Войти в систему
Войти с помощью соц. сетей:
[март 2024 года]
На протяжении последних двух десятилетий интерес российского государства к прошлому неизменно возрастал: от отдельных символических действий и манипуляций власти перешли к более последовательной политике памяти, которая в 2020-е годы стала принимать форму жесткой исторической политики . История превратилась в один из ключевых ценностных языков российской власти, одновременно служив трем разным целям.
Во-первых, она использовалась для формирования макрополитической идентичности для всей страны, то есть ответа на вопрос: «что нас всех на ценностном уровне объединяет?» . Во внешней политике это выразилось в презентации России как добродетельного игрока на международной арене.
Во-вторых, по мере возрастания «консервативного поворота» в российской политике образы прошлого политизировались и наряду с вопросами культуры и религии ставились в центр внимания, в то время как социально-экономическая повестка, непосредственно отражающаяся на жизни россиян, отодвигалась на второй план . Это являлось одной из форм изгнания публичности из пространства борьбы элит . Отсюда неудивительно, что власти нередко использовали «исторические аргументы» и аналогии для критики оппозиции .
В-третьих, история превращалась в рентный и отчасти властный ресурс: участники политического процесса и многие представители общественности либо видели в ней дополнительных механизм позитивного имиджа, либо пытались эксплуатировать ее для материальных выгод: будь то стабильная линия финансирования, федеральные субсидии, развитие исторического туризма и пр. К началу 2020-х годов только на федеральном уровне, по моим подсчетам, существовало около двадцати крупных и автономных «акторов политики памяти» из числа государственных ведомств и близких к ним организаций. В частности, это специализированные «институты памяти»: Фонд «Историческая память» (аффилирован с Управлением межрегиональных проектов Администрации Президента), Российское историческое общество и аффилированный с ним фонд «История Отечества» (вокруг фигуры С. Е. Нарышкина); Российское военно-историческое общество (вокруг фигуры В. Р. Мединского); ОД «Бессмертный полк»; Поисковое движение России; ОД «Волонтеры Победы» (все три так или иначе связаны с Администрацией Президента) — 6 акторов. Среди федеральных ведомств, которые начали или продолжили системно заниматься исторической политикой: министерство обороны РФ, министерство иностранных дел РФ и подведомственное ему Россотрудничество, министерство культуры, министерство просвещения, Федеральная служба безопасности — 5 акторов. Отметим, что если РВИО изначально было связано с министерством культуры, то с 2020 года — с департаментом по координации вопросов государственной политики в исторической и гуманитарной сферах в составе Управления общественных проектов Администрации Президента. Этот департамент является «аппаратом» Мединского и не обладает монополией на все исторические проекты данного Управления (например, проект «Без срока давности» или средства, выделяемые на пропагандистский интернет-контент через Институт развития Интернета), последнее стоит признать отдельным актором. Также Фонд президентских грантов выделяет средства по специальной программе «историческая память». Определенное участие принимают Совет по правам человека и Совет национальной безопасности — еще 4 актора.
К федеральным акторам, где историческая память обладает особой «религиозной окраской», относятся Русская православная церковь, Фонд Андрея Первозванного (В. Якунин) и Императорское православное палестинское общество. Из политических партий стабильный интерес к истории, не ограничивающийся лишь риторикой, проявляет КПРФ. До середины 2010-х годов определенную роль в этой сфере пытался играть Российский институт стратегических исследований. На этом фоне обратим внимание, что количество независимых акторов политики памяти, чья деятельность выходила за региональные рамки, было намного меньше: «Мемориал», сетевые движения «Последний адрес» и «Том Сойер Фест», а также научно-просветительный центр «Холокост».
На протяжении 2010-х годов политика памяти была большим, нежели просто форма официальной идеологии, и одновременно меньшим, нежели мог стать содержательный общественно-интеллектуальный разговор о своем прошлом и выработка той культуры памяти, которая не удовлетворяется лишь яркими героическими образами и все расширяющимся числом памятников . Однако нельзя сказать, что «государство в целом» занималось лишь производством официоза. Наоборот, на практике речь шла о разных моделях взаимодействия, форматы и итоги которого в полной мере не оценены. Равным образом существовал целый ряд общественных инициатив, которые вырабатывали альтернативные подходы и модели с прошлым .
Превращение истории в предмет безусловной гордости , безудержное прославление военных и государственных деятелей, включая попытки выиграть «задним числом» неудачные конфликты, сворачивание коллективного разговора о сталинских репрессиях, отсутствие широкой рефлексии относительно государственных преступлений в целом и колониального прошлого — все это приводилось в качестве того культурно-медийного контекста тем политическим силам, которые сначала в 2014 году аннексировали Крым и разожгли войну на Донбассе, а затем в 2022 году организовали полномасштабное нападение на Украину.
Эта статья написана в ответ на призыв журнала «Историческая экспертиза» обсудить использование президентом В. В. Путиным отсылок к истории во время интервью с американским ультраконсервативным бывшим телеведущим К. Такером. Поскольку в журнале уже вышли несколько соответствующих статей , я решил поставить его в более широкую перспективу, проследив динамику обращения первого российского лица к прошлому и очертив, каким образом эти нарративы способствуют оправданию и нормализации полномасштабной войны против Украины.
Интерес Владимира Путина к истории, как и использование им исторической риторики, нарастал с конца 2000-х годов. В 2015 году политолог Ольга Малинова опубликовала монографию, основанную на детальном анализе его посланий Федеральному собранию и мемориальных речей. Она доказала, что в основе таких обращений к прошлому лежит воспроизводство нарратива о «единой тысячелетней истории российского государства», где центральное место принадлежит «Великой Отечественной войне», превращаемый в «миф основания» российской нации .
На основе исторических выступлений Путина в 2012–2018 годы я уточнил, что главным субъектом истории для него является государство (понятия «нации» и «народа» выступают как синонимические), а главная гражданская добродетель — служение ему. Историческое прошлое воспринимается как нечто «объективное» и «самодостаточное», а потому его можно «знать»/«забывать», «сохранять» и «защищать». Кроме того, в рамках «единой 1000-летней истории» Путин актуализировал события преимущественно из советского и имперского прошлого, хотя постоянно делал оговорки, что нельзя оправдывать сталинские преступления или сосредоточиваться только на героизме, и даже признавал тяжелое наследие сталинской репрессивной политики в Восточной Европе в послевоенное время .
Завершалась статья аккуратным указанием, что такая политика памяти скорее делегитимирует современную Россию, а именно ее политическую систему и государственные границы, поскольку макрополитическая идентичность строится через обращение к тем событиям, которые никак не объясняют, почему Россия сейчас иная и в других границах, но зато постоянно напоминают, что «наша история» разворачивалась за пределами наличных территорий: «…репертуар используемого в политических целях прошлого ограничивается событиями, которые предшествуют началу 1990-х годов, то есть тому “моменту политического”, когда началось формирование современной российской политики. Это ведет ко все большей автономизации пространства коллективной памяти. Для того чтобы соотносить коллективное “Мы” со страницами далекого прошлого, требуется воображение, однако то же воображение нередко порождает собственный смысловой мир, далекий от реальных политических проблем сегодняшнего дня. Оттеснение на обочину символического пространства событий начала 1990-х годов мешает их реактивации (поскольку они исключаются из широкой дискуссии), но вовсе не исключает возможности их пересмотра в будущем» . К сожалению, я не развил тогда эту мысль, а также не заметил интереса к ней у коллег. Возможно, в конце 2010-х годов такой вывод выглядел внутри России алармизмом.
С конца 2019 года риторика Владимира Путина претерпела кардинальные изменения. Как справедливо заметил историк Алексей Миллер, президент все чаще стал прибегать к развернутым речам на исторические темы . В ответ на принятие Европарламентом в 2019 году резолюции, где на гитлеровскую Германию и сталинский СССР возлагалась основная ответственность за развязывание Второй мировой войны, Путин в окружении глав государств СНГ выступил с длинной речью. Он не просто повторил довольно известные тезисы о роли западных стран в потакании гитлеровской агрессии, но и напрямую обвинил межвоенную Польшу в провале политики сдерживания и ответственности за мировую войну. Президент намеренно провоцировал польские власти, вызвав международный скандал. Однако сам он в конце января 2020 года, выступая на международном форуме в Иерусалиме, изменил тональность. Повторяя тезисы о ключевой роли Красной армии в победе над нацизмом и в спасении евреев от истребления (прогрессивный нарратив в терминологии Дж. Александера ), Путин все же призвал «старую Европу» к диалогу «для подтверждения незыблемости нарратива Второй мировой войны, закреплённого державами-победительницами» .
Летом этот призыв лежал в основе более развитого исторического нарратива в статье «75 лет Великой Победы: общая ответственность перед историей и будущим». Из этого А. И. Миллер делал вывод: «Иначе говоря, Путин в 2020 г. пытался подтвердить готовность к агонистской, нацеленной на диалог политике памяти, которую он демонстрировал в 2009 году» . Соглашаясь с этим наблюдением, я бы обратил внимание на отсутствие каких-либо серьезных действий на уровне российской дипломатии организовать такой диалог. Более того, не очень понятны ни форматы, ни цели, ни практические итоги такого взаимодействия, ведь не политики же должны договариваться по его содержанию.
Представляется значимым обстоятельство, когда глава государства берет на себя функцию историка, рассказывая о прошлом, а не ограничивается ценностными призывами (будь то требование уважать героев прошлого или готовность принять свою ответственность за преступления). В декабрьской речи 2019 года и в июньской статье 2020 года . Путин постоянно отсылает к «архивным документам», где якобы содержится все, что он говорит. Подобное восприятие исторических источников свойственно для непрофессионалов, однако оно же ведет к «сакрализации» архивов, превращению их во вместилище «истинных» знаний. «Архивные документы» нужны Путину, чтобы подчеркнуть доступ к «сакральному» и иметь возможность говорить от имени истории.
Резолюция Европарламента была прежде всего ценностным призывом осудить тоталитарные режимы, и уже во вторую очередь она проговаривала определенное представление о ходе событий. Российские власти, пропустив ценностный мотив, считали из документа только краткую содержательную часть (буквально несколько предложений), придав ей неоправданно большую значимость. Готовность Путина создать собственный исторический нарратив о таком далеком по времени историческом событии, как Вторая мировая война, и превратить его в дипломатическую переговорную позицию вела лишь к дополнительной политизации прошлого.
Однако, как обратил внимание Алексей Миллер, летом 2021 года Владимир Путин сам отошел от идеи диалога в статье «Об историческом единстве русских и украинцев» . С одной стороны, он заявлял пророссийски настроенным украинцам, что не отрицает их право считать себя особой нацией, а с другой, напоминал, что страна получила немало территорий в советское время, а сегодня политическое руководство Украины, лишенное субъектности, создает из страны «анти-Россию», а значит, будет справедливым отобрать те земли, которые были приращены к УССР после 1922 года. Здесь уже не было призыва к диалогу — только ультиматум.
Вероятно, решение об атаке на Украину было принято Путиным в узком кругу, в то время как многие знали только о готовности признать «независимость» сепаратистского Донбасса. В ставшем в 2020 году привычном формате прямых обращений президент сам взялся озвучить и объяснить свою политику. В частности, речь идет о выступлениях 21 февраля (где он объявил о признании независимости сепаратистских республик «ДНР» и «ЛНР») и 24 февраля (решение о полномасштабной атаке).
В них привлекает внимание сцепка между исторической и геополитической риторикой, которая одинаково порождает у граждан чувство сопричастности к «Большой Истории» и «Геополитике», при этом оставаясь анти-коммуникационным актом — принципиальным отказом государства объяснять гражданам конкретные причины войны.
Обращение 21 февраля 2022 года, посвященное признанию «независимости Донбасса», в первой части содержит нарратив «об Украине как искусственном государстве»: она не нация и не народ, а политическое образование, созданное благодаря Ленину, Сталину и Хрущеву. Культурные связи между россиянами и украинцами существуют поверх этих изменений. Сталин предстает «собирателем» земель бывшей Российской империи (что неверно, поскольку западные области Украины в нее не входили), который виновен лишь в том, что не внес необходимые юридические изменения, поскольку «в условиях тоталитарного режима и так всё работало, а внешне выглядело красиво, привлекательно и даже сверхдемократично» . Внутренняя логика обеспечивается за счет видения и «Большой Истории», и «Геополитики» сквозь призму государства (суперэтатизм, как пишет Ю. Латыш) : хотя Путин постоянно отсылает к общей культуре, сам рассказ строится через перечисление территориальных изменений российского государства и его современного положения на международной арене.
Историческая риторика позволяет плавно перейти к современным «геополитическими» событиям, где центральное место играют два нарратива «о перманентной враждебности Запада» и «о шантаже Украины». Лавирование независимой Украины между Западом и Россией выдается за «шантаж», отсылки к ее внутренним проблемам — как ошибочная ставка на Запад. Народ появляется лишь в тех случаях, когда речь заходит о Крыме и Донбассе. Действия Украины против сепаратистских «республик» Путин называл «геноцидом», а субъектом действий одновременно и неонацистов, и националистов: «наши западные коллеги предпочитают этого не замечать, как будто и нет всего этого ужаса, геноцида, которому подвергаются почти 4 миллиона человек, и только потому, что эти люди не согласились с поддержанным Западом переворотом на Украине в 2014 году, выступили против возведённого в ранг государственного движения в сторону пещерного и агрессивного национализма и неонацизма». Эта же риторика «спасения народа от геноцида» прикрывала российскую военную операцию против Грузии в 2008 году. Речь идет о расширенном и довольно вольном заимствовании риторики «гуманитарных интервенций», которая впервые появилась и сопровождала бомбардировки Белграда силами НАТО в 1999 году. Завершалась речь тезисом о готовящемся «блицкриге» Украины при поддержке Запада против Донбасса, а потому завершается выступление признанием его независимости.
Утром 24 февраля Путин выступил с очередным обращением, где развил только нарратив «о перманентной враждебности Запада». Свой ответ он обосновал через обращение к историческому опыту: «Мы хорошо знаем из истории, как в 40-м году и в начале 41-го года прошлого века Советский Союз всячески стремился предотвратить или хотя бы оттянуть начало войны <…> В результате страна оказалась не готова к тому, чтобы в полную силу встретить нашествие нацистской Германии, которая без объявления войны напала на нашу Родину 22 июня 1941 года» . Эта же историческая аналогия помогла сформулировать конкретные задачи через малопонятные эвфемизмы — «демилитаризация» и «денацификация» Украины. Правда, сами военные действия бы названы всего лишь «специальной военной операцией», то есть чем-то ограниченным, кратким и отличным от войны. Вероятно, так изначально и виделась содержательная сторона боевых действий, однако фактически Россия начала полноценную конвенциональную войну, затяжную и приведшую к серьезнейшему противостоянию со странами Запада.
В конце марта российские войска были отведены из-под Киева, добиться каких-либо значимых успехов в дальнейшем они не смогли, а с конца августа началось украинское контрнаступление, обернувшееся поражениями российской армии и отходу на разных направлениях фронта. На этом фоне в сентябре 2022 года Путин принял два очередных ключевых решения: о частичной мобилизации (21 сентября) и аннексии четырех украинских регионов (30 сентября). Хотя с февраля прошло уже более полугода, мы не видим в этих выступлениях радикальных изменений. Образы истории и геополитики оказались основным языком российской пропаганды, убеждающей россиян, что эта война была то ли необходимой, то ли неизбежной.
Однако отдельные подвижки обращают на себя внимание. 21 сентября, объявляя о частичной мобилизации, президент говорил не только про «освобождение» Украины от «неонацистского режима» (националисты как действующий субъект исчезли), но и про необходимость защиты уже российского суверенитета. Как таковой истории Путин не касался, за одним исключением: в 1991 году, согласно президенту, Запад расколол Советский Союз, а теперь собирается сделать то же самое с Россией. Образ «геноцида русских» в Украине был превращен в ключевое моральное оправдание решения о мобилизации .
30 сентября Путин выступил с программной речью в Георгиевском зале Кремля по случаю оккупации и аннексии еще четырех украинских регионов. Историческая общность и героическая слава снова сплелись воедино для обоснования права России на эти территории: «Повторю: это неотъемлемое право людей, оно основано на историческом единстве, во имя которого побеждали поколения наших предков, те, кто от истоков Древней Руси на протяжении веков созидал и защищал Россию. Здесь, в Новороссии, сражались Румянцев, Суворов и Ушаков, основывали новые города Екатерина II и Потёмкин. Здесь стояли насмерть наши деды и прадеды во время Великой Отечественной войны» . Более того, он впервые сделал отсылку к «героям русской весны», правда, ограничившись перечислением только 6 человек («Это настоящий народный лидер Донецка Александр Захарченко, это боевые командиры Арсен Павлов и Владимир Жога, Ольга Качура и Алексей Мозговой, это прокурор Луганской Республики Сергей Горенко»).
Решение об аннексии представлялось как восстановление после той несправедливости, когда участники Беловежских соглашений вопреки воле людей разрушили СССР. «Плохим» политикам противопоставлялись простые люди, «которые по своей культуре, вере, традициям, языку считают себя частью России, чьи предки на протяжении веков жили в едином государстве». Примечательно, что теперь война выставлялась не просто как противостояние Западу, а как борьба России против несправедливого мирового порядка. Это подкреплялось историческими отсылками, с одной стороны, осуждением колониального прошлого запада, с другой — ролью СССР как лидера антиколониальной борьбы. В этом контексте уже Россия 1990-х годов представлялась как колония Запада. Сопутствующие отсылки к Смутному времени и Гражданской войне должны были показать, что исторически Россия всегда справлялась с интервенцией — то есть историческая аргументация здесь выполняет функцию надежды на итоговый успех .
Обратите внимание на внутренние противоречия в этих речах. С одной стороны, в центре исторического нарратива находится государство, с другой — Путин постоянно отсылает к некоей «вневременной русской культуре», которая «на самом деле связывает людей» и чуть ли не требует от государства следовать ей. С одной стороны, Россия лишь «обороняется», «защищает своих», с другой — борется за переустройство мирового порядка. С одной стороны, Путин взывает к воинской славе Отечества (Георгиевский зал Кремля — это как раз его физическое воплощение), с другой — продолжает называет войну всего лишь «спецоперацией». В этом можно усмотреть отсутствие вменяемых риторических средств и спутанность идеологии, однако я предлагаю трактовать это как просчитанную неоднозначность: риторический прием, который позволяет обращаться к широкому кругу потенциальных сторонников, улавливать в не очень стройной речи знакомые и близким им образы и смыслы. В конечном счете, при нарастании институционального насилия одна из ключевых задач — дать россиянам способы для самооправдания, как для тех, кто сохраняет политическую пассивность в тылу, так и для отправленных на фронт.
Каждый в той или иной степени может чувствовать себя причастным и гордиться соучастием в «Большой Истории». Эти же идеи вкладываются в уста и тех, кто допущен говорить рядом с президентом — и теперь уже они благодарны за предоставленную возможность. Так, в декабре 2023 года М. Костюк, чей сын погиб под Авдеевкой, сказала на торжественном приеме по случаю Дня Героев Отечества: «Я хотела Вас как мать поблагодарить за память о наших сыновьях — от отцов, от матерей, от вдов, которые здесь присутствуют, погибших мальчиков, за то, что Вы цените действительно их подвиг — и мы это видим — на благо нашего Отечества, и за то, что у нас сегодня появилась возможность, действительно уникальная возможность присутствовать здесь, на этом поистине историческом событии, когда Вы смогли возродить великую славу нашего Отечества» .
В сообщении на официальном сайте Кремля не указывалось, что М. Костюк занимала должность зампредседателя правительства Еврейской автономной области. Социальный статус и политическая лояльность оказались необходимы, чтобы уже второй раз при президенте выступать от имени «очень многих других женщин России, чьи сыновья находятся в зоне боевых действий» .
Обратим внимание, что эта же «избранность» характерна и для традиционных для Путина встреч с молодежью, которые физически олицетворяют его заботу о будущем поколении. Например, в начале февраля 2023 года в музее-панораме «Сталинградская битва» прошла встреча Путина с представителями молодежных организаций, из 8 выступающих трое были членами поискового движения, двое — участниками реконструкций, а еще по одному представляли Юнармию, «Бессмертный полк» и кадетские классы .
В последующий год Путин не выступал с длинными программными речами, однако периодически воспроизводил в разных форматах нарративы «об искусственном характере Украины» и «нарастающей угрозе со стороны Запада» . Обратим внимание, что для формата публичных встреч с молодежью, учеными, студентами и другими социальными группами граждан историческая риторика для него не характерна — скорее он проговаривает уже знакомые тезисы в ответ на чьи-то заявления .
Однако это не отменяет определенных подвижек риторики. В 2022 году на параде Победы Путин, обращаясь к памяти о Второй мировой войне, еще повторял тезис об «упреждающем ударе , однако спустя год заявлял, что «против России вновь развязана настоящая война» и якобы вновь появились те силы, которые опять хотят уничтожить страну. Кроме того, в 2022 году он отсылал к трагедии в Одессе 2014 года и тяжелому положению «мирных жителей Донбасса», однако в 2023 году это исчезло, а акцент был поставлен на разрушении в Украине исторических памятников. Это говорит об идеологизации риторики и еще большем отрыве ее от «происходящего на земле».
Трансформацию претерпело и внутреннее наполнение понятия «геноцида советского народа». На протяжении 2000–2010-х годов Путин не использовал это понятие. В 2020–2021 годы он использовал обтекаемые формулировки, намеренно делая акцент на том, что можно гибель всех мирных граждан СССР называть таким образом. Впервые такая формулировка появилась в марте 2022 года. А несколькими месяцами ранее, в декабре 2021 года, Путин согласился с высказыванием пропагандиста из государственного холдинга МИА «Россия сегодня» К. В. Вышинского, что украинская политика в отношении «русскоязычных» жителей юго-востока страны напоминает геноцид . Однозначно геноцидом президент назвал это 15 февраля 2022 года по итогам переговоров с О. Шольцем . Другими словами, наблюдается постепенность вхождения этого понятия в риторику президента и некоторый параллелизм: историческая риторика ужесточалась вместе с более актуальной .
В дальнейшем Путин неоднократно использовал понятие «геноцид советского народа» и в качестве его синонима «геноцид советских граждан», что указывает, что для него это не более чем синоним массовых убийств, нежели специфическое понятие, закрепленное в Конвенции ООН по предупреждению преступлений геноцида 1948 года. Его смысл заключается в том, что это должно быть некое намеренное истребление народа как такового, то есть — не по политическим и экономическим мотивам. Более того, словно отвечая критикам этого понятия, в январе 2023 года на встрече с ветеранами-блокадниками Путин оговорился, что действительно, «геноцид советских граждан» не был признан на Нюрнбергском процессе, объясняя это двумя причинами: невозможностью рассмотреть все факты и склонностью людей забывать плохое . В сентябре 2023 года на заседании оргкомитета «Победа» Путин вступил в дискуссию с директором Музея Победы А. Школьником, заявляя, что, дескать, четверть всех евреев были уничтожены на территории Украины и ответственность несут не столько немцы-нацисты, сколько украинские коллаборационисты: «Это были не просто нацисты, это были те самые коллаборационисты, о которых сейчас главный раввин России сказал. Это как раз бандеровцы и иже с ними давали прямые указания. Немцы, даже войска СС, не считали возможным принимать участие в этих массовых репрессиях. Они практически передали это всё в руки местных националистов и антисемитов» .
Эксплуатируя еврейскую трагедию, российское государство одновременно занялось ее принижением. Еще в июле 2023 года представитель российского МИД М. Захарова выпустила статью, в которой пыталась доказать, будто даже понятие Холокоста относится не к еврейским, а ко всем жертвам нацистской оккупации . Более того, сам Путин еще 27 января 2023 года, в Международный день памяти жертв Холокоста, встречался с представителями еврейской общины и объяснял им, что на самом деле было два параллельных, но пересекающихся геноцида — еврейского и советского народа, то спустя год, открывая мемориал под Гатчиной в память «геноцида советского народа», он ни словом не обмолвился про евреев . За подобной «атакой на Холокост» можно попытаться угадать признак ухудшения российско-израильских отношений и сближение Москвы и Ирана, однако я бы предложил это трактовать иным образом: на протяжении 2010-х годов тема Холокоста была важна для российского государства с точки зрения создания позитивного образа на Западе, однако сегодня стратегия Кремля, видимо, исходит из долгосрочного разрыва, а потому противоречие между «геноцидом советского народа» и Холокостом решается в пользу первого.
Третий аспект, на который стоит обратить внимание, — русский этнический национализм. В 2010-е годы историческая риторика Путина была довольно всеядной, хотя критики неоднократно обращали внимание на доминирование имперских, государственнических и националистических идей. Он скорее пользовался манипуляционным приемом просчитанной неоднозначности, дабы желающие сами могли додумать, что на самом деле он хотел сказать. Однако тема русских сегодня получила особое значение, ведь именно их Россия якобы защищает от Украины. Как обратил внимание историк К. Ю. Ерусалимский, в апреле 2022 года, в публичной беседе со школьником президент начал отстаивать «антинорманскую теорию» происхождения государства . Спустя полтора года на Всемирном русском народном соборе Путин очередной раз озвучил то, как он видит соединение идеи государства, полиэтничности и русского национализма. С одной стороны, Россия — это страна для всех этносов, с другой — «без русских как этноса, без русского народа нет и не может быть Русского мира и самой России. В этом утверждении нет какой-то претензии на превосходство, на исключительность, на избранность. Это просто факт, как и то, что в нашей Конституции чётко закреплён статус русского языка как языка государствообразующего народа». Но уже в следующем предложении «русскость» опять отрывается от этничности: «Русский — это больше чем национальность. Так всегда было, кстати говоря, в истории нашей страны. Это в том числе культурная, духовная, историческая идентичность». Логический выход здесь один — государство и его суверенитет .
Подобные утверждения можно встретить и в радикальной Z-публицистике, например, у Захара Прилепина , однако в контексте этой статьи остается важным, что даже спустя два года войны, выступая перед довольно специфичной публикой, состоящей из русских имперцев и националистов, президент не находит ничего лучше, кроме как кидаться в крайности, стремясь не отойти от государствоцентризма и при этом получить одобрение собравшихся.
Ввиду затяжного характера конфликта в 2022–2024 годов Россия была вынуждена переориентировать политические и экономические связи на страны Азии , а также усилить политику «силового брокерства» в Африке. Однако, хотя этот «поворот на восток и на юг» постепенно подкрепляется на уровне исторической политики, пока что речь идет в большей степени о риторике (например, поддержка Советским Союзом национально-освободительных движений) и отдельных мемориальных инициативах. Так, в ноябре 2022 года Путин открывал в Москве памятник Фиделю Кастро , а в июне 2023 года в Санкт-Петербурге появился еще один памятник — теперь Хо Ши Мину. Президент на торжественном мероприятии не присутствовал, однако во время визита в Китай в октябре того же года встречался с президентом Вьетнама Во Ван Тхыонгом, назвав этот монумент «символом наших отношений» .
В качестве примера инерции политики памяти стоит привести открытие памятника Александру Невскому в Казахстане. Его 800-летие широко праздновалось в 2021 году прежде всего благодаря усилиям РПЦ. Во властных представлениях эта фигура совмещает в себе сразу и правителя, и воина, и покровителя дипломатии, который к тому же «сделал выбор» в пользу «Востока против Запада» (что, конечно, является сильным упрощением и искажением средневековых реалий). Тогда же и появилась идея установки памятника в Алма-Ате, однако местные власти отказались выделять землю общего пользования, а потому его пришлось разместить на территории православного храма Св. Александра Невского, освященного в 2019 году. Открытие монумента в июле 2023 года вызвало некоторую критику среди общественности. Помощник президента В. Мединский, пытаясь объяснить значение мемориала, сделал упор на том, что этот средневековый великий князь сумел договориться о мире с монгольскими ханами — так он представил попадание многих древнерусских княжеств в зависимость от них . Ввиду нового внешнеполитического и информационного контекста «героическая» фигура князя-государственника неожиданно оказалась еще и оправданием зависимости от Востока. Сам Путин в переданном поздравлении прославлял Александра Невского как выдающегося государственного деятеля и дипломата, избежав вопроса, почему эта фигура имеет какое-либо отношение к российско-казахстанским связям .
Однако в действительности на восточном направлении мы наблюдаем ту степень гибкости, которой давно не было видно на европейском. Так, 12 октября 2023 года во время визита в Кыргызстан Путин возлагал цветы к мемориалу погибшим в ходе подавления восстания в 1916 году . По иронии судьбы, оно вспыхнуло в ответ на мобилизационные меры, а еще в середине 2010-х годов российское министерство иностранных дел рассматривало коммеморацию столетия этого события как потенциально недружественный шаг. Такая символическая гибкость вполне объяснима, если принять во внимание значимость этой страны для России в условиях международных санкций.
Более того, уже в Москве 3 ноября 2023 года Путин провел встречу с членами Общественной палаты в Музее Победы. Мероприятие было приурочено ко Дню народного единства. Неожиданно для данного контекста президент в самом начале вновь обратился к фигуре Александра Невского, пояснив, что тот «ездил в Орду, кланялся ордынским ханам, получал ярлык на княжение в том числе и прежде всего для того, чтобы эффективно противостоять нашествию Запада. Почему? Потому что ордынцы вели себя нагло, жестоко, но они не затрагивали главного — нашего языка, традиций, культуры, на что претендовали западные завоеватели» . Поскольку пока речь идет об одиночном высказывании, стоит предположить, что власть подбирает «историческую» аргументацию не просто для легитимации «поворота на восток», но и оправдания усиливающейся зависимости от Китая.
Несмотря на отмеченные изменения, мы не находим их в первой после 2022 года развернутой речи Путина об истории, а именно в интервью бывшему телеведущему К. Такеру, вышедшему 9 февраля 2024 года . Если учесть политический контекст (провал украинского контрнаступления, захват Авдеевки, в целом позитивная официальная экономическая статистика по итогу 2023 года и нарастающая президентская гонка в США), то общий смысл речи был прост: Россия сильна и не собирается сдаваться, она считает часть Украины своей территорией, западные элиты сами виноваты, что не прислушивались к Москве, однако Путин не держит на них зла и даже готов договариваться.
Вопрос К. Такера о причинах нападения был ожидаем, однако решение Путина уйти от него через традиционное для него самого обращение к истории оказалось малоудачным. Бывший телеведущий неоднократно и безуспешно пытался перевести разговор на более насущные проблемы, а уже в дальнейшем признался, что «денацификация» — это «одна из самых глупых вещей, которые я когда-либо слышал» , а также сам был «шокирован», что «Путин верит в то, что имеет исторические требования на часть <…> Украины» . Западные СМИ в большей степени сосредоточились на обсуждении «мягкой» подачи вопросов и самого факта предоставления слова лидеру страны, начавшей агрессию. Авторы ряда консервативных СМИ критично отнеслись к исторической риторике , другие, включая крайне правых, — даже не обратили на нее внимание . Ультраправый публицист Гленн Бек также раскритиковал по итогам интервью Путина , хотя его издание и опубликовало комментарий собственного выпускающего редактора Питера Гитля , который признал значимость истории для понимания этого конфликта, а общий нарратив Путина назвал корректным, при этом отмечая скучность рассказа и отдельные ошибки.
Симптоматично, что комментатор заявлял, что неважно, прав Путин или нет, эта война — все равно часть геополитической игры. Двадцатиминутный исторический монолог (или, как сказал Путин, «мои длинные диалоги») оказался слабым риторическим ходом, поскольку весьма очевидно свидетельствовал о неготовности президента говорить о более существенных вещах, таких как объяснение причин войны. Если еще в 2020–2021 годы развернутые исторические нарративы содержали политические намеки (их как раз и прояснял Алексей Миллер в процитированной выше статье), то теперь и во внешнеполитическом контексте обращение к прошлому оказалось антикоммуникационным актом.
В этом изложении история Россия по-прежнему государствоцентрична. Так, государство начинается с призвания варяжской династии, а кризис наступает спустя несколько веков из-за проблем с престолонаследием. Путин намеренно переносит процессы формирования централизованного государства из XV–XVI веков в XI, чтобы подчеркнуть якобы искусственный характер последующей раздробленности. Соответственно, история Украины — это история русских земель, за которые конкурировали Россия (Московское государство) и Польша. Президент избегает говорить об Украине и украинцах, подчеркивая, что это были русские люди в Польше. Переяславская Рада 1654 года предстает структурно аналогичной текущим событиям: ввиду давления со стороны поляков, отрицавших культурно-религиозную идентичность местных русских, они попросились в состав России. «Всё-таки в 1654 году Земским собором — это был представительный орган власти Древнерусского государства — решение было принято», — говорит Путин . Невольным образом он признает, что именно Киев, а не Москва, на тот момент был носителем «древнерусских традиций». Последующее расширение империи у Путина — также возвращение «исторических земель», а украинство вслед за пропагандой называется выдумкой австрийского генштаба.
Значительная часть речи носит антипольский характер для того, чтобы обосновать аннексию ее восточных регионов в 1939 году. Однако обвинение Польши в провоцировании Второй мировой, вызвавшее международный скандал в 2019 году, теперь превратилось в оправдание Гитлера: «Она оказалась несговорчивой. Гитлеру ничего не оставалось при реализации его планов начать именно с Польши» . Разговор об истории у Путина перетекает уже в описание современных международных отношений, где снова воспроизводится нарратив о перманентной «Западной угрозе». Однако ни в этой, ни в исторической части понятие «геноцида» не используется.
Возможно, это было связано с тем, что незадолго до этого, в связи с рассмотрением иска Украины к России в Международном уголовном суде, российские представители заявили, что путинские слова о «геноциде» русских на Донбассе — не более чем «риторический оборот» . Примечательно, что историческая часть у Путина наполнена отсылками к архивным документам, а современная — к пересказу личных переговоров с западными лидерами. Тем самым Путин демонстративно подчеркивает доступ к «сакральному знанию» о «Большой Истории» и «Геополитике» и даже делится им, когда передает пораженному К. Такеру копии ряда архивных документов.
Вероятно, Путин не был доволен ни интервью, ни его восприятием, а потому спустя пять дней прокомментировал его журналисту Павлу Зарубину. В исторической части нет прежней косности, хотя озвученные заготовки также вызывают сомнение. Так, президент «потроллил» госсекретаря Энтони Блинкина, чьи предки, по словам последнего, в дореволюционное время жили в Киеве и бежали от еврейских погромов из России: «Возникает вопрос: господин Блинкен считает, что это исконно российская территория, Киев и прилегающие территории» . Более того, в диссонанс с российской пропагандой, ищущей у германских политиков предков-нацистов, Путин неожиданно заявил, что наоборот, сегодня немцы не должны «нести полную политическую ответственность за всё, что творила нацистская Германия. Нельзя на людей сегодняшнего поколения перекладывать ответственность за то, что творил Гитлер и его приспешники». Вероятно, в рамках воображаемого торга это заявление виделось президентом в качестве значимой моральной уступки и сигнала: что со своей стороны Россия также готова «обнулить» все встречные претензии. Однако формулировка оказалась такой, что Путин просто предложил отменить всю германскую культуру памяти о нацизме.
По словам одного бизнесмена, которые приводила The Financial Times, в день начала вторжения в Украину Сергей Лавров так ответил на вопрос, почему президент не рассказал элитам о принятом решении заранее: «У него три советника: Иван Грозный, Петр Великий и Екатерина Великая» . Видимо, министр не шутил: Путин действительно чувствует себя участником и вершителем «Большой Истории», он глубоко переживает соприкосновение с этим «сакральным» пространством, а потому искренен в те моменты, когда предлагает и гражданам увидеть «высшие смыслы» в войне. Он выступает «главным жрецом» этой «гражданской религии», и можно было бы даже утверждать, что по отношению к идеологической системе он занял ту верховную — «авторитетную» — позицию, что и Сталин в свое время .
Однако это не так. Путин и его приближенные не обладают — как это странно ни звучит — даже аналогичным теоретическим, риторическим и интеллектуальным потенциалом, чтобы из многих кусков соткать более-менее единое идеологическое полотно. Копии архивных документов и пересказы былых диалогов с «вечными врагами» как раз и нужны, чтобы хоть как-то придать своим словам авторитетность. Им нечего по существу сказать о причинах войны, не могут они отважиться пока и на откровенный милитаризм — ведь каким бы ни стал заскорузлым и оторванным от реальности «миф о Великой Отечественной войне», все же в его основе лежит идея обороны, а не агрессии.
Просчитанная неоднозначность и игра на противоречиях — неотъемлемое свойство исторической риторики Путина. Это «тотальная» война, как Вторая мировая, или просто «спецоперация»? Государствоцентризм или русский национализм? Защита «своих» или изменение мирового порядка? Россия выживает за счет суверенитета или подчиниться внешней силе все же можно при оговоренных условиях? Эта риторика вдобавок тавтологична, и потому не стоит удивляться, что в один момент Путин случайно договорился до оправдания Гитлера — такая оплошность вполне вероятна тогда, когда приходится постоянно проговаривать старые, уже известные тезисы новым способом. Эта риторика то отсылает к «возвышенному», то совершенно антикоммуникационна, то стремится быть, как прежде, прагматичной. Потому нет ничего столь неожиданного, когда в общении с представителем муниципальной власти из Новгородской области в январе 2024 года Путин вдруг вспомнил про демократические традиции: «…вече было не только формой правления в Великом Новгороде, но и во многих других городах средневековой России. Так что такая традиция — принимать важнейшие решения демократическим способом — в общем и целом была одной из базовых на территории Древней Руси» .
На рубеже 2022–2023 годов группа социологов из Лаборатории публичной социологии проводила качественное социологическое исследование отношения россиян к войне. Среди прочего, они очертили такую группу респондентов, как не-противники войны. К ней причисляли тех, кто склонен занимать пассивную позицию, оправдывая агрессию. Как правило, они говорили о том, что реальные причины скрыты, война была неизбежна, а значит, они не могут нести за нее ответственность. У происходящего есть скрытые реальные причины, и вообще в истории всегда были войны .
Несложно заметить, что многие из этих риторических аргументов самооправдания как раз и восходят к путинской риторике. Другое социологическое исследование, законченное осенью 2023 года, показывает, что количество твердых сторонников войны и мира примерно одинаково — по 19 % россиян. Ближайшая и дальняя периферия «милитаристов» — 41 %, «пацифистов» — 18 % . Это говорит о глубоком расколе общества, а не о единении. Воспитанный «консервативным поворотом» политический абсентеизм как распространенная модель поведения действительно позволяет системе сохранять устойчивость, но с точки зрения главной ее задачи — победа на фронте — этого недостаточно.
С другой стороны, российские власти решают возникающие проблемы довольно цинично-рационально, равным образом, как и действия россиян в большинстве мотивированы вовсе не провозглашаемыми идеалами. Исторические образы, превратившись в пространство застывших форм, все сильнее напоминают ширму. И чем дольше такое положение сохраняется, тем большее раздражение и ненависть будет вызывать все те идеи, образы и рассказы, которые сегодня превращены в содержательную сторону исторической политики.
Первая публикация: Историческая экспертиза. 2024. № 2. С. 114–137.
Войти с помощью соц. сетей: