Бит
Когда я приходил к Филу в последний раз, он сидел у себя в комнате и играл на разбитом пианино. Я долго стоял в дверях и молчал.
– Как красиво, – сказал я, когда Фил перестал играть. – Это Моцарт?
– Не, бро, – ответил Фил. – Это Афекс Твин.
Фил живет в красивом, но грязном, старом и обшарпанном доме в центре города. В доме водятся клопы и тараканы, поэтому жильцы называют его Клоповником. Комнаты в Клоповнике сдают за копейки, в них устроили что-то вроде коммуны. Фил платит за свою комнату в месяц тысяч пять, не больше. У него десять соседей на этаже. Каждый день Фил находится в атмосфере, полной отщепенцев и чудил, – то есть людей, похожих на него.
По дому он ходит в давно не стиранной одежде. Когда я спросил его, почему он не постирает ее, Фил ответил: а зачем? Насколько мне известно, единственное блюдо, которые он ест каждый день – это вареный рис с консервированным тунцом. Ест он его только на обед. Фил не ужинает и не завтракает. В его комнатке даже нет двери. Фил просто отгораживается от остальных занавеской, когда ему требуется уединение. Но не думаю, что он делает это часто. Разве что когда дрочит.
– Обожаю дрочить, – сказал мне он однажды. – Если и есть на Земле что-то дарованное нам свыше, то это оно.
Другая вещь, данная нам свыше, с точки зрения Фила, – это трава. Порой я ему завидую. Я сам не могу курить, тело не переносит, сразу начинается паника. А вот Фил постоянно дует, у него в комнате всегда накумарено.
Однажды я был на его концерте. Это был единственный раз, когда Фил давал концерт. Пришли всего четыре человека: двое подростков, мужик в ковбойской шляпе и пожилой гардеробщик с синдромом Дауна. Я думал, Фил расстроится и не станет выступать. Но он очень обрадовался. Спрыгнул со сцены и танцевал вместе с ними. А я сидел на сцене и наблюдал, как пятеро странных людей прыгают в полутемном помещении под странную музыку.
Фил кладет пальцы на клавиши и снова играет что-то нежное. Кажется, он уже играл эту мелодию раньше, когда мы с ним только познакомились. Какой-то французский композитор по имени Сати. «Пацан врубался в то, как делать печаль» – вот что о нем сказал Фил. Другая фраза Фила, которую я почему-то запомнил, звучала так: «Границы звука до сих пор не определены».
Впрочем, возможно, это и не Сати. Ведь я знаю: Фил не так прост. Наверняка это опять Афекс Твин.
– Это опять Афекс Твин, Фил?
– Не, бро. Это Эрик Сати.
Я познакомился с Филом в рюмочной. Слонялся по улице и зашел от скуки. Долго не мог решиться, что взять – пиво или настойки. Настойки вкуснее, но пиво пьется дольше. Тогда Фил, сидевший недалеко и наблюдавший за мной, вытащил из кармана кучу мелочи и заказал сет настоек. Он протянул мне рюмку и сказал:
– За знакомство, бро.
Я знаю: если дают, нельзя отказываться. Фил хотел приступить сразу ко второй, но я остановил его. Я тоже купил сет настоек и протянул одну Филу. Думаю, в этот момент мы стали друзьями.
Потом, когда мы оба уже были в хлам пьяные, Фил сказал:
– Бро, заходи в гости?
Я пришел к нему в Клоповник, и он играл Сати на своем разбитом пианино. Вот так я и познакомился с Филом.
Уже сто лет Фил пишет альбом. У него на стене мелом написаны названия будущих треков. Фил говорит, что когда просыпается, первым делом смотрит на них.
– Когда альбом, Фил?
– Когда-нибудь, бро.
У «когда-нибудь» нет срока. Насколько мне известно, Фил еще даже ничего не записал. Он только придумывает и придумывает. Говорит, что пойдет на студию, когда закончит придумывать, и все запишет за один день. Я как-то спросил его, где он хранит свои ноты.
– Какие ноты, бро? – ответил он. – Не знаю никаких нот, да и на хер они не нужны.
Сати он тоже играет без нот. Посмотрел в интернете, как играть, и запомнил.
Соседи Фила – все ребята непростые, как и он сам. Двое парней из киноколледжа, преподаватель китайского языка, татуировщица, отчисленный из института философ, бородатый археолог и парочка художниц, которым родители присылают деньги и продукты. Преподаватель китайского живет с татуировщицей в комнате, и кажется, они спят. Парни из киноколледжа тоже живут вместе и тоже спят. Друг с другом, громко и часто. Фил говорит, что у них любовь. Философ пару раз в неделю водит к себе женщин, каждый раз новых. Короче, не трахаются только Фил и археолог. Про художниц не берусь судить – что у них в голове, одному богу известно.
– Фил, тебе еще не надоело жить с этой кучей народу?
– А что, зовешь меня к себе?
– Ты же знаешь, я теперь живу с девчонкой.
– Это которая твоя подруга?
– Да. Мы делим комнату.
– Уже переспали?
– Нет, Фил, мы спим на разных матрасах. Мы просто друзья.
– Смотри не опоздай, бро. А то однажды навсегда останетесь просто друзьями.
Я достал сверток, который принес с собой. Пришел-то в этот раз я не просто так: у Фила день рождения. Я думал, ему приготовят сюрприз и завалят подарками. Но ничего не было, даже торта. Только студенты киноколледжа за стеной громко занимались сексом.
Фил никому не сказал, а может быть, и сам забыл. Я узнал о дне рождения случайно, когда наткнулся на открытый паспорт Фила на полу.
– А ведь у тебя скоро день рождения, – сказал я, подняв паспорт с пола.
– Серьезно? – удивился Фил. – Точно, бро.
Но спустя неделю он уже забыл об этом. А я не забыл.
Я достал сверток и протянул ему.
– Это что, бро? – спросил Фил, отрываясь от пианино.
– Подарок.
– Ну даешь. Там какой-нибудь нормальный стафчик?
– Гораздо лучше. Тебе понравится.
Вообще я долго думал, что подарить. Честнее, наверно, было и правда купить Филу травы. Но я не хотел этого делать из принципа. Да и не разбираюсь я в траве, мне же ее нельзя. Так что я решил купить Филу колонку, которая сама переключает музыку. У него такой нет, я знал это. Колонка дорого стоила, но у меня как раз были деньги, и я нашел подходящую со скидкой.
Фил развернул упаковку.
– Это что такое, бро? – спросил он озадаченно.
Я помог ему включить колонку.
– Умная колонка. Можно переключать песни голосом.
– Приколись. Вруби что-нибудь?
Я скомандовал колонке:
– Включи музыку.
– Настраиваем волну, – сказала колонка и включила какого-то рэпера, имени которого я не знал.
– У меня есть деньги, я держу их в банке, сука, не гони, ты любишь мои бабки, – читал он.
Фил молча слушал трек. Потом он сказал:
– Бро, пошли раскумаримся.
– Я же не курю, Фил. Мне плохо от этого.
Фил махнул рукой.
– Это психосоматика, бро. Нужно разок нормально дунуть, и все.
– Фил, психосоматика – это выдумки.
– Голова болит от невысказанных слов, бро.
Фил достал откуда-то из кучи хлама косяк, зажег его и затянулся. Я отодвинулся подальше, открыл окно и взял колонку в руки. Я хотел включить музыку, которая понравится Филу. Что-нибудь не для всех, чтобы он понял, что умная колонка – отличный подарок.
– Включи мне блюз из дельты Миссисипи, – скомандовал я.
Но колонка не поняла, что это.
– Как у вас с этой девочкой, бро? – спросил Фил, раздувая косяк.
Я отложил колонку в сторону.
– Мы вроде бы неплохо уживаемся, – сказал я. – Договорились, что можно приводить друзей. Но до девяти вечера.
– Бро, – закашлялся Фил. – Однажды один их этих друзей займет твое место.
– Глупости, – сказал я. – Я понимаю, к чему ты клонишь, но мы с ней просто соседи по комнате. Я тоже привожу друзей и подруг. Она относится к этому нормально.
Фил смеялся.
– Смейся, сколько хочешь, – сказал я. – Представь себе, двое людей могут жить в одной комнате и не заниматься сексом.
Фил пожал плечами.
– Тоже позиция, бро.
В соседней комнате кто-то сдавленно застонал
– Ты сам-то не устал от постоянного траха за стеной?
– Нет, бро. Я предпочитаю думать об этом как о прекрасной тайне.
– Они все равно могли бы потише.
– А я надеюсь, что они любят друг друга.
Фил выпускал кольца дыма и ловил их ртом.
– В конце концов, – сказал я, – не могу же я просто залезть к ней в трусы посреди ночи.
– Можешь, бро.
– Нет, Фил. Это домогательство.
– Домогательство – это когда в трусы залезает тот, кто тебе не нравится.
– С чего ты взял, что я ей нравлюсь?
– Вижу, бро.
– Ты ведь ее даже не знаешь.
– Чувствую.
– Благодаря таким, как ты, женщины до сих пор боятся мужчин.
– Может быть… – он затянулся. – Прикинь… У меня из шеи кактус растет.
– Мы с ней сегодня пойдем на тусовку художников, – сказал я. – Пойдешь с нами?
Фил пялился в стену и улыбался. Через полминуты он спросил:
– А что там, бро?
– Тусовка называется «Юность». Там будут всякие начинающие художники, писатели и музыканты. Лекции, воркшопы, книжная ярмарка, все такое. Знакомства, обмен опытом.
Фил смотрел в потолок и выпускал кольца дыма изо рта.
Я ждал, что он ответит, но он не отвечал. Я переспросил:
– Ты пойдешь?
Он вздрогнул, наморщил лоб и сказал:
– Это где пьют дорогое бухло из бара и с умным видом пиздят, бро. Мне такое не интересно.
– Мне кажется, там будет нормально.
– А ты сам что там забыл?
– Участвую в круглом столе.
– Круто, бро. Расскажешь потом, как прошло.
– Пойдем со мной, Фил. Ты обязан туда пойти, покажешь кому-нибудь свои песни. Покажешь, как ты играешь. Они охереют, и тебя там с руками оторвут.
– Не, бро. Кампари со льдом – вот что эти люди понимают. А в музыке они не понимают ничего. Уж лучше спокойно покурить дома. Нахер истеблишмент.
– Да при чем здесь истеблишмент? Это молодые независимые ребята.
Фил засмеялся. Он посмотрел на меня, как мне показалось, с жалостью, и сказал:
– Независимых ребят не бывает, бро.
Я решил зайти с другого угла.
– Тебе не надоело постоянно сидеть дома?
– А я иногда хожу на все эти тусовки. Мне бывает кайфово в них разочаровываться.
И Фил начал долго разглагольствовать о музыке. Я ничего не понимал из того, что он говорит. Стараясь перевести тему, я сказал:
– Эх, Фил, не шарю я в музыке.
Он на четвереньках подполз к старенькому ноутбуку, стоявшему на полу.
– Смотри, бро. Сейчас прошаришься. Вот что такое красота и настоящий хип-хоп.
– Ты разве любишь хип-хоп?
– Я люблю все, бро. Fuck music. Жанры одиозны. Их выдумали, чтобы ограничивать людей. А я просто качаю свое техно и дую свою дурь.
Он открыл какую-то программу, название которой я не знал, и включал треки – какой-то джаз, блюз и что-то еще. Из каждого Фил вырезал по куску – барабанный бой, протяжный свист, отдаленно напоминавший сирену, клавишное соло. С вырезанными отрезками Фил игрался – разделял и замедлял их. Отрывки, которые в оригинале были печальными, но легкими и относительно быстрыми, теперь звучали, будто Бетховен обкурился и захотел выразить всю свою тоску в одной партии.
Фил открыл таймлайн и расположил на нем получившиеся отрезки. Потратив минут десять на то, чтобы выровнять их так, как ему хотелось (я все это время сидел рядом и терпеливо наблюдал за ним), Фил спросил:
– Готов к срыву башки?
Сначала я услышал барабаны. Затем сирену – она появлялась параллельно с барабанами, и Фил зациклил ее так, чтобы она попадала в ритм трека. Секунд через двадцать добавлялась клавишная партия. Она идеально подходила биту и гармонировала с сиреной. Когда сирена стихла, остались только бит с пианино.
– Что видишь, бро? – спросил Фил.
Я закрыл глаза, немного подумал и сказал:
– Какую-то неумолимость жизни каждого из нас… Да, наверно так. Все из-за этого пианино на фоне, оно такое грустное. Однако благодаря ритм-секции я чувствую, что даже вместе с этой неумолимостью каждый из нас все равно будет жить, и так будет всегда. Как будто горе и радость теперь существуют вместе, вроде как инь-янь или типа того. Бит и пианино вступают друг с другом в диссонанс, из которого рождается красота. А когда появляется сирена, то… Нет, я даже не могу понять, для чего она здесь, только знаю, что она точно нужна.
Я открыл глаза.
Фил лежал на полу. На его лице застыла улыбка.
– А ты что видишь, Фил?
– Я вижу, как лягушки летают на самолете.
Он затянулся.
– Ты сам это написал? – спросил я.
– Не, пацанчик один из Нью-Йорка написал, кучу лет назад. Хотел бы я, чтобы это был мой трек, бро. Зато теперь ты знаешь, что такое красота.
Он достал из-под стола грязную доску в пятнах краски с кучей рычагов, проводов и примочек.
– Зацени, подрезал тут идею у одного типа из Кении.
Фил вытащил из кармана старый кнопочный телефон и врубил на нем какое-то монструозное регги. Он подключил телефон к доске при помощи провода, а затем выудил откуда-то столовую ложку и стал водить ей по проводам. От прикосновений ложки к доске шипящий и кряхтящий звук регги менялся – Фил добивался своего рода звуковых эффектов. Играло роль и то, что провод был неисправен: он постоянно отходил, и звук прерывался.
– У него не было денег на нормальный микшер, и он решил сделать его сам из мусора.
Фил взял пластиковый игрушечный микрофон, подсоединенный к доске, и шипел в него. От всех этих манипуляций регги, которое он включил на телефоне, менялось до неузнаваемости. Фил делал с ним все, что хотел. Он бил ладонями по доске, стучал ложкой и вертел пластиковую тарелку, которая заменяла ему диджейскую пластинку.
– Попробуй, бро! – сказал он.
– Спасибо, Фил. Как бы током не ударило.
Фил пожал плечами и еще минут десять игрался с доской. Наконец ему это надоело.
– Фил, послушай, – сказал я. – Бери доску и погнали со мной. Поиграешь на ней, там такое любят. Это необычно.
– Да остынь, бро. Мне и здесь хорошо.
– Дай людям услышать тебя. Сделай это для них.
Фил затянулся и закрыл глаза.
– Травка от всех этих глупых мыслей неплохо помогает, – сказал он после паузы. – А уж как спишь потом, кайф. Курни со мной?
– Спасибо, но я за алкоголь. Мне плохо от травы.
– Ты человек из прошлого, бро. Алкоголь скоро отомрет, вот увидишь. Даже твои богемные друзья все предпочитают траву.
– Они скорее предпочитают йогу.
– Разве йога лучше травы?
– Это новая трава, Фил.
– Кошмар, бро. Куда катится мир.
– Ты пробовал заниматься йогой?
– Не, бро, у меня спина не гнется, – он включил на компьютере новый трек. – Зацени. 160 BPM.
Заиграла быстрая музыка, энергичная и однообразная. Фил качал под нее головой. Потом он посмотрел на свои ладони.
– Еба, – сказал он, – У меня руки в картошку превратились.
Я ничего не ответил. Фил бормотал:
– Я картошка, я картошка, я картошка, я картошка.
Он засмеялся. Потом стал качать пальцем туда-сюда, ловя ритм.
– Я картошка, я картошка, я картошка, я картошка… Наваливаю жир в закрытый рот. Бегу по биту, как бегемот. Стреляю прицельно, редко, метко, дырка в жопе, рублевая монетка, – Фил не попадал в бит и придумывал слова на ходу. – Из башки растет кактус. Настрадался Нострадамус. Открой атлас. Поставь парус. Закрой ебальник. Расслабь анус…
– Слушай, я забежал ненадолго, меня девчонка ждет. Может, все-таки пойдешь с нами?
– Этот бит мой катафалк. Эта комната мой танк. Я пойду ограблю банк, каждый художник – это панк, йо!
Я думал, здесь Фил остановится, но он, повторив «Йо» около двадцати раз, продолжил:
Я картошка,
я картошка,
я картошка,
я картошка…
На плече
сидит
кошка.
За мной
едет
неотложка.
Я картошка,
я картошка…
Он набрал в грудь воздуха:
Все что могу,
я отдам в микро!
За этот бит
я порву ебло!
Что там дальше,
Ответь
мне, что там
дальше,
бро?
Хаос и хлам
Хаос и хлам!
То ли ты тут —
То ли ты там!
Со сломанной ногой
Я бегу по битам,
и буду бежать,
пока дуба не дам!
Плутарх по пятам,
Я бухал где-то там…
Он выдохнул:
На день
рождения
съем торт!
я беременный музлом
И я сделал аборт, йо!
– Фил, кончай угорать, – сказал я. – Вставай и погнали со мной.
Фил посмотрел на меня и ничего не ответил. Вместо этого он уставился в пол и замычал как корова. Закончив мычать, он подполз к ноутбуку и переключил трек. Этот бит был другой, мрачный и очень медленный.
Фил поднял с пола шариковую ручку, откинулся к стене, и, смотря мне в глаза, стал читать в ручку, словно это был микрофон. Он читал медленно и зло.
Мои глаза закрыты,
Но я вижу змей.
Пересмешнику
меня не обмануть.
Не хочу существовать
В мире бесконечной шутки.
Для того, чтобы летать,
Нужно перестать смеяться.
Да, я не могу дышать,
Но я не играю в игры.
Посмотри вокруг:
Я пожар в лесу,
Полном
маленьких
деревьев.
Раньше я мечтал,
Но теперь
мне наплевать.
Я не буду объяснять,
Что такое ритм.
Фил отбросил ручку в угол комнаты и лег на бок.
Бит доиграл, и в комнате повисла тишина, только скрипел вентилятор под потолком.
– Фил, – мягко сказал я. – Писать музыку у тебя получается все-таки лучше, чем стихи.
Некоторое время он пялился на меня, словно пытался вспомнить, кто я такой и что здесь делаю, а потом сказал:
– Пошел нахуй.
После этого он упал на пол и больше не обращал на меня внимания.
Когда я уходил, то еще раз попросил Фила пойти со мной. Он валялся на полу и ничего не ответил. Насколько я знаю, с того дня он ни разу не включал колонку, которую я ему подарил.
Я шел по бульвару и обдумывал все то, что произошло. Мне было неприятно от мысли, что Филу не понравился подарок. Это совершенно несправедливо, думал я, ведь за эту колонку даже со скидкой пришлось отгрохать кучу денег. Просто Фил эгоист и дых. Он сидит в своей скорлупе, боится выйти на улицу и не может оценить по достоинству, когда о нем кто-то заботится. Ну и пускай сидит, ему же хуже. Я умываю руки.
Где-то внутри меня зародилась догадка, которую я старался игнорировать: Фил просто терпел меня. Я был ему не интересен. Со мной можно было иногда поболтать, но не более. И теперь, обкурившись, он не выдержал. Мне эта догадка не понравилась. Я предпочел убедить себя в том, что Фил затворник, который боится людей.
Я шел по бульвару, когда меня окликнула Ми. Она сидела на скамейке и ждала меня. Я так погрузился в свои мысли, что не заметил, как прошел мимо.
– Привет, – сказал я.
– Привет, – ответила она, и я сразу выбросил Фила из головы.
Тусовка артистов проходила на заброшенном заводе, перестроенном под арт-пространство. Оказалось, что Ми знает чуть ли не половину всех, кто туда пришел. У нее везде было много друзей, и все с ней здоровались. Она тоже со всеми здоровалась, веселилась и радовалась, и ее лицо практически не меняло выражения.
К ней постоянно подходили какие-то люди и уводили ее от меня. Она уходила с ними, махала мне и говорила, что скоро вернется. Вскоре она и правда возвращалась, но ее опять уводили другие люди.
В самом углу завода располагался бар, у которого толпились и разговаривали. Недалеко от него высился громадный стеклянный куб. Пространство внутри него было заставлено стульями. В противоположном углу стояла сцена. Только что закончилось выступление какой-то инди-рок-группы под названием Manic Pixie Dream Girls. По сцене прыгали ребята с гитарами. Это была модная поп-панк-группа «Слезы». Я это понял, прочитав название на барабане. Их солист, тощий парень в шубе на голое тело и с очень длинными ногами, бегал по сцене большими шагами и кричал в микрофон:
– Ты наигралась с моей душой, полной кокаиновых слез, я отдаю свое тело сотням других женщин, но не тебе. Моя депрессия никогда не кончится, мне так больно на этой вершине.
Посетители лениво танцевали, некоторые снимали на телефоны.
– Почему вы не слэмитесь, суки? – закричал в микрофон солист «Слез» и заплакал.
В основном зале, отделенном от сцены перегородкой, стояли столы с книгами. Между столов ходили люди с бутылками крафтового пива и рассматривали книги. Иногда они покупали их. Если они брали сразу несколько, то получали шопер в подарок.
Я листал книжку под названием «Токсична ли маскулинность?», когда ко мне подошла Ми вместе с каким-то парнем. Он обнимал ее за плечо.
– Я тебя везде ищу, – сказала Ми и представила нас друг другу.
Его фамилия была Овчинников. Я пожал ему руку, и он с энтузиазмом спросил, где я работаю. Когда я ответил, что пишу для нескольких изданий, он спросил:
– Знаешь Шуру Завьялова и Лизу Шапиро?
Я не очень хорошо знал Шуру Завьялова и Лизу Шапиро, это были какие-то музыкальные критики средней руки, которые иногда появлялись в редакции, курили электронные сигареты и обсуждали друг с другом современные музыкальные группы вроде «Слез». На всякий случай я ответил:
– Да, отличные ребята.
– Раньше делали подкаст вместе, – важно пояснил он.
Я не знал, что сказать. Повисла пауза.
– Паблик-ток пройдет во втором баббле, – добавил Овчинников.
– Где? – не понял я.
Он указал рукой на стеклянный куб.
– Ого, – сказал я, разглядывая куб. – Вы это построили специально для конференции?
Овчинников снисходительно посмотрел на меня.
– Конечно же, нет. Это сделал фонд, который нас спонсирует. Они создали это пространство. Мы лишь арендуем помещение.
– Дорого выходит?
– Ну, не дешево, конечно. За искусство нужно платить. Но наш фонд щедро финансирует наши культурные инициативы.
– А кому фонд принадлежит, кто вас финансирует?
Овчинников сделал вид, что не услышал этот вопрос, и спросил меня:
– Напомни еще раз, что ты пишешь?
– Да ничего особенного, просто репортажи, – сказал я. – Я на фрилансе. Не знаю, почему меня вообще сюда пригласили.
Он хмыкнул, сосредоточенно посмотрел на часы и сказал:
– Мда… Так, ладно, я побежал, еще кучу всего нужно сделать. Приятно познакомиться.
Уходя, он поцеловал Ми в щеку.
– Откуда ты всех знаешь? – спросил я Ми, когда Овчинников ушел.
– Да ниоткуда, – сказала она. – Мы раньше встречались.
– Понятно.
Мы помолчали. Я вертел в руках книжку «Токсична ли маскулинность?»
– Ой, это же «Слезы»! – крикнула Ми.
– Ты их знаешь? – спросил я, оторвавшись от книжки.
Вместо ответа Ми схватила меня за руку и потащила мимо книжных столов к сцене. Солист «Слез», который уже успел снять шубу, теперь, выгибая спину, метался с микрофоном в руках и пел:
– Я напьюсь так, что откажет печень, я опять напьюсь и буду ждать твоих сообщений, эти сотни женщин тебя не заменят, мне некому рассказать о своем одиночестве.
Он немного охрип. Ми прыгала и вертела головой, так что ее длинные волосы задевали всех вокруг. Она широко улыбалась. Мне почему-то казалось, что ей не слишком весело, просто она хочет быть веселой.
У меня не получалось танцевать под песни «Слез». Я наклонился и сказал Ми на ухо:
– Пошли выпьем?
Она кивнула, и мы пошли к бару. Мы протиснулись к барной стойке и взяли листочек с меню. Я про себя отметил, что здесь все очень дорогое. У меня не хватало даже на одно пиво, я почти все потратил на подарок Филу. Ми, наверно, увидела мое замешательство, потому что она сказала:
– Давай одно на двоих.
Мы скинулись и пили одно пиво по очереди. Люди вокруг заказывали коктейли. Меня кто-то хлопнул по плечу. Это оказалась одна моя подруга, с которой я давно не виделся. Впервые за вечер мы встретили кого-то, кто был знаком мне, но не знал Ми. У нас троих завязался неловкий диалог. Подруга сказала:
– У твоей девушки очень красивые волосы.
– Она не моя девушка, мы просто делим комнату, – ответил я, а Ми меня горячо поддержала. Подруга понимающе улыбнулась и ушла к сцене, где ее ждали друзья.
Когда мы с Ми пришли во второй баббл, мест почти не осталось. Конференция называлась «Структура чувства и русская хтонь: выход за дискурсивные рамки». Зал был полон людей с внимательными глазами: женщин средних лет, молодых девушек, воспроизводивших стиль Евы Грин из фильма «Мечтатели», каких-то студентов филфака, журналистов и редакторов, которых я знал через несколько рукопожатий. Многие сидели, закинув ногу на ногу, и покачивали головами. Некоторые записывали происходящее на телефоны.
Нас с Ми перехватила стажерка Овчинникова. Ужасно волнуясь, она призналась, что организаторы ошиблись с числом кресел, так что мне придется сесть в зрительном зале.
– Простите, пожалуйста, – повторяла она.
Мы заверили ее, что ничего страшного, мы без проблем посидим вместе со зрителями. Нас с Ми усадили в какой-то уголок недалеко от выхода. Стул был только один, и Ми пришлось сесть мне на колени. Стажерка убежала обратно к Овчинникову. Он спрашивал ее, стараясь, чтобы никто не слышал:
– Где коробка, Соня… Где, блядь, эта ебаная коробка…
Она что-то взволнованно отвечала ему. Овчинников уронил лицо в ладони, но сразу же выпрямился и сказал:
– Ладно, нет времени, пора начинать. Мы в графике…
Он включил микрофон, вышел на сцену и сказал:
– Друзья! Коллеги! Мы благодарим всех, кто решил принять участие в нашем паблик-токе. Не судите строго, это своего рода эксперимент. Не круглый стол и не конференция, а что-то между – такой, знаете ли, кросс-жанр… В конце каждый сможет задать спикерам интересующие его вопросы. После всех ждет небольшой сюрприз.
Он представил всех спикеров по очереди. Мое имя называть не стал. Я, в принципе, был не против.
– А теперь, – кашлянув, сказал Овчинников, – я с огромной радостью передаю слово публицистке, эссеистке, писательнице, поэтессе, филологу и литературному критику, без которой этого мероприятия, возможно, просто бы не случилось, – Лизе Неро!
Зрители захлопали. Микрофон взяла красивая миниатюрная женщина, просто, но со вкусом одетая. Пока Овчинников перечислял ее достижения, она улыбалась и закатывала глаза, демонстрируя смущение. Я не слишком разбирался в литературной критике, публицистике и эссеистике, но имя Лизы Неро пару раз слышал. Кажется, она была уважаемой фигурой в литературной индустрии.
Со сцены Неро говорила тихим бархатистым голосом. Это выгодно подчеркивало ее утонченный образ.
– Низведение этого темпорального режима, – говорила Неро в микрофон, – как вы уже могли догадаться, возможно благодаря поистине чарующему и манящему сочетанию сущностей и образов, которые помогают нам найти новые способы самовыражения. Этот новый, прелестнейше-разнообразный духовный мир может – и должен быть – использован для освобождающего опыта письма. Голос глубинной честности, абсолютной, обезоруживающей аутентичности.
Говоря, Неро будто бы задумывалась над своей мыслью и, закончив фразу, на несколько секунд замолкала с микрофоном в руке. В эти моменты ее лицо принимало отрешенное и возвышенное выражение. Слушатели сосредоточенно смотрели на нее и ловили каждое слово.
Неро перебил второй спикер, мрачный лысый человек с бородой. Это был какой-то издатель, ему принадлежало модное издательство для интеллектуалов.
– Сегодня, – говорил он, – мы и правда сталкиваемся с кризисом институций, где дистинкция между искусством и коммерцией начинает размываться. Но в то же время мы видим и гибридные жанры, которые позволяют нам выйти за рамки традиционных форм. Дистинкции между правдой и постправдой тоже больше не существует…
– Тем не менее, – продолжала Неро, – существует корпус текстов, в которых монтаж сознания превращается в гипнотизирующий узор, позволяющий значительно расширять границы выражения. И задача автора сегодня, во-первых – избегать литературоцентризма, а во-вторых – создавать многогранные тексты, не скованные рамками дискурса, а следовательно экспериментировать с новыми практиками. Любое произведение ныне становится такой, знаете ли, хаотической флуктуацией…
– Как же мы, авторы и издатели, а самое главное читатели, должны существовать, когда постоянно меняются стандарты и требования, появляются все новые флуктуации? – спрашивал издатель. – Нам нужен манифест, который бы помог нам ориентироваться в постлитературном мире, где расколотая идентичность и кросс-жанры давно стали нормой. В этом смысле переход от постмодерна к метамодерну, который постепенно происходит…
– Ох, – закатила глаза Неро. – Но ведь метамодерн, о котором вы говорите – это всего лишь ошибочно воспринятый постпостмодерн, который на самом деле никуда не уходил, а пора бы. Структура чувства, неразрывность опыта – вот что по-настоящему волнует сегодня.
– Не спорю, – спорил издатель. – Однако метамодерн – это не отказ от чувства, это выход за рамки дискурса, не отрицающий отдельных особенностей реновализма и гипермодернизма, и в то же время работающий с новой историчностью, позволяющий не растерять чувственность, о которой вы говорите.
– Как мне кажется, – утверждала Неро, – интерес современных авторов к хтоническому как раз-таки помогает сохранить структуру этого чувства. И в этом смысле русская хтонь – это своеобразная новая аутентичность, неизбежный релятивизм познавания. Радость познавания – вот непрерывный импульс, сообщаемый нам великой литературой…
В разговор вступила женщина с короткой стрижкой, одетая в черное. Это была преподавательница «Практик актуального письма» – писательских курсов, где учили находить новый язык для описания реальности.
– Коллеги, – говорила она. – Этот конструкт уходит, он всем надоел. Проза не великая, теперь она открытая, и эта революция в сознании не может не радовать. Засилье бородатых мужчин, учивших жизни, наконец стало прошлым. Настало время многоголосья, различных форм диалога, нового письма, новой телесности, новой чувственности. Акцент смещен с того, что всем надоело, на другие вопросы, другое прочтение, если позволите. Границы телесного тоже расширяются.
– Да-да, – согласилась Неро, – наравне с хтоническим.
– Я бы не стала смешивать телесное с хтоническим, – говорила женщина в черном. – Это в первую очередь история о новой осознанности и принятии себя. Пришло время наконец вспомнить, как устроены наши матки и вагины. Не стоит обходить стороной такие вещи, как запахи и жидкости тела…
– Опыт Дюшана всем давным-давно показал, что искусством может быть что угодно, – снова согласилась Неро, – Анализируя новые тексты и практики, конструируя новые высказывания, мы пытаемся понять, как они работают. Форма самоценна, текст самоценен, вот что важно.
– Ультимативная честность, – говорил издатель, машинально поглаживая бороду, – вот в чем мы сегодня нуждаемся как в воздухе. Живя в постисторическом миллениуме, мы не можем более сохранять границы силентиума. В этом смысле мне близка мощная природная линия, которая наблюдается, например, в сегодняшнем автофикшене.
– Конечно, – соглашалась Неро, – такая медитативная практика, выражающаяся, кстати, в захватывающе-прелестных текстах. Она прекрасна тем, что в ней можно сполна ощутить напряжение искания и освобождающий опыт письма.
– Коллеги, – сказала женщина в черном. – Давайте не забывать об опыте табуируемых практик, терапевтичный, строго говоря, именно из-за своей флюидности. Вот где голос глубинной честности, абсолютной даже интроспекции. Я жду того дня, когда изображение сексуального и флюидного, на странице или на экране, станет наконец естественным и не будет так шокировать неподготовленного зрителя, как и любое отхождение от общепринятой нормы, которая на поверку оказывается не более чем фантомным конструктом. Вот чем должна сегодня заниматься литература. Больше секса, друзья, вот чего нам так отчаянно не хватает…
Неро и издатель соглашались, кивая головами.
Ми шепнула мне на ухо:
– А ты почему ничего не говоришь?
– Они же не дали мне микрофона. И я понятия не имею, о чем говорить.
– Ну, например, о структуре чувства и русской хтони.
– Если честно, Ми, я не знаю, что это.
Ми засмеялась и шепнула:
– Они тоже.
Неро говорила со сцены:
– …Беспросветность хтонического, русского хтонического, ошибочно ассоциируемая у нас с некой экзистенциальной тоской, такой, знаете ли, миф об Эдипе с национальным колоритом, сверхъестественное на плодородной почве российской глубинки, может быть как миром вдохновенного дерзновения, где происходят почти что дионисийские гуляния и вакхические пляски, так и миром самой обыденной повседневности. Когда мы даем увлечь себя такому тексту, то попадаем вовсе не в омут беспросветности, а в пространство сопричастности, текст увлекает нас как ундина из мифов, это что-то потрясающе хорошее и нужное…
– Если говорить об инструментарии такого письма, – добавляла женщина в черном, – то он мало чем ограничен: это может быть самописьмо и полифония голосов, помогающая создавать ткань контекста без оглядки на конъюнктуру, набившую оскомину, или другие практики, меняющие привычный нам камертон.
– Надо сказать, – продолжала Неро, – что поэзия остается жанром, в котором возможны самые любопытные и прелестные эксперименты. Именно современная поэзия, должна заметить, справляется с отображением действительности порой даже лучше, чем автофикшен. С вашего позволения прочитаю очаровательно-целановское стихотворение молодой писательницы и поэтессы Майи Крыловой, многообещающей выпускницы нашей школы литературных экспериментов, которое оставило меня в восторге. Вот, послушайте, замечательное, мечтательно-весеннее…
– Друзья, – вставил Овчинников, – Майя не смогла присоединиться к нам лично, но она обещала подключиться по видеосвязи. Коллеги, выведите картинку, пожалуйста.
Стажерка Соня включила проектор, Овчинников подключил к нему свой телефон и поставил его так, чтобы фронтальная камера охватывала весь второй баббл. На экране за спинами спикеров появилось круглое лицо молодой девушки.
– К сожалению, могут быть неполадки с соединением, – сказал Овчинников в телефон. – Майя, нас слышно? Отлично. Друзья, задать Майе свои вопросы можно будет вместе с остальными спикерами…
Неро читала стихи Майи Крыловой с придыханием, делая остановки между строками и растягивая слова:
я знаю себя чувствую себя
я чувствую даже когда перестаю чувствовать
я чувствую свое тело
я чувствую свои глаза
я чувствую свои волосы
этого у меня не заберут
как и не заберут мои тексты
а даже если их заберут
я найду разыщу воскрешу их на экране в ленте
я найду их между волос и зубов
в прикосновениях чьей-то кожи
я найду верну их они мои
я знаю кто я даже когда я не знаю
когда смотрю на людей в автобусе
и в метро
и на улице
на их контуры очертания
мы такие какими мы стали
а может другие
все поменяется
или нет
Я наклонился к Ми и шепнул ей:
– Мне очень нужно в туалет.
– Мне тоже, – прошептала Ми.
Мы встали и направились к выходу из второго баббла, стараясь не тревожить зрителей и спикеров, но они, к счастью, не обращали на нас внимания. Когда мы покидали пределы стеклянного куба, гигантское лицо Майи Крыловой напряженно смотрело на нас, зависнув на экране из-за неполадок с интернетом.
В основном зале посетители все так же слонялись среди столов, рассматривая книги, и покупали алкоголь в баре. «Слезы» ушли, и теперь на сцене ставила свои электронные треки челкастая девчонка со светлыми волосами – о ней еще, кажется, постоянно пишет Pitchfork, это мне те полузнакомые музыкальные критики рассказывали. Мне ее музыка понравилась, было в ней что-то легкое, мечтательное и похожее на Фила.
– На самом деле я не хочу в туалет, – признался я.
– Я тоже, – сказала Ми.
– Пошли потанцуем?
– Мне музыка не нравится.
– Да, «Слезы» были лучше.
– Иди к черту, – засмеялась Ми.
Мы обошли весь завод. У книжных столов разговорились с продавцом книг. Он оказался стажером в том издательстве, директор которого выступал на паблик-токе. Продавец был грустный, и мы спросили, как обстоят дела с выручкой.
– Ужасно, – сказал он.
Он предложил нам книг по скидке и шоппер в подарок, но мы отказались и ушли на улицу.
Там я стрельнул сигарету у двух девушек в тренчах и мартинсах. Они манерно тянули слова и разговаривали только со мной, в упор не замечая Ми. Схватив за рукав, Ми потащила меня в сторону.
– Ты куда? – спросил я. – По-моему, очень милые девушки.
– Значит, у тебя ужасный вкус.
– У тебя тоже, – не удержался я.
Ми ничего не ответила и вместо этого села на качели, стоявшие во дворе клуба. Я раскачал ее. Ми качалась, хохотала, а ее волосы развевались по ветру. Потом она замерзла, и мы вернулись в помещение.
Паблик-ток, кажется, уже подходил к концу. Громадное лицо Майи Крыловой оглядывало второй баббл, а Неро вдохновенно читала что-то со сцены, на этот раз, кажется, из своего:
– …И я снова чувствую собственную телесность – такова привычка существовать в транзитной зоне физического… Лето пахнет речным песком, мороженым и кофе, разгоряченными машинами, потом и солью, базиликом и нагретой пылью, а еще – запахом нежности, такой уютной и такой далекой. Тональность цвета: охра. Словно персиковый нектар, стекающий по руке после неловкого укуса, обнажающего шершавую текстуру косточки, тлеющего уголька в ярко-желтой мякоти… Дивное солнце, подсвечивающее пылинки, но оставшееся далеким странником в бесконечной лазури… Рука скользит по книжной полке, на которой пристроились тома – манящие, завлекающие, словно нераскрытые письма, с именами, дорогими и теплыми: очаровательный гордец Малапарте, трепетно-нежный Беньямин…
– Пойдем отсюда, – сказала Ми.
Выступление челкастой блондинки уже закончилось. Теперь в большом зале просто играли биты с колонки. Люди бесцельно бродили, болтали и покупали алкоголь.
Внимание Ми привлекла незапертая дверь рядом со вторым залом. На двери было написано «Для персонала». Ми это не остановило.
– Пошли глянем, что там, – предложила она.
Я хотел отговорить ее, но Ми уже вломилась в комнату. Пришлось пойти за ней. Я притворил дверь.
В комнате валялось много разного хлама. На одном из столов мы увидели большую картонную коробку со значками белого цвета. На значках был нарисован логотип шоукейса и написано большими буквами: «Юность».
– Думаю, мы заслужили парочку, – сказала Ми.
Я пробовал возразить, но она, не слушая меня, вытащила значок из коробки и прицепила мне на грудь. Тогда я взял второй значок, подошел к Ми и наколол ей на футболку. Ми посмотрела на меня, а я на нее. И тогда я ее поцеловал.
Я сам испугался того, что сделал. Но Ми прижалась ко мне, и я понял, что бояться нечего. Мне стало тепло, и я забыл, кто я и где нахожусь. Я посадил Ми на стол, и мы быстро снимали одежду друг с друга. Ми обхватила меня своими ногами, а я обнял ее. Она прижалась ко мне и укусила меня за ухо. Я чувствовал запах ее волос и ее дыхание на своей шее.
Дверь открылась, и в комнату вошел Овчинников. Он вел за собой участников конференции.
– …поскольку, коллеги, мы безмерно благодарны всем за эту дискуссию, и одними промокодами дело, разумеется, не ограничится, позвольте также вручить вам эти замечательные… – Овчинников поперхнулся и замер.
Он молча стоял с открытым ртом в дверном проеме и держал в руках телефон, на экране которого застыло удивленное лицо Майи Крыловой. Неро и остальные, близоруко щурясь, выглядывали из-за его спины.
Я много раз думал, что бы сказал Фил на моем месте. Наверно, он бы сказал просто: «Че кого, бро?» Но я не Фил, и я не придумал, что сказать, только испуганно посмотрел в лицо Ми, а она смотрела в лицо мне.
Никто не говорил ни слова.
И тогда, неожиданно для самих себя, мы с Ми расхохотались. Ржали, стоя в этой комнате без трусов и со значками «Юность» на футболках. Когда я набрался смелости и посмотрел в глаза участникам конференции, то увидел, что они не смеются.
