Войти в систему
Войти с помощью соц. сетей:
[14 апреля 2024]
На днях ФСБ опубликовала документы, якобы доказывающие, будто польские военнопленные начала Второй мировой в Катыни были расстреляны не органами НКВД в 1940 году, а нацистами спустя год, после оккупации этих районов. Сами по себе эти документы не представляют интереса: они взяты из расследования комиссии Бурденко, которая в 1944 году как раз и работала над тем, чтобы переложить вину на Германию. В исторической науке нет сомнений, что в Катыни, Медном и других местах около 22 тыс. польских военнопленных были убиты именно НКВД.
Исторический ревизионизм, поднимавшийся на протяжении последнего десятилетия, также не вызывает удивления, однако важна именно его поддержка государством. В данном случае комментировать документы поручили не общеизвестным «полезным дуракам» из числа отрицателей Катыни, а научному директору Российского военно-исторического общества, доктору исторических наук Михаилу Мягкову. В интервью ТАСС он фактически поддержал версию, что Катынь — это преступление нацистов: «На сегодняшний день российским историкам известны факты, которые ставят под вопрос версию о том, что это расстреляло НКВД» . Более того, в другом комментарии этому же изданию он заявил: «Провокации, которые проводит сегодня киевский режим, как, например, провокация в Буче, когда подложили специально трупы, привели корреспондентов, развернули информационную пропаганду, это очень похоже на то, что немцы делали в Катыни» .
Что ж, подобного рода заявления меня, как бывшего сотрудника РВИО, принуждают более детально рассказать о том, как тема отрицания Катыни входила в эту организацию.
За время работы в РВИО первый раз я столкнулся с катынским ревизионизмом примерно в 2015–2016 годы. Тогда активисты НОД атаковали музей памяти в Медном, заявляя, будто он «фальсифицирует историю», поскольку никого там НКВД не убивал. Музей был уже переподчинен Государственному центральному музею современной истории, а его директор Ирина Великанова попросила поддержки у РВИО. Мягков поручил мне написать на одну страницу официальное письмо с общей идеей: да, согласно исторической науке, это было преступлением НКВД. Такую довольно простую бумагу я подготовил, но несколько углубился в тему, просмотрев более широкий круг литературы, хотя, признаюсь, тема была для меня периферийной как для специалиста по Первой мировой.
Все чаще тема Катыни стали возникать с 2019 года. Тогда я начал заниматься своей издательской программой и организовывать научные мероприятия. Среди прочего была и ежегодная конференция, посвященная «Великой Отечественной войне». Это было, наверное, единственное мероприятие, которое меня интересовало содержательно меньше всего, поскольку тема ВОВ оставалась прерогативой двух из моих непосредственных начальников (всего их было три, и каждый как мог повышал эффективность моей работы). Смысл был прост: делать общее приглашение, собирать заявки, приглашать по возможности всех, а потом в «Нестор-Истории» маленьким тиражом выпускать сборник с включением РИНЦ. На себя я брал организационное сопровождение, уделяя внимание лишь секции по нацистским преступлениям и теме «человек на войне». Уже при составлении программы один из начальников включил туда отрицателя Катыни Владислава Шведа, который постоянно писал в РВИО и искал пути сотрудничества. На мои возражения начальник ответил, дескать, надо слушать все мнения, пусть дедушка выступит. Такой поворот событий мне не понравился, но я не стал возражать, готовясь — если потребуется — осекать докладчика.
Швед, бывший зампред ЦК литовской компартии в годы перестройки, оказался человеком мягким, приятным в общении и тактичным. Он сразу заявил, что не отрицает вину НКВД в расстреле части польских военнопленных, но считает, что остальных убили нацисты, а потому сомневается в документах «из особой папки». На последнем он и остановился, рассказывая об опыте работы с ведомственными документами. В общем, больше старческих воспоминаний, нежели разговора по сути. Многие ученые считают зашкваром даже находиться на одном мероприятии с такими людьми, но я вынес оттуда важную мысль: Шведа больше волновала не сама Катынь, а то, что признание преступлений в перестройку якобы нанесло удар по легитимности СССР и способствовало его распаду. Вот такая «советская ностальгия». Как молодой человек я полагал, что она умрет вместе с ним.
Неприятным моментом было то, что по итогам выпускался сборник по принципу «кто выступал, того и печатаем». Мои возражения против статьи Шведа начальство отмело: дескать, обидится, а это всего лишь сборник.
Но это еще не все. В начале сентября 2019 года был организован (уже без меня) круглый стол с участием Владимира Мединского и Сергея Иванова, который занимал малопонятную должность спецпредставителя президента по экологии. По реальному положению во власти он, конечно, стоял выше министра культуры. Начальство смекнуло: надо бы в аннотации сборника указать, что он издан по итогам двух мероприятий, чтобы Иванова зазвать на презентацию. Смешно было видеть анонс пресс-службы, когда совершенно проходное издание было представлено «фундаментальным научным трудом!». Я тогда отдал сборник «1939 год. На пороге войны» в издательство «Яуза», попросив сделать его максимально бюджетным способом — правда, оказалось, что именно дешевые издания на газетной бумаге больше всего нравились Мединскому. Значительную часть тиража я хранил в шкафу для одежды, щедро выдавая упаковками авторские экземпляры и распространяя преимущественно на двух типах мероприятий: где люди достаточно умные и все понимают (тем более что под обложкой имелись и хорошие статьи) или где участники вообще не читают и берут раздатку, потому что она бесплатная.
Презентация же с участием Иванова состоялась, как мне рассказывали — он ушел довольным. Если бы кто-то из оппозиционных журналистов обратил внимание на содержание «фундаментального научного труда», то был бы скандал. Организаторы, конечно, о таких рисках для своего же начальника не думали. Естественно, мое начальство также не думало о том, что, включая Шведа под видом «просто дискуссия» в сборник конференции, оно способствует легитимации катынского отрицания. Это просто не тот стиль мышления, которым руководствовались в действительности. Раскрою секрет Полишинеля: давление на «Мемориал», снятие досок убитым полякам в Твери и прочие подобные действия — все нити тянулись к спецслужбам.
Убедиться в этом я мог в 2018 году, когда РВИО «хорошо попросили» покопать в Сандармохе. Человек, непосредственно причастный к этому, объяснял: «Вызвали. Попросили проверить гипотезу: что найдете — то и найдете. Приказа фальсифицировать не было». Естественно, разразился скандал, за которым следила «Новая газета». Изначально мой собеседник говорил, что нашли там только гражданских (то есть жертв сталинских репрессий), затем начал менять показания, делая многозначительные оговорки, но без конкретики. Видимо, наверху и хотелось, и кололось. Исполнители крутились как ужи на сковородке, а один клял всех подряд, но больше доставалось журналистке НГ Ирине Тумаковой: «Мне после ее статей вообще стыдно в глаза матери взглянуть!». Да, в зеркало свободной журналистики смотреться больно.
Закончилось все докладом, написанным так, что каждый мог остаться при своем мнении. Но в сухом остатке важно зафиксировать: версия о жертвах финских преступлений в Сандармохе не нашла подтверждения. Хотя даже если бы их обнаружили, сами идея совместить память в одном месте о жертвах сразу двух тоталитарных режимов (или их союзников) скорее вела бы к их сравнению, чему так всегда противились власти. Потому и желание властей жертв сталинизма вытеснить жертвами нацизма было не просто подлостью, но и глупостью.
Ситуация поменялась к концу лета 2020 года. Тогда я занялся реализацией идеи сделать ежегодными два альманаха: один по военно-боевой истории («Георгиевские чтения»), другой по военным преступлениям и человеку на фронте («Трагедия войны»). К последнему я подошел максимально серьезно, выискивая хороших авторов и интересные темы, а потому предложил Сергею Романову, ведущему сайта против отрицателей Катыни, обобщить критику в одной длинной статье. Подготовка статьи, как и сборника, совпала с круглым столом «отрицателей» в Медном в ноябре 2020 года.
Формально его организатором выступал депутат Сергей Чепа от Тверской области. Впрочем, его представителям, которые вели переговоры, тема истории была до лампочки: ведь попросили «уважаемые-люди-которым-не-отказывают». Написали письмо на имя Мединского, который поставил резолюцию в духе «обсуждать разные позиции и объективно». То есть фактически слился.
Зачем было нужно РВИО на этом сборище? Конечно, для официальности. Мой начальник предлагал мне туда поехать: «Увидите место, отдохнете!». Я отклонил предложение: чем больше я занимался темой нацистских преступлений, тем большее отвращение вызывали во многом аналогичные сталинские, а потому даже та позиция, что была год назад, стала для меня неприемлемой. Если бы я не чистоплюйствовал тогда, то рассказал бы куда больше сегодня.
Как потом мне передавали, отрицатели договорились чуть ли не до того, что историческая наука признает факт расстрела польских военнопленных немцами. Соответствующую резолюцию отправили в пресс-службу РВИО. Далее показания расходились: то ли там сделали ее более мягкой, то ли передали куратору «свыше», который смягчил оценки. Если последнее верно, то это подтверждает мою гипотезу: тема Катыни и ее отрицания нужна прежде всего как провокация либералов и поляков с тем, чтобы потом выискивать наиболее резкие высказывания и выставлять таких людей «в качестве русофобов, покусившихся на нашу историю».
Кто конкретно стоял за этим мероприятием — я не знаю, однако среди прочего говорилось, что «есть человек на верху администрации президента», который двигает тему. Поскольку в эти же годы то НТВ снял фильм в поддержку «ревизионистской» версии, то РИА Новости публиковали схожие материалы, я предполагаю, что прогибали «журналистов» люди, непосредственно ответственные за медийное направление в администрации президента.
«Круглый стол» и участие в нем РВИО вызвало скандал и в прессе, и в сообществе историков. Помню, как польский коллега писал мне: «Как вы можете работать в РВИО, которое все это поддерживает!». С Сергеем Романовым мы тогда смеялись, что его статьей спасаем честь РВИО. Но дело было, конечно, не в этом. Во-первых, значимо само появление концентрированного материала, где по полочкам разбиваются все «контраргументы». Во-вторых, публикация его в издании под логотипом официальной организации — сигнал как отрицателям, так и их противникам. Но тогда считал этот сигнал лишь автор книги «Неудобное прошлое» Николай Эппле, который в своем телеграм-канале написал: «Часто приходится говорить о том, что картина, в которой современное российское “государство” как монолитная коллективная сущность монополизирует разговор об исторической памяти, отрицая ответственность за советский террор и выдавливая всех несогласных — эта картина как минимум упрощенная» .
Сборник появился весною 2021 года и вызвал малозаметный скандал. Сразу три или четыре отрицателя Катыни позвонили моему начальнику со вполне очевидными претензиями. Некоторые просили меня прислать pdf сборника, чтобы дать аргументированный ответ. Прошло три года — никто ничего не написал. К слову, этот начальник сам заинтересовался статьей Романова и начал вникать в тему отрицания. Всегда легче довериться устоявшейся научной точке зрения и в принципе не вникать в такие дискуссии, однако в условиях политического давления приходится вникать содержательно. Он постоянно возвращался к ней, задавал те или иные вопросы, крутил аргументацию с разных сторон. Я приводил контраргументы, почерпнутые, конечно, из статьи Романова. В итоге руководитель сдался и признал, что ничего содержательного за отрицателями Катыни не стоит. Была одержана маленькая победа.
Кто же, собственно, были отрицателями из числа близких к РВИО людей?
Три доктора исторических наук. Алексей Плотников и Олег Назаров — убежденные отрицатели на уровне фанатичной веры. Владимир Кикнадзе — он на эту тему перешел относительно недавно, видимо, почувствовал, куда дует бюрократический ветер. И бывшая сотрудница Музея Катыни Оксана Корнилова, известный специалист по Вяземлагу, которая позднее работала в музее РВИО в одной из башен Смоленской стены и неожиданно для многих влилась в число отрицателей, раскручивая, правда, смежную тему: враги России намеренно использовали катынскую историю для нанесения ущерба репутации СССР / России.
Причины появления их около РВИО были совершенно разные. Назаров — представитель журнала «Историк». Кикнадзе и, насколько я понял, Плотников — старые друзья одного из начальников общества. Хорошие человеческие отношения служили заслоном: «Ну, мы с ними столько общались — как можно от них отвернуться». Корнилова была из Смоленска и через земляческие связи была связана с еще более высоким руководством (да, читатель правильно заметил, что на одного работника в этой организации приходилось несколько начальников).
Я неоднократно говорил внутри РВИО, что такие «союзники» хуже врагов, но у начальства был еще один резон. Зовется просто: полезные дураки. Если вы знаете, что «сверху» прилетают всякие неприятные и откровенно пропагандистские задачи, то есть два варианта: самим идти их выполнять или использовать вот такую бесплатную обслугу, которая рада светиться на никому не нужных мероприятиях и говорить что-то «патриотичное».
Из всех отрицателей Катыни только Кикнадзе пытался конвертировать свою услужливость во что-то полезное. Еще в 2020 году он издал толстую книгу с зубодробительным названием, где совмещались два ключевых выражение «информационное противоборство» и «историческая память». Текст там настолько скучный, что делал ее безопасной для окружающих. Смысл таких книг один: их красиво дарят начальству, чтобы оно знало, что при случае есть такой «специалист». Тут самое главное — размер корешка, дабы книга стояла в кабинете на полке и напоминала о существовании автора. Эту книгу он, к слову, подарил Мединскому, с дарственной надписью: долгое время она валялась в шкафах для одежды на первом этаже исполнительной дирекции.
В начале 2021 года отец Мединского, курирующий РВИО, обнаружил, что научный совет ничего не делает и его надо реформировать, а также заставить работать. Его председателем решили назначить Анатолия Кошкина, который слыл известным японистом и имел опыт работы еще в ЦК КПСС, а значит, понимал, что его дело — со всем соглашаться и никому не мешать работать. Список членов формировался моими начальниками из РВИО, которые включили туда трех упомянутых выше докторов исторических наук — отрицателей Катыни.
Конечно, все три отрицателя вошли в научный совет и очень гордились статусом, хотя с самого начала смысл этой структуры заключался в том, чтобы значиться на сайте РВИО, а теперь — разыгрывать регулярные спектакли перед отцом Мединского. Сегодня я могу предположить, что в этом тоже был сокровенный смысл: пусть «полезные дураки» займутся тем, ради чего их и позвали. Впрочем, в составе были и вполне приличные (в прошлом) люди, которые при ином подходе могли быть привлечены к серьезному делу. Меня же больше заботило, чтобы отрицатели ничего не выкинули или хотя бы не мешали работать.
После начала полномасштабной агрессии против Украины они в частном порядке выступали публично с тем, чтобы снести мемориал в Катыни. Тогда РВИО провело публичное мероприятие для СМИ с тем, чтобы заявить, что «с памятниками мы не воюем». Обратите внимание, как «Российская газета» подала эту новость: без понимания подоплеки реальный смысл там теряется .
Какие выводы из этой истории?
Отрицание Катыни — это прежде всего игра. По моим наблюдениям, примерно с середины 2010-х годов начался процесс создания межрегиональной сети «отрицателей Катыни». Изначально это была активность безликих «патриотических общественников», но, вероятно, за этим стояли кураторы. Мне не очень приятно использовать эту риторику, но, к сожалению, тема отрицания Катыни грязная во всех отношениях.
Смысл? Скандал и провокация, отвлечение внимания либеральной общественности от серьезной работы. Доктора наук и иностранцы тут были очень важны, чтобы придать всему действу «респектабельность». Кто-то искренне верил в невиновность НКВД, кто-то просто пытался подыграть ради земных благ, для третьих эта тема была важна именно ввиду «ностальгии по СССР».
На это можно было бы не обращать внимания, если бы не одно «но»: итогом однозначно стало усиление той культуры памяти, которая потворствует конспирологическому мышлению, обеляет государственные преступления и затрудняет формирование этики ответственности.
Сама идея «одних жертв» подменять «другими» отвратительна уже тем, что формирует неуважительное, ситуативное отношение к памяти, отвлекая внимая от существенного вопроса: так чем же на самом деле были два тоталитаризма, сталинский и гитлеровский? Собственно, смысл концепции «геноцида советского народа», раскручиваемой с 2020 года, состоит в этом же: остановить распространение в России той памяти о нацистских преступлениях, которая сформировалась вокруг Холокоста. Дескать, давайте говорить об ответственности и со-ответственности граждан за преступления правителей. Что катынский ревизионизм, что «геноцид советского народа» — для меня звенья одной цепи. В первом случае внимание манипулятивно сосредоточивается на вопросе: «А так ли сталинские власти были виноваты?», во втором — на идее: «Мы и главные победители нацизма, и главная жертва». С точки зрения развития России оба представления попросту вредные.
«Полезные дураки» — плохой метод работы. Мой подход долгое время колебался между «ровно общаться со всеми, используя имеющиеся рычаги отсечения вредных элементов» и «государство должно работать со всеми, без чистоплюйства, находя возможности, чтобы даже дурака с инициативой направить в созидательное русло». Однако реальность доказывала оправданность третьего пути: лучше ссориться в открытую с некоторыми людьми, дабы держать их на расстоянии. И как показали последние комментарии Мягкова для ТАСС, сначала вы используете «полезных дураков» или миритесь с ними, приглашая в научный совет, а затем уже вас же используют в качестве такого же «полезного дурака».
Единственный раз в Катыни я побывал в августе 2021 года, в ходе полевых поездок по городам Центральной России: для проекта под руководством Алексея Миллера из Европейского университета в Санкт-Петербурге я писал о региональных особенностях политики памяти. Основные выводы были обобщены спустя год в соответствующей главе в коллективной монографии, а здесь я позволю поделиться впечатлениями.
Прежде всего, в туристическом павильоне, где билетные кассы, бросилось в глаза, насколько мало какой-либо сопутствующей литературы, которая позволила бы погрузиться посетителю в тему. Экскурсия, которую проводила интеллигентная немолодая женщина, была довольно хорошо построена с точки зрения рассказа о жертвах НКВД, и прежде всего поляках. Я обратил ее внимание на сохранившуюся с советских времен памятную плиту, гласившую, что где-то здесь похоронены убитые нацистами советские военнопленные. На ней лежали несколько свежих гвоздик. Экскурсовод немного смутилась, ответив, что никаких документальных данных нет, а плита тут лежит, потому что лежит. Она же рассказала, что среди посетителей немало той публики, которая, приехав в это место, начинает продвигать (скажу своими словами) ревизионистские нарративы.
По павильону про «советско-польские отношения» экскурсии не было. На входе висела огромная живописная картина про поляков, осаждавших Смоленск в начале XVII века. Даже тут убитым напоминали об их «исторической вине», с нее же начался рассказ о том, как «дружили два братских народа». Месседж был прост: «Вы нам столько зла причинили, а мы все равно всё хорошее помним». У входа размещалась на стендах временная экспозиция проекта «Без срока давности», где рассказывалось о нацистских преступлениях в Смоленской области. А около вагона-теплушки — уже постоянная стендовая выставка о погибших советских военнопленных в польском плену 1919–1921 годов.
За всем этим легко угадывается, насколько память о Катыни неприятна властям, раз они пытаются переобозначить пространство, наполнить его дополнительными смыслами, которые отношения не имеют к погибшим, которые лежат вот, здесь, под этими соснами, в глуши смоленских лесов. Перепроизводство символов превращает историю в демагогию и лишь подчеркивает фундаментальность тех трагедий, которые произошли здесь в 1930–1940-е годы по вине НКВД.
Уезжал я из мемориала с чувством омерзения от той привластной обслуги, которая перестраивала мемориал. Но ведь многие же россияне считают такой подход оправданным. А потому я еще больше убеждался в том, что панацея лежит в развитии альтернативного подхода к памяти, подхода рефлексивного, построенного на вопрошании о вине и ответственности, обращенного к жертвам, а не государству, но и не забывающего преступников.
Добавлю, что на следующий день я ездил в Гнездово, находящееся примерно между мемориалом Катыни и Смоленском. Это, пожалуй, единственный музей в Центральной России, полностью посвященный догосударственной истории и возникший вокруг значимого археологического памятника. В качестве экскурсовода мне попался относительно молодой парень, увлеченный историей Гнездово, викингов и древней Руси. Неприятный осадок оставили сетования, что, вот, к ним никто не ездит, поскольку рядом находится мемориал Катыни и все туристы из других регионов сначала заезжают туда, а на Гнездово уже не остается ни сил, ни эмоций. Конечно, конкурентная критика стала обрастать катынским ревизионизмом.
Убитые польские военнопленные в России зачастую представлялись как жертвы сталинских преступлений. Но это еще и военное преступление. Подлость обновленной экспозиции Музея Катыни заключается даже не в зале про советско-польские отношения, где продвигается мысль: «Катынь — это небольшое пятно в истории позитивных советско-польских отношений». Хотя такой экспозиции там действительно не место. Главная подлость во вводном павильоне, где рассказ о жертвах преступления не дополняется образами убийц. Вы можете представить музей памяти, который бы стеснялся говорить о преступниках?
Из нескольких сотен тысяч польских пленных большинство — правильного «рабоче-крестьянского» происхождения — распустили по домам, в то время как в лагерях в Катыни, Медном и в ряде тюрем оставили около 22 тыс. человек — наиболее убежденных польских патриотов. Их и «пустили в расход». Одновременно нацисты считали поляков искусственным народом, потому в ходе операции «Танненберг» истребили более 60 тыс. представителей культурной элиты. В сталинской оптике жертвы-поляки были «буржуазными националистами», а в нацистской — созидателями нации.
Координаты — разные, действия — одинаковые. Сегодня это самое важное в этой истории.
Первая публикация: Republic. 2024. 14 апр. URL: https://republic.ru/posts/112113.
Войти с помощью соц. сетей: