Девчонкой, выбирая специализацию в своем медри, Джессин видела, как пустынный транспорт возвращался после недель или месяцев полевых работ: жилистые, мускулистые ученые, с кожей, обожженной солнцем и выбеленной пылью. Они представлялись ей искателями приключений, возвращающимися из невиданных стран с рассказами о зверях, которые им встречались, о пещерах, куда они спускались, о ночах под небом, где звезд больше, чем видала на своем веку обычная горожанка. Она прикидывала цену полевого снаряжения, воображала его на себе. И даже заночевала в буше неподалеку от родительского дома – оставшийся в нем Джеллит делал вид, что он знать не знает, где сестра, так что она могла уйти в свои фантазии.

Она мечтала об этом, зная, что ничего такого не будет. Зная, что, если ее разум сгниет в дороге, никто не доставит ее в тихую палату, не присмотрит за ней, пока лекарства не возвратят ей здравый рассудок. Она мечтала не об экспедициях. Она мечтала о здоровье.

А выбрала работу в лаборатории.

И поскольку мир состоит из материи, энергии и нездоровой склонности к иронии, этот выбор привел ее сюда. Теперь ее душевное здоровье помещалось между двух стеклянных панелей, а Джеллит, родители и вся анджиинская медицина стали мифом вроде серинтистских архангелов.

Умом она понимала, что недостаточно испугана.

Кое-кто из страха жался к кораблям карриксов, а она не боялась. Она оставила свою мини-ферму на корабле для сохранности, но каждый день возвращалась к ней, чтобы нацедить рюмочку душеспасительного зелья, не дававшего ей сорваться.

После этого она с парой одеял и рюкзаком, набитым пайковыми брикетами и бутылками чистой воды, уходила на юг, пока корабли не превращались в пупырышки на горизонте. Естественных укрытий здесь было мало, только песчаниковые обрывы, в одном из которых она устроила себе убежище. На западе вздымались к небу руины неизвестной цивилизации – разбитые, обугленные шпили. Единственная память о галактической войне, той, что привела ее сюда. Ей не попадалось ни ловушек, ни солдат, а ее маленький лагерь оставался в пределах досягаемости Третьего Садовника – надсмотрщика-синена: эту границу Джессин отметила на карте в своем блокноте как линию, за которой начиналась безопасность.

У здешних аналогов растений были толстые стебли и листоподобные образования зеленого, багрового и красного цвета с черными концентрическим кругами прожилок. Мелкие живые существа, не больше последнего сустава ее мизинца, скакали по земле на рассвете и в вечерних сумерках. Их толстые белые щетинки позванивали так, будто в двух кварталах от нее кто-то бил стекла. Существа покрупнее летали в вышине, маша крыльями, развернутыми вперед. Синева неба переходила в лиловость там, где что-то рассеивало длинноволновый свет, подобно тому, как кислород разгоняет синий. Если оставалось время после сбора образцов и наблюдения за новыми, знакомо-незнакомыми сторонами экосистемы, она сверялась с планшетом, который выдал синен. Планшет напоминал полуразумы-переводчики, только был плоским. Она научилась вызывать карту местности с простой координатной сеткой и записи, сделанные другими исследователями. Ботаник по имени Манни каждые несколько минут фиксировал свои наблюдения над травами в месте посадки. Геолог Холом Кумбс выложил целую статью, посвященную песчаниковым скалам на юге, с длинным многословным примечанием о том, как, сделав половину записи, он потерял планшет в овраге и как обрадовался, обнаружив, что черновик сохранился в базе. Два гидрогеолога сообщали друг другу ходы игры-стратегии.

Она обнаружила, что Гаррал Пэр временами делает свои записи и что отметки его координат располагаются неподалеку от нее.

Время от времени на глаза попадались представители других видов, прибывшие с ними на планету. Два продолговатых серых дивана ушли еще дальше на юг, прошуршав мимо ее лагеря оборочками тонких лапок. Клин лидиандарских эуруков пролетал над головой пять-шесть раз в день. В записях, попадавшихся Джессин, ничего не говорилось о том, что они изучали. Вероятно, для каждого вида существовал свой архив, и все это стекалось к Третьему Садовнику и карриксам.

Ночью она спала. Днем занималась исследованиями. Она не знала, кто прочтет ее записи. Стремление добиваться ясности и доступности угасло в первый же день. После этого она писала для самой себя и, может быть, для кого-нибудь еще из своей группы: Тоннера или Кампара, Рикара или Дафида. Она ссылалась на известные им факты, переходя на язык, сложившийся за годы совместной работы. «Симметрия кофейных кругов» – сходные по типу образования, слегка отличавшиеся своими масштабами. «Первый датоколон» – ароматические соединения определенной концентрации. Иногда она вставляла термины и ссылки, понятные только ей, Иринне или Илси, хотя этих женщин уже не было в живых. Только она должна понимать свои заметки. Если кому-нибудь нужны пояснения, пусть спрашивают.

Был пятый – или шестой – день. Она сидела под широколистным растением вроде папоротника, перечитывая предназначенный для немногих черновик, когда к ее последней сохраненной записи сделали комментарий. «Доступна для сравнения наблюдений? Пэр».

Джессин испытала легкое волнение, удивившись этому. И подавила улыбку, а потом – никто ведь не видит – все же улыбнулась. После чего поместила свои полевые наблюдения в хранилище черновиков и добавила к сохраненной записи:

«Где и когда?»

Следующего обновления, казалось, пришлось ждать целый час, хотя времени наверняка прошло меньше. Он ввел координаты с карты, затем написал: «Десерт будет подан за час до заката».

Десерт не отличался от пайков, которыми питалась Джессин в своем лагере; правда, Гаррал превратил металлическую сетку в маленький гриль, а в руинах города раскопал керамическую посуду. Он нареза́л пайковые плитки ломтиками и поджаривал их, пока края не начинали чернеть. Бутылки с водой были точно такими же, какие она держала у своей постели. Он соорудил емкость с двумя слоями, насыпав между ними песок и смочив его водой. Простейший холодильник – более изящного решения Джессин не видела много лет. Она сказала ему об этом.

– Непредвиденные плоды буйного детского интереса к археологии, – пояснил он, переворачивая ломтик деревянными щипцами. – На каникулах я покрывал целые свитки записями на мертвых языках и строил простенькие машины во дворе отцовского дома. По краю участка протекал ручеек, которому я каждый год не давал покоя своими водяными колесами, пока отец не пресек это.

Джессин откусила еще немного. Корочка придала плитке солоноватый вкус и подобие текстуры. Не слишком аппетитно, но намного лучше исходной версии. Видимо, на ее лице что-то отразилось, потому что Гаррал улыбнулся:

– Не претендую на награду, но уличное кафе потянул бы.

– Буквально лучшее блюдо на планете, – хихикнула Джессин.

Гаррал обосновался на краю руин, но от лагеря карриксов он был не дальше, чем Джессин. Мертвые шпили выглядели отсюда стеклянными или обсидиановыми. И воздух был иным, более терпким и острым, напоминая о промышленных предприятиях. Гаррал соорудил лежбище из тонких металлических стержней и ветвей местного аналога дерева, проконопаченных травой и глиной. Втиснутое между валуном и остатками стены, оно напоминало звериное логово. Поймав взгляд Джессин, Гаррал пожал плечами.

– Ушло не так уж много времени, – сказал он так, будто оправдывался. – Надо же было еще и работать.

– Как насчет великих открытий? – поддразнила его Джессин. Гаррал улыбнулся. У него была хорошая улыбка. За разговором он подливал в свою бутылку свежую воду и однажды коснулся руки Джессин – то ли невзначай, то ли нарочно. Она поймала себя на том, что остро ощущает его близость.

– Есть кое-что. Из прежних жителей одни были прямоходящими, величиной примерно с нас, другие были крупнее, но ходили на четырех ногах. Или на шести. А может, и на восьми. Этого я не знаю. Сооружения – в основном полимерное литье с внутренним каркасом, который я еще не исследовал, хотя взял пару образцов. Повсюду встречается что-то похожее на письменные знаки, а значит, у них было зрение. Ничего, воспринимаемого глазом в ультрафиолете, не попадалось. Вероятно, они видели примерно в том же диапазоне, что и мы.

– Орудия?

– Да, попадаются. Самые обычные: ножи, лопаты, молотки, дверные засовы. Простейшие приспособления, каких можно ожидать от развитого вида. А еще – целый набор механизмов, которые мне непонятны: я не сумел их включить. Что у тебя?

– Пока только наблюдения, – отвечала она, прихлебывая воду, приятно прохладную, с минеральным, каменным привкусом. – Растения похожи на растения, а насекомые – на насекомых. Узнаю больше, когда приступлю к вскрытию и разберусь, из чего они сделаны.

– Растения, похожие на растения, – любопытно, правда? Ну, то есть ты ведь ожидала иного?

– Это больше говорит о влиянии среды, чем о самих организмах. У нас на Анджиине можно было спутать дуб с миррином, а ведь они из разных ветвей жизни. Среда указывает, как в ней жить.

Гаррал снял с решетки ломтик плитки и стал перебрасывать его с руки на руку, чтобы остудить.

– Вот это мысль! – восхитился он, и в его тоне ей почудилось что-то неожиданное. Грусть? Или гнев?

– Точно так же многие водные организмы принимают форму рыбы. А живущие на свету обзаводятся глазами. Кислород отлично захватывает электроны и поэтому используется для дыхания. А если атмосфера достаточно плотная, кто-нибудь научится летать.

– А если среда, где ты обитаешь, оказалась под гнетом карриксов…

Гаррал не стал заканчивать свою мысль.

Джессин почувствовала в его словах горечь – такую же, какая сжимала ей горло при мысли о мире-дворце. Она не знала, что значит для них двоих это сходство. Вот только разговор вдруг переменился.

Он вздохнул. Неподалеку кто-то издал четыре нисходящие ноты – звук порванной струны. Пока они ели, говорили и так далее, солнце ушло за горизонт. Небо все еще сохраняло его тепло, и показались звезды.

Джессин подумала, что сейчас она способна на все, стоит лишь пожелать.

– У тебя кто-нибудь есть? – слабым голосом спросила она.

Гаррал смотрел в огонь под грилем. Она надеялась, что он не станет лгать.

– Подруга в мире карриксов, да, – сказал он и прибавил после долгой паузы: – И еще жена и два сына на Анджиине.

– А что бы они сказали, если…

И она жестом обвела их обоих.

– Не знаю, – сказал Гаррал. – Не было случая обсудить. Ни тогда, ни тогда. А у тебя? Кто-нибудь есть?

– Нет, – сказала она. – В этом смысле – нет. Была одна, от которой я, можно сказать, млела, но она умерла.

– При вторжении или потом?..

– Потом. Думаю, она так и не узнала. Мы дружили. Наверное, я искала прежде всего защиты, а Иринна была очень доброй, – сказала Джессин. Более интимных признаний она еще не делала. Сказав это, она развязала внутри себя узел, о котором и знать не знала. Будто наконец отпустила Иринну. Может быть, зря она заговорила о своих любовных неудачах. А может быть, и нет. Так или иначе, оба поняли, что момент упущен.

– Как ты думаешь, – спросил Гаррал, – когда мы закончим здесь, они заберут нас обратно в мир-дворец? Или отправят дальше? Туда, где мы понадобимся в следующий раз, и еще куда-нибудь, и еще…

– Думаю, мы закончим и вернемся. Но наверняка не знаю.

– Вот это я ненавижу больше всего – ты ничего не знаешь.

Они помолчали. Клин эуруков или кого-то еще прошел у них над головами; существа тихо ворковали, перекликаясь друг с другом. Джессин доела все до крошки, осушила бутылку с водой. Под грилем светились золотые и красные угли.

– Поздно уже. Мне пора в лагерь. Распугаю любителей пробовать мои образцы на вкус.

Гаррал поднялся и отряхнул рубашку своей широкой ладонью.

– Конечно. Хорошо, что у тебя нашелся часок. Ты смотришь на вещи иначе. Мне полезно выбираться из собственной головы.

– Да, понимаю. Можно будет повторить. Для практики.

Она пожала протянутую руку и встала, приняв его помощь, хотя и не видела в ней нужды. В гаснущем свете он выглядел грустным, но не жалким и не обиженным. Она бы разочаровалась, если бы обнаружила в нем обиду.

– Я могу связаться еще с кем-нибудь, – сказал Гаррал. – Вдруг они тоже согласятся зайти.

Джессин смотрела в темнеющее небо. Сумерки еще не настолько сгустились, чтобы стал виден галактический диск, но звезды уже сияли.

– Я думала, в следующий раз гостей придется принимать мне, а у меня все устроено не так удобно.

Взгляд Гаррала метнулся в сторону.

– Может быть, тогда через раз.

– Может быть, – согласилась Джессин.

Она направилась в свой лагерь. Стало прохладно. Густой сладкий запах наводил на мысли о ночном опылении или обмене сигнальными феромонами. Темнота изменила вид местности, звуки тоже стали другими. Умом Джессин понимала, что ей может грозить опасность. Ночь – время, когда хищники ищут добычу. Но она не чувствовала себя добычей. Неведомое зверье казалось не таким страшным, как карриксы, их солдаты или плененные ими существа. Здесь, в чужом мире, в дикой местности, было безопасно, как нигде.

Мысли ворочались с трудом, словно она обдумывала сложный набор данных, только перед ней не стояло задачи, которую следовало решить, а в подсознании бешено металось что-то, категорически не желавшее подпускать к себе сознание. Она ставила одну ногу перед другой, дышала размеренно и глубоко, грелась благодаря работе мышц. Когда созреет то, что родилось в глубине разума, понимание придет само. Но скорее всего, та подспудная борьба, что началась во время встречи с Гарралом Пэром, завершится, не оставив следа в сознании, разве что при воспоминании об этой ночи ее губы тронет улыбка.

Добравшись до своего песчаникового уступа, она разложила одеяла, вытряхнув из них мелкую живность, и подумала, не развести ли костер, – но усталость уже переходила в сонливость. Не стоило разжигать огонь, чтобы сразу его потушить, так что она забралась между одеял, стала смотреть в небо и просто отпустила себя.

Одна из миллиардов звезд, возможно, была родным миром карриксов, где Джеллит, Тоннер и Дафид ждали ее возвращения. А другая – Анджиином, где ей не снились те страшные чудеса, что начались с их приходом.

Но ни в одной из многих миллиардов звездных систем, ни в одной галактике нет Иринны. И Синнии. И Ньола. Ни одно из этих солнц не светит Илси Янин и Лларену Морсу. Когда-нибудь лучи звезд перестанут доходить и до нее. И до тех, кого она знала. У нее не было ничего, кроме этого мгновения и звездного света. Эта мысль почему-то успокаивала.

Прежде чем предаться отдыху, она перевернулась на бок, открыла планшет и набросала план завтрашних работ. Четыре участка заслуживали внимания. Два, неестественно округленные, напоминали возделанные поля: на одном имелась густая роща бамбукообразного тростника, не похожего на окружавшую его растительность, на другом – древовидные растения, которые наводили на мысль о саде, даже при том, что половина их сгорела.

Этот второй участок находился дальше всех от базы карриксов, ближе к лагерю Гаррала. Глупая, ничтожная причина, чтобы предпочесть его остальным, и все же она отметила его, прежде чем выключить планшет и свернуться под одеялом.

Мелочь, оставшаяся незамеченной в тот момент, изменила судьбу империи.