«Автобиографические заметки настырно требуют сюжета или драмы», — пишет Мария Галина. В ее дневнике последнего года есть и то, и другое. Об этом позаботились те, кого автор называет просто «эти».

Маша и ее муж Аркадий Штыпель детство и юность провели в Украине, но потом переехали в Москву, он — в конце 1960-х, она — лет на 20 позже. Маша — замечательный поэт, автор нескольких романов, работала в журнале «Новый мир». Аркадий — поэт и переводчик с английского на русский и с русского на украинский. Оба они были неотъемлемой частью московского литературного пейзажа, завсегдатаями поэтических вечеров.

В середине января 2022 года, когда стало ясно, что в любой момент Россия может начать войну против Украины, Маша и Аркадий уехали в Одессу. «Еще в девяностых в Одессе висел бигборд „Батьківщину не обирають! Обирають її незалежність“, — пишет Галина. — На самом деле бывает, что и родину выбирают. Когда можно выбрать, это еще не худший вариант». Тут, наверное, полагалось бы ввернуть что-то штампованное о неизбежной драматичности такого выбора, о мучительной борьбе идентичностей и т. п. Но в случае Маши и Аркадия возвращение в Одессу выглядит настолько естественным, что любая драматизация их переезда была бы заведомой фальшью: «В общем и целом, я потеряла город, в котором жила тридцать лет, квартиру, работу и, кажется, гражданство. Да и хрен с ним».

Войны как таковой в записях Галиной почти нет: «С тех пор, как я веду этот дневник, я не пишу, ну или почти не пишу, о военных новостях. Они обновляются каждые десять–пятнадцать минут и в то же время как бы стоят на месте»; «К войне тоже привыкаешь. Ну взрыв. Ну ПВО. Ну сбили что-то. Потом расскажут, что такое они сбили»; «А, забыла сказать, вчера бахнуло так неслабо». Иногда возникают какие-то промежуточные итоги — за месяц, за сезон: «Украина начала огрызаться — и с каждым днем все лучше и лучше. Она бьет по узлам связи, по складам с оружием, по командным пунктам. Наглый Крым, так хваставшийся своей безопасностью, тоже узнал, что такое взрывы и сирены воздушной тревоги».

Эти записи не о войне, а о той новой повседневности, которая вызвана и порождена войной. Нормальная вроде бы жизнь («По крайней мере, с виду очень напоминает обычную. Транспорт ходит, мусор убирают. Интернет работает. Дрова привезли нам на дом, думаем, не прикупить ли еще литров пять–десять вина от частного винодела») — но в постоянном присутствии войны, воздушной тревоги, фронтовых сводок. Зарисовки, шутки, анекдоты — всё тут из этой новой реальности и о ней.

Вот, например, прекрасная вставная новелла от кого-то неназванного: «Мужа отпустили с передовой на сутки. Так он стоит под домом и мне по телефону, а четыре же утра… Я думаю, ну всё, если так рано, значит, это про него. Что с ним что-то, ну, что-то… А он мне: „Тут пригощают кавой?“ Я ему: „Нет, тут дают по морде“, как же так можно пугать. Сюрприз он мне решил сделать!» Или такое: «Я иногда думаю, что, если придется уходить, надо сжечь дом. А то придут чужие люди и скажут: „Это мое“. Но что делать с животными? Одного кота еще можно унести, но на улице крутится серый…»

Основных сюжетных линий в этом дневнике две, и они отчетливо параллельны. Это фиксация трещины, стремительно становящейся пропастью, между автором и россиянами, между Одессой и русскостью.

Для Одессы, как и для Украины в целом, последние десятилетия стали временем поиска новой идентичности. «Это другой город. Не тот, из которого я уехала», «Это другая Одесса, не та, которую я помнила», — повторяет Галина, заново знакомясь с городом, где жила до начала 1990-х.

Та, прежняя, Одесса запомнилась автору «нервной, амбициозной, провинциальной и натужно острящей», с болезненной памятью о «великом культурном прошлом», с культом «южнорусской школы» (Бабель, Олеша, Ильф и Петров) и жовиального юмора. То был бренд, ориентированный на экспорт, прежде всего на Россию, удобный для тиражирования в СМИ и клиширования в масскульте, вроде восхитившего публику лет 15 назад сериала «Ликвидация» (который Галина считает, так сказать, ранней стадией спецоперации по подготовке «спецоперации»).

За десятилетия независимости возникла новая Одесса — очень европейская, похожая на Львов и Лондон одновременно. Город уютных винных лавочек, джазовых концертов, ухоженных спаниелей и женщин, гуляющих по пляжу с какаду на плече. Слегка запущенный, но зато по-европейски демократичный, в отличие от снобистской Москвы.

Впрочем, война многократно ускорила перемены и направила их в другую сторону. Теперь появляется третья Одесса, избавляющаяся от «имиджа теплого расслабленного города» и превращающаяся в «грозный морской форпост», лицо которого будут определять не только художники и музыканты, но и военные моряки.

Наконец, главный, автобиографический сюжет. Он сформулирован уже в датировке этих записей, вынесенной в подзаголовок. «Февраль 2022 — лютий 2023» — от русского к украинскому (календарю, языку, мироощущению — список, разумеется, можно продолжать), от московской жизни — к одесской, от прежних общностей — к новым. Это отсылка к приводимому Галиной анекдоту:

«Откуда вы так хорошо знаете украинский? — Очень просто, мы заснули двадцать третьего февраля, а прокинулися двадцять четвертого лютого…»

«Очень раздражает, когда с той стороны рассказывают про свои новые книги и литературные вечера»; «Очень все в России обижаются на призыв Зеленского к Евросоюзу отменить россиянам туристические визы. Вся российская френдлента стонет про канселинг и расчеловечивание. Как будто это важно. Это не важно. Но им кажется, что важно»; «Обматерила их [организаторов «круглого стола» на Московской книжной ярмарке] на трех страницах в фейсбуке — официальной, милой женщины и собственной».

И вот тут я, признаться, спотыкаюсь. «Пережитое вместе — объединяет», — пишет автор в эпилоге. А прожитое порознь — разъединяет (это уже я добавляю). В отличие от Маши, я первые месяцы войны провел в Москве, и если не ходил на «круглые столы» и литературные тусовки, то только потому, что понимал — скоро придется уехать, и сидел все свободное время в архивах и библиотеках, копируя все, что может понадобиться потом для работы. А про свою книгу в соцсетях писал, разумеется, — правда, из-за границы уже (она вышла буквально через несколько дней после моего отъезда). И из-за отмены виз и закрытия границ переживал — это же мне и моим знакомым затрудняли пути к отступлению.

Это история не о том, что кто-то прав, а кто-то нет, а о той самой трещине, ставшей пропастью. Из обстреливаемой Одессы выглядит так, из растерянной Москвы — иначе. И ничего с этим не сделаешь — два разных опыта, разных контекста, две разные жизни. Так что одни по-прежнему будут радоваться яркому спектаклю, а другие упрекать радующихся в бесчувственности, а первые, в свою очередь, — недоумевать и переживать по поводу этих упреков. Все дело банально в том, как ты провел этот последний год и с кем себя соотносишь. Как пишет Маша Галина, русскоязычный сегмент соцсетей для нее — скорее объект наблюдения и изучения, даже те, «кто сохранил трезвую голову и не поврежден этически». Интересное, в каких-то островках даже симпатичное, но далекое и чужое. А украинский — это свои, это «сигналы фонариком в темноте, мы есть, мы существуем. Перекличка голосов. Харьков, как вы там? Отзовитесь. Киев, все целы? Одесса, как вы там, дорогие?».

При всем том совпадающих ощущений, кажется/надеюсь, все-таки больше. Один из главных триггеров для Галиной — полная бесповодность этой войны, всех смертей и разрушений: «Фотографии погибших воинов на новостных сайтах, красивые веселые люди, они могли жить и сделать счастливыми своих женщин, а больше этого никогда не будет, потому что в чужой холодной стране какой-то невнятный человечек маленького роста, в ботинках со скрытым каблуком, решил все за них». Сознанию и душе нормального человека трудно примириться с существованием химически чистого зла, беспримесного абсурда, тотального вранья, и человек все всматривается в этот мрак и, понимая, что ответа не будет, что никакого рационального объяснения быть не может, все-таки спрашивает сам себя: «Зачем? Почему? Ради чего? Чтобы что?».

И еще замечательно точное ощущение: «Райское изобилие районного рынка. Купила по дешевке крохотную, с палец, тюльку, щечки сазана (что это значит?), сладкий перец, молодую картошку, каждая примерно с воронье яйцо. Более-менее дорого фаршированную куриную шейку и домашнюю колбасу. Каждый раз думаешь: вот это жизнь, которой может не быть». Тут схвачено главное: люди из «чужой холодной страны», те, кто все это начал и продолжает, воюют именно с этим — с запахами, вкусами, с жизнью как таковой. «Танки идут на запах/сытых чужих квартир», — как отчеканил один z-поэт. Не орки — скорее дементоры, питающиеся чужой радостью, чужим уютом, за неимением своего. Ущербные, полые, бессмысленные существа, умеющие только разрушать.

Впрочем, эта книга не о них и не о мороке, порожденном ими. Она о возвращении человека в свой город. Об обретении дома. Одиссей снова добрался до Итаки — и это благая весть. «Постоянно снится, что оказалась в Москве (зачем-то вернулась, за какими-то документами, кажется) и теперь не могу выбраться обратно. Просыпаюсь с чувством огромного облегчения. Я в Одессе, воздушная тревога, всё в порядке».