На Анджиине Рикар работал в Ирвианском научном медри и перед началом атаки пытался пробраться к Деннии через весь город. Но так и не нашел ее до падения Анджиина. Денния погибла в мире-тюрьме, как и другие участники мятежа Остенкура. Он это помнил, и все равно бежал по улицам, очень похожим на знакомые ему, пытаясь останавливать транспорты, которые неизменно оказывались вне его досягаемости.

Он заставил себя проснуться, чтобы сон прервался, и стал лежать в тусклом полусвете камеры с ноющей челюстью. Рано или поздно зуб сломается, и бог весть что тогда будет. На боевом корабле карриксов насчитывалось около дюжины людей, и едва ли среди них были дантисты. Он представлял себе, как удивятся карриксы: почему бы просто не отрастить новый зуб? И почему сломанный зуб должен болеть? Они могут убить его между делом, как дефектного. Все варианты казались равновероятными.

На корабле не нашлось ничего похожего на часы, и было непонятно, как долго он проспал. Он не чувствовал себя отдохнувшим, но это еще ни о чем не говорило. Возможно, он провел в забытьи несколько минут или полдня, а потом очнулся с тем же ощущением – будто он вязнет в густом воздухе.

Не закрыть ли глаза, чтобы снова уснуть? Но сновидение, кажется, не собиралось вернуться. Полежав, он сел на кровати, подпер голову ладонями и стал растирать ноющие виски и скулы. В животе заурчало. Он злился, испытывая чувство голода. Злился на собственное тело, требовавшее повседневного ухода.

Были времена, когда Рикар Доматин строил планы на жизнь. Работа в Ирвианском медри, затем – более высокая должность в Хаузенском образовательном медри, и наконец – ранний выход на пенсию и обеспеченная жизнь дома, в Даяне. Три десятилетия. Может, два с половиной. В те времена это не казалось несбыточным. А теперь выглядело смешной детской фантазией.

Корабль, на котором он служил, был огромным, но ему отводилось строго определенное место: один из многих животных, взятых в слуги карриксами. Попав в мир карриксов – как давно это было! – он словно оказался в огромном зверинце, и вся империя карриксов представилась ему таким же безумным скоплением живых организмов.

За время пребывания на корабле он изменил свои взгляды. Были места, куда допускались животные вроде него. Унизительное взаимодействие с ними поручалось карриксам из низших каст. Однако главные помещения корабля принадлежали хозяевам. После прибытия сюда людей синены провели нечто вроде инструктажа, объяснив, что покинуть отведенные им комнаты означает обречь себя на смерть. Рикар поверил им и не стал пробовать. Он держался комнат и коридоров с бронзовыми стенами, вслушивался в гул и рокот корабля, проходившего то ли сквозь асимметричное пространство, то ли через обычное, хорошо знакомое – и изо всех сил старался не сойти с ума.

Сохранение рассудка теперь занимало большую часть его времени. Иногда он вспоминал признание Джессин: без лекарства душевная болезнь возьмет над ней верх. Тогда он почти не почувствовал жалости. А теперь гадал, что с ней, где бы она ни была. И спрашивал себя, увидится ли с ней еще раз, будет ли у него случай извиниться за презрение и отсутствие жалости. Он надеялся, что будет, но не слишком на это рассчитывал.

В животе снова заурчало, и на сей раз он испытал легкое неудобство, слишком легкое, чтобы называть его болью. Он поднялся с койки, натянул одежду, которую стянул, ложась в постель, повесил на шею переводящий полуразум и пошел проверять, где Кампар – у себя или нет.

В отведенной животным части корабля было кое-что общее с лабораториями мира-дворца карриксов и с трюмом, в котором мучились пленники после Анджиина. Холод, как на тюремном корабле, и стены, и освещение напоминали Рикару о том перелете, хотя здесь свет был ярче – спасибо и на этом. Имелось центральное помещение, где, так же как в зале-соборе тюремной планеты, толклись представители покоренных видов. От него шли коридоры к личным комнатам. Правда, это были камеры. Одиночки вместо прежних маленьких коммуналок. Рикар не взялся бы сказать, что ему больше по вкусу.

Кампар обитал по другую сторону коридора, ближе к общей комнате. Рикар постучал костяшками пальцев – так, как дед учил его играть на аклаве. Похоже, звук увяз в металле. Немного выждав, он снова постучал. Кампар не ответил. Он приоткрыл дверь, желая убедиться, что верзилы нет дома. Замков для них не предусмотрели. Замки – это приватность, самостоятельность, сила. То, чего больше не было.

Не застав Кампара, он один пошел в общую комнату, удобное и просторное помещение величиной с кафетерий общежития. Потолки были вдвое выше, чем в его камере, хотя здесь не встречалось существ, летавших или паривших в вышине. По крайней мере, в этом рейсе. Трое людей – его вида – сидели кучкой у одного из выходов, сгрудившись, трое – три человека, погруженные в напряженную эмоциональную беседу, которая казалась утомительной даже со стороны. По залу тяжеловесно прохаживались два мягких лотарков – стражники, видевшие все и ни на чем не задерживавшие взгляда. Рикар свернул с их дороги.

Вдоль одной из стен стояли автоматы с водой и пищей, рассчитанные на самые разные руки, ложноножки и рабочие конечности. Он не понимал правил, навязанных ему карриксами. На тюремной планете от людей требовали обеспечивать себя пищей. На корабле выдавали кашу и воду. Это шло вразрез с принципом: кто не умеет прокормиться сам, может умирать с голоду. Впрочем, возможно, здесь умирали так часто, что в правила пришлось ввести поправку.

Рикар прошелся вдоль раздаточной стены, спугнув голубовато-серую тушу размером с бычий бок. Существо называло себя «Ваудаи», но Рикар не знал, имя это или название вида. И не хотел знать, потому что обращался к нему иначе.

– Доброе утро, большой слизняк, – заговорил Рикар.

Коробочка на шее не издала звуков, которые он мог бы услышать, и не выдала химического сигнала, доступного его ноздрям, однако другая коробочка, размещенная в складках тела инопланетянина, отозвалась:

– Привет, мясо на палочках.

– Есть новости?

– Да. Я установил, что мы находимся в третьем дактиле седьмого члена триста пятьдесят второго исследовательского корпуса.

– Как это указывает на то, чем мы здесь занимаемся?

Ваудаи задрожал. Его шкура стала отливать перламутром.

– Исследовательские корпуса часто участвуют в предприятиях явно военного характера. Представляется вероятным, что мы направляемся к передовой.

– К линии фронта, – уточнил Рикар.

– Если рассматривать сложные поверхности в асинхронном времени как «линии» – да.

– Ну, этого следовало ожидать. Как по-твоему, долгой ли будет командировка?

Ваудаи сместил центр тяжести и немного помолчал. Затем переводчик с запинкой выдал:

– Ни… сходного с тяжелыми родами представления.

Губы Рикара дрогнули в улыбке. Полуразумный переводчик не всегда справлялся с бранными или эмоциональными высказываниями, но сейчас неплохо передал нетерпение, сквозившее в ругательстве слизня.

– Надо думать, ты не видел Кампара?

– Что такое Кампар?

– Тоже человек. Как я.

– Вы все пахнете одинаково. Солью и мертвой кожей.

– Верно подмечено, – бросил Рикар и пошел дальше.

Ему попались два крупных существа, вроде бесперых цапель с отрезанными клювами и неприятно колеблющимися ворсинками на кончиках крыльев. Они называли себя будонами Лууса и избегали разговоров, поэтому он подождал, пока они не заберут свои миски с чем-то похожим на черные камушки в бурой жиже. На автоматах с пищей не было кнопок. Рикар остановился перед одним из них. Устройство просканировало его и решило, что ему полагается не грязь с камнями, а миска однородной сероватой слизи с небольшой ложечкой. Что касается воды, то ее выдавали в виде склизкого, желтоватого, как куриный жир, пакета, из которого пили, откусив уголок.

Он был совершенно уверен, что теряет вес на этом корабле, а ведь и до того он питался неважно. Аппетит пропал после того, как Дафид Алькор, предупредив карриксов о мятеже, погубил Синнию, Деннию, Остенкура, Оллстина и остальных. По веской причине. Ради спасения всех, включая себя. Чтобы осознать необходимость этой жертвы, надо было несколько минут послушать Алькора. Тот охотно объяснял, почему он прав, и под конец давал обещание отомстить за все жизни, погубленные при его участии.

Как бы плохо здесь ни было, Рикару, по крайней мере, не приходилось делить с ним одну планету.

Он сел на пол, поджав ноги, взглянул на голубоватую кашу в миске и на хлюпающий мешок с водой. Поев и попив без всякого удовольствия, он стал ждать Кампара, потому что Кампар был знаком ему по прежним временам и потому, что больше ждать было некого.

– Не спи. В моей комнате ты не спишь, – сказал Гхати, тыча Кампара в голую ягодицу. – Мы же договорились.

– Но я устал, – заныл Кампар. – Спать хочется. Я совсем изнемог. Пожалей меня!

– Отправляйся в свою постель, – сказал Гхати, натягивая рубашку. – У меня тут не хостел.

Резкая нотка в его голосе удержала Кампара от новых шуточек. Все верно. Они установили правила, а он их нарушил. Очень хотелось видеть в Гхати любовника, но он знал, что это дурные мысли. Установленные границы принадлежали к числу того немногого, что еще оставалось в их власти, и прощупывать их было невежливо.

– А хотя бы и хостел, мне нечем платить за комнату, – с извиняющейся улыбкой кивнул он. – Заберу отсюда свои никудышные кости.

Гхати издал невнятный горловой звук, означавший, видимо, «вот и правильно», но в его губах пряталась улыбка. Он следил за тем, как Кампар поднимается и собирает разбросанную по комнате одежду. Гхати смотрел на него любовно, но без того плотского голода, с каким наблюдал за раздеванием. Кампар рискнул склониться над кроватью для короткого поцелуя. Гхати ответил ему тем же.

– Давай повторим, в скором времени, – сказал он.

– Стучись в мою дверь, когда захочешь, – ответил Кампар. – Душ?

Гхати махнул рукой в сторону крошечной душевой кабинки: «Не стесняйся».

Мокрый после душа и приятно разгоряченный от предшествовавшего ему занятия, Кампар прошел по коридору в общую комнату. В сущности, больше идти было некуда. Ни баров, ни кафе, ни библиотеки, ни залитых солнцем двориков. Только тюрьмы – одни лучше этой, другие хуже. В одном из углов оживленно беседовали Данна, Дерван и Эммин. Они были знакомы по давним, докарриксовским, временам, когда работали в сфере обороны и безопасности. В этом узком кругу разворачивались небольшие драмы со сменой привязанностей, мелкими предательствами и почти обязательными сердечными излияниями, за которыми следовали заверения в любви и верности. По мнению Кампара, эти трое не заметили, как жизнь каждого стала разыгрываемым для других представлением. Возможно, изнутри это не так бросалось в глаза. По отдельности они были славными людьми, но вместе утомляли.

В дальнем конце комнаты на полу сидел Рикар, мрачно скорчившийся над миской с едой. Выбрав из двух зол меньшее, Кампар подошел к нему и сел рядом.

– Доброе утро, – начал Рикар и тут же пожал плечами. – Ну то есть, если это утро.

– Наверняка где-нибудь да утро, – сказал Кампар.

В прежней жизни Рикар не был его близким другом. Кампар восхищался его чувством стиля. Рикар одевался со сдержанной элегантностью. Его льняные костюмы, слегка помятые, всегда были отлично скроены. Носки всегда одинаковые, в тон рубашке. Кампар не уделял своей наружности столько внимания, но благодаря чуткости к нюансам мужской внешности мог оценить усилия, вложенные в создание и отделку образа Рикара Доматина.

Тот Рикар, что сейчас сидел рядом с ним, был зверем совсем другой породы. Штаны и рубаха, которые хозяева выдавали всем людям. Неровно отросшие волосы. Он еще брился, но на шее и возле уха виднелось несколько пропущенных волосков. Щеки запали, синева под глазами не сходила.

И еще он стал дорог Кампару.

– Как справляешься? – спросил Кампар, старясь говорить небрежно. Он знал, как справляется Рикар, но не знал, что он ответит. Тот повел плечом:

– Ты был с Гхати?

– Был, – беспечно сказал Кампар. – Ревнуешь?

– Как это у вас получается? Он вдвое меньше тебя ростом.

– Уверяю тебя, в нем скрыта немалая сила.

– Остерегись, – сказал Рикар, подразумевая уже не разницу в размерах. – Смотри, чтобы тебе не было больно.

– Мы не выбираем предметы обстановки, – отмахнулся Кампар, сам удивляясь своему желанию оправдаться. – Несколько минут удовольствия там, где они так редки. Только и всего.

– Я тоже пробовал. А когда мы потеряли Деннию… Мы с ней знали об опасности. Все знали. И все равно без них хреново.

– Это не новость. При всех их грехах смерть изобрели не карриксы.

– Они ее чертовски ускорили, – сказал Рикар. – Для чего бы нас ни использовали, без насилия не обойдется. И им все равно, живы мы или нет.

– Я тут бессилен. – Кампар обвел рукой комнату вместе с коридорами и дверными проемами. – Вот все, что у нас есть. Отказывать себе в малой толике жизни? Не вижу смысла умирать прежде, чем придет смерть.

– Просто не хочу, чтобы тебе было больно.

– Понимаю, – сказал Кампар. – И ценю, поверь мне. Но боли нам все равно не избежать.

Говорить этого не следовало. Он сразу пожалел о своих словах, увидев, как сжался Рикар, и опустил ладонь ему на плечо: пусть ее тяжесть скажет то, чего не умеет сказать язык. Рикар с минуту терпел, затем потянулся за пакетом с водой – предлог для того, чтобы сбросить руку.

Одна из дверей открылась, и Кампара кольнула игла страха. Вошедший синен был не один. Рядом с ним семенил рак-хунд – больше крупной собаки, но меньше пони, со множеством бледных лап, острых как ножи. Кампар не воспринимал их как живых существ – лишь как оружие. Острые лапы щелкали по палубе – звуки смерти, которую Кампар видел и обонял, после чего убирал тела. Даже если бы синен приставил к его виску пистолет, это выглядело бы не таким угрожающим.

Синен тихонько заворчал и повернулся к будонам Лууса. К ним двинулись двое мягких лотарков. Кампар поймал себя на том, что застыл на месте, словно, замерев, стал непричастен к тому, что должно было произойти. Рикар тихо, прерывисто дышал. Синен издал несколько хлюпающих звуков, переведенных полуразумом в мелодию, составленную из звуков рвущейся бумаги. Будоны шевельнулись, глядя друг на друга, – Кампар не мог сказать, испытывают ли они какие-нибудь эмоции. Двое будонов снова издали странный звук, похожий на хруст рвущейся бумаги. Маленький синен заморгал большими козьими глазами. Кампар медленно вдохнул и выдохнул, чтобы изгнать из себя панику.

– Чтоб их, – буркнул Рикар и покрутил головой, словно отвечая «нет» на незаданный вопрос. – Хочешь доесть? Мне что-то неохота.

– Попробую, – согласился Кампар, придвигая к себе миску.

Рикар встал, похлопал себя по груди, словно проверял несуществующие сигареты в отсутствующих карманах, и направился к своей камере. Кампар снова перевел дыхание. На той стороне общей комнаты Эммин и Дерван раскручивали ссору, их голоса звучали все громче и пронзительнее. Данна плакала. Кампар подумал, что они, наверное, вообще не заметили синена с его ножелапым ковриком.

Заключительным оскорблением, величайшей непристойностью, сопутствовавшей их плену и рабству, была ужасная пища. Холодная, с ореховым привкусом, ассоциировавшимся у Кампара со здоровой диетой и подсчетом калорий. Размышляя о том, добились ли чего-нибудь Дафид с Тоннером, оставшиеся дома и возившиеся с гидропонными садами, он спохватился, что мысленно назвал мир-дворец карриксов «домом».

Пробулькав и прохлюпав то, что он хотел сказать, синен вышел; за ним потянулось его ножелапое оружие. И тут же полуразумы всех присутствующих выдали перевод.

Кампар услышал:

«Мы вошли в пространство конфликта. Приготовьтесь к возможному насилию».

Кампар задумался о том, как ему подготовиться – разве что настроить душу на встречу с богами. На ум ничего не шло. И тут появился Гхати, направившийся к пищевому автомату. Заметив сидевшего на полу Кампара, он с улыбкой спросил:

– Я что-то пропустил?

Кампар засмеялся и понял, что остановиться трудно – труднее, чем раньше.