, когда стал работать на графа де Мезьера? Честно говоря, пока у меня есть только одно объяснение, Турно. Николя Сорель был сыном графа. Сыном, который пропал без вести тринадцать лет назад в Люксембургском саду. За эти годы отец и сын забыли друг о друге: Николя воспитывали в монастыре, он вырос и превратился в «Геракла», а старик помнил только своего маленького мальчика, так и не узнав, что на него работает его собственный сын. У графа такая же родинка на виске, как и у Сореля…
На следующий день Анна-Мария и Натали были задержаны на вокзале Сен-Лазар, откуда они собирались уехать в Бовиль, к матери Натали Фогель.
Тринадцать лет назад, Люксембургский сад
Она привела меня к себе и велела подождать. Она сказала, что должна успокоить свое сердце, что любит моего отца и теперь, когда моя мама умрет, она станет его женой. Она показала на свои длинные руки. На них были надеты бордовые перчатки.
— Такие же носила твоя мама, но теперь я буду твоей мамой, Николя. Не плачь, все будет хорошо! Поправь платьице, не плачь!
После этого она налила себе целый стакан вина из бутылки, на которой было написано «Абсент». Мама научила меня читать, и я был рад, что на этот раз у меня получилось разобрать новое слово. Эта мадемуазель… Зачем она меня привела к себе? Я боюсь ее. Почему она говорит о моей маме? Почему она сказала, что папа женится теперь на ней? Я этого не хочу!
— Отведите меня к моей няне! — сказал я и заплакал. Плакать я при ней не хотел, но слезы все равно потекли из глаз. Как мне было жаль, что я ослушался няню в саду. — Отведите меня в Люксембургский сад! Обратно!
Мадемуазель развеселилась и налила себе еще.
— Всему свое время, мой мальчик! Разве тебе не хочется иметь маму помоложе? Смотри, как я умею танцевать! Я делаю это точно лучше твоей мамы. Твоя мама только и делает, что лежит и кашляет. Она скоро умрет.
Я ревел и никак не мог остановиться.
Так прошло много времени. Но ночью мадемуазель встала и повела меня обратно в Люксембургский сад.
— Несносный ты мальчишка! Нет, я не хочу быть твоей мамой! Зачем ты так кричишь? — шипела она на меня.
Когда мы пришли в Люксембургский сад, было уже темно.
— Ну что, хочешь поиграть с корабликами? — спросила она. — Давай успокойся! Поиграй с корабликами.
— У вас развязаны шнурки на туфлях, — сказал я.
— Ах да, какая нелепица! Так завяжи их мне, не ходить же мне так весь вечер! — рассмеялась она и села на бордюр пруда.
Я сел и завязал ей шнурки на туфлях. В глазах до сих пор были слезы. Но я перекинул один шнурок на другой, потом сделал петельку, потом завязал шнурки. Она качалась.
— Твоя мама — настоящая дрянь! — прошептала она.
— Нет, моя мама хорошая! — закричал я и толкнул ее в пруд.
Мадемуазель качнулась и упала. В пруду было неглубоко, но она упала и никак не могла встать. Она била руками по воде, а потом затихла. Я был рад, потому что она больше не ругала маму. Она больше не встала из пруда. Наверное, потому, что я завязал ей шнурки на обеих туфлях в один узелочек. Хорошо, что папа научил меня крепко завязывать шнурки.
