Приветландия

Проведя за рулем весь день, Слейд наконец-то подъехал к повороту, ведущему в родной городок. Дорожный знак, выделявшийся на угрюмо-зеленом фоне из заросших каналов и захваченных сорняками полей, был не тот, что раньше. Не табличка, а желтая стрелка с названием парка развлечений, под пасмурным июньским небом казавшаяся поразительно яркой. Похоже, ее повредили вандалы, потому что от надписи остались только последние слоги: ТЛАНДИЯ. Возможно, подумал Слейд, это единственный шанс поглядеть, во что же он вложился еще при строительстве. Поездка на север оказалась безрезультатной: не нашлось никаких объектов, которыми его клиенты могли бы заинтересоваться в плане покупки или инвестиций. Он убрал ступню с педали тормоза, и автомобиль понес его вперед.

Тусклые блики метались по запущенным каналам, похожим на швы между черепными костями ландшафта. Солнце выглядело туманным сгустком, чьи контуры в небесах никак не могли обрести четкость. Когда Слейд подъехал к городу, обзор заслонила железная дорога. Он поймал себя на том, что ожидал увидеть город раскинувшимся внизу, но, конечно, такой вид открывался только из окна вагона. На протяжении последнего часа поездки железная дорога была столь же пустынной, как и шоссе.

Он ехал под уклон к мосту, в верхней части которого пролегали рельсы, и вздымавшиеся с двух сторон склоны оказались такими неухоженными, что по машине хлестали сорняки. Въезд на мост переделали в ворота: створки, выкрашенные золотой краской, были распахнуты и упирались в железнодорожную насыпь. Оглушительная тьма в середине туннеля поразила своей густотой, и Слейд потянулся включить фары. Затем пробужденное автомобилем эхо осталось позади, он увидел город и не сумел сдержать вздоха. Судя по всему, строительство парка ограничилось воротами.

Он купил акции в проекте, когда отец прислал проспект, на котором новый адрес Слейда был накарябан так грубо, что конверт порвался в нескольких местах. Слейд надеялся, что парк поможет отцу и городу обрести второе дыхание, раз уж наступили времена, когда работодатели – как и он сам – переехали на юг. Но отец умер, бизнесмен обанкротился вскоре после выпуска акций, и центральная улица выглядела еще более убогой, чем когда-то: тротуары поросли травой, тюлевые занавески в окнах террасных домиков, стоявших плечом к плечу и лишенных палисадников, напоминали серую от пыли старую паутину, а витрины магазинчиков, вклинившихся в стройные ряды жилищ, выглядели обесцвеченными. Наверное, подумал Слейд, сегодня все закрылось раньше обычного, поскольку вокруг не было ни души.

Когда он уезжал, город не выглядел таким неприветливым, но теплых воспоминаний не оставил. Тем не менее, он был обязан навестить это место – ему стоило так поступить еще тогда, когда умирал отец. Если бы только Слейд знал, что происходит, если бы только они не отдалились друг от друга после смерти мамы… Он подумал с горечью, что «если бы только» – почти девиз городка, и свернул к отелю.

Приземистое черное здание было шириной в четыре дома и высотой в четыре этажа. Слейд часто укрывался от дождя под его навесом из стекла и металла, но как бы это место ни называлось в прошлом, «Старым отелем» оно не было. Вращающиеся двери с трудом прокрутились вокруг центральной оси, издав целый хор сдавленных стонов, и впустили его в темно-коричневый вестибюль, где единственным источником света было большое потолочное окно над лестницей. Худощавая седовласая молодая женщина за стойкой постукивала по подбородку в такт мелодии, которая, похоже, звучала у нее в голове (дам-да-дам-да-дам-да-дам). Поправив стопку бумаг, она посмотрела на Слейда, улыбаясь, и приподняла брови.

– Здравствуйте, я могу вам чем-нибудь помочь?

– Извините, да, конечно. – Слейд шагнул вперед, чтобы она могла его видеть. – Я хотел бы снять комнату на ночь.

– Что вам угодно?

– Простите? Что-нибудь на самом верху, – пробормотал Слейд, начиная краснеть и стараясь не смотреть в ее невидящие глаза.

– Уверена, у нас найдется что-то подходящее.

Он в этом не сомневался, поскольку в шкафу для ключей у нее за спиной все ячейки были заняты.

– Мне надо заполнить бланк?

– Спасибо, сэр, вы очень любезны.

Перед ней лежала склейка с бланками, но писать было нечем. Слейд снял колпачок с собственной авторучки и заполнил верхний бланк, затем вложил склейку прямо в ее руки, шарящие по стойке.

– Двадцатый номер на верхнем этаже? – сказал он чересчур громко. – Можно его?

– Если в наших силах сделать что-нибудь еще, чтобы вы чувствовали себя как дома, просто дайте знать.

Он предположил, что это означало «да».

– Я возьму ключ, ладно?

– Большое вам спасибо, – сказала она и тронула колокольчик на стойке.

Возможно, девушка его толком не расслышала, в отличие от мужчины, который высунулся из двери, ненадолго приоткрывшейся между лестницей и стойкой – его неясное лицо мелькнуло в вестибюле и тотчас же исчезло. Слейд перегнулся через стойку и рванулся вперед – его щеки покраснели так, что начали неметь, но все-таки удалось зацепить ключ одним пальцем, хотя он, совершая этот маневр, едва не налетел на администратора. Работа в таком слабо освещенном месте на протяжении всего дня, мягко говоря, не улучшила цвет ее лица, и теперь Слейд заметил, что бумаги, с которыми она возилась, были чистыми.

– Вот и разобрались, – буркнул он и направился к лестнице.

На верхних этажах отеля свет падал только из окон. Тусклые солнечные лучи озаряли ряды невыразительных белых дверей. Если в заведении экономили электричество, это не предвещало городу в целом ничего хорошего. Так или иначе, войдя в комнату, где пахло давно не чищенным ковром, Слейд подошел к окну, собираясь впустить немного свежего воздуха, и тут ему впервые открылся вид на парк развлечений.

Примерно в сотне ярдов от отеля к центральной улице примыкала еще одна, с рядами одинаковых домов, и дальше второстепенные улицы заканчивались. Железная дорога огибала что-то около квадратной мили, застроенной громоздкими незнакомыми зданиями – Слейд смог разглядеть лишь названия на крышах, нечитаемые, поскольку он смотрел на них с неправильной стороны. Вероятно, это и был парк развлечений. Среди построек группками собралось довольно много людей. Железнодорожные пути переделали в аттракцион: там, где они изгибались книзу, стояли вагоны с нарисованными ухмыляющимися ртами.

Конечно, в вагонах сидели не люди. Наверное, туда сложили манекенов, чтобы те не мешали. Длинные седые волосы развевались, головы дружно покачивались на ветру. Манекены выглядели веселее, чем ожидающая толпа, но все это не касалось Слей-да. Чего ему хотелось, так это убедиться, что дом, в котором он провел первую половину жизни, пережил реконструкцию.

Отвернувшись от окна, он увидел табличку над прикроватным телефоном. На ней было написано: «Наберите 9, чтобы связаться со Службой информации парка развлечений». Он так и сделал и стал ждать, а воздух в комнате вновь застывал. В конце концов Слейд спросил:

– Служба информации парка?

– Здравствуйте, я могу вам чем-нибудь помочь? – Ответ прозвучал моментально – похоже, говоривший молча ждал, пока Слейд заговорит первым. От неожиданности тот оцепенел, и на том конце продолжили: – Можно узнать, откуда вам известно о нашем парке развлечений?

– Я купил акции, – сказал Слейд и растерянно подумал, что голос кажется знакомым. – Вообще-то, я сам отсюда. Хотел оказать посильную помощь старой доброй родине.

– Все рано или поздно возвращаются к своим корням. Бессмысленно это откладывать.

– Я хотел спросить о парке, – перебил Слейд, раздраженный тем, что собеседник перевел разговор в неформальное русло. – Где он заканчивается? Что еще не снесли?

– Изменилось меньше, чем вам кажется.

– Вы не знаете, Хоуп-стрит все еще существует?

– Все, что люди по-настоящему хотели сохранить, – все те места, где они по-настоящему чувствовали себя как дома, – все это сохранилось, – ответил сотрудник Службы информации, а потом прибавил, словно нарочно желая взбесить Слей-да: – Вам лучше всего посмотреть на это собственными глазами.

– Когда открывается парк? – Слейд еле сдержался, чтобы не заорать.

– Как только вы там появитесь. И не надо бояться.

Слейд сдался и швырнул трубку на рычаг – театральный жест, заставивший его густо покраснеть, но не сумевший заглушить пробудившиеся угрызения совести. Он переехал в Лондон, чтобы жить с единственной женщиной, с которой когда-либо делил постель, и, когда менее чем через год они расстались как друзья, не смог вернуться домой: родители настаивали бы на том, что они всегда были правы насчет этой женщины и их отношения, и разрыв все только лишний раз доказал. Отец обвинял его в том, что он разбил сердце матери, и после ее смерти они не разговаривали. То, как отец смотрел на него над ее могилой, уничтожило последние остатки чувств Слейда, но без чувств проще жить, часто говорил он себе. Теперь, оказавшись в родном городе, он ощущал, что должен примириться со своими воспоминаниями.

Слейд заставил себя выйти из комнаты, прежде чем эти мысли стали гнетущими. Администратор перебирала свои бумаги. Когда он спустился в вестибюль, дверь между стойкой и лестницей опять приоткрылась, из нее выглянуло осененное тенью лицо коридорного, чтобы исчезнуть миг спустя. Слейд был уже у вращающихся дверей, когда девушка проговорила:

– Здравствуйте, я могу вам чем-нибудь помочь?

Он с пылающим лицом выскочил наружу.

Улица была по-прежнему пустынна. Казалось, потускневшее небо нависает прямо над серыми крышами, словно призрак дыма заброшенных фабрик. Даже его машина выглядела заброшенной, серой от дорожной пыли. Других припаркованных автомобилей не было.

Наверное, в парке имелась какая-то звукоизоляция, чтобы не раздражать местных жителей? Даже если аттракционы еще не работали, наверняка из-за домов должен был доноситься шум толпы. Слейду показалось, что город затаил дыхание. Когда он спешил по неровному, покрытому мхом тротуару, звук его шагов казался металлическим, механическим. Он свернул на дорогу, ведущую к ратуше, и увидел перед собой ярко освещенную лавку в ряду тощих домишек.

Это оказалась пекарня, где его мать каждые выходные покупала пирожные для семейных трапез. Стоило об этом подумать, и Слейд ощутил во рту вкус любимого пирожного – бисквитного, со сливками и джемом. Он увидел пекаря, который постарел, но куда меньше, чем стоило ожидать; тот обслуживал клиентку в золотистом, как сливочное масло, свете, казавшемся ярче электрического, ярче всех воспоминаний Слейда об этом месте. Зрелище и вкус внушали, что если он откроет дверь пекарни, то окунется в прошлое: купит пирожные в качестве сюрприза в честь своего возвращения и вернется домой, в теплую атмосферу чаепития у разожженного очага, к долгим тихим вечерам с родителями, как было в те времена, когда он их еще не перерос.

Слейд не имел права мечтать о подобном, поскольку сам позаботился, чтобы оно не случилось. Во рту у него пересохло, вкус пирожного исчез. Он прошел мимо лавки, не пересекая улицы и отвернувшись, чтобы пекарь его не окликнул. Когда витрина осталась позади, она погасла. Наверное, всему виной случайный солнечный луч, хотя просветов в пасмурном небе, вроде бы, не было.

В ратуше кто-нибудь должен знать, уцелел ли его дом. Кажется, там что-то происходило – Слейд слышал приглушенные звуки вальса. Он поднялся по истертым ступеням и прошел между колоннами символического портика. Двустворчатые двери были слишком велики для здания, по размерам примерно такого же, как отель, и поначалу показались ему слишком тяжелыми или слишком раздутыми, чтобы их можно было сдвинуть с места. Когда он навалился на ржавые ручки всем своим весом, створки поддались и с содроганием открылись вовнутрь. В вестибюле оказалось сумеречно и пусто.

Он все еще слышал звуки вальса. Полоса серого дневного света тянулась вперед, указывая на архитектурный макет, стоявший на столе в центре вестибюля. Слейд прошел следом за своей неясной тенью по освещенному фрагменту ковра. Кто-то испортил макет так основательно, что невозможно было разглядеть, какую часть города он изображал. Даже если в него включили и улицы, и аттракционы, было непонятно, где заканчивалось одно и начиналось другое.

Слейд миновал стойку информации, за которой никого не было, и продолжил идти на звуки музыки. Через минуту блужданий по темному коридору он оказался возле танцевального зала. Помещение за пыльной стеклянной дверью освещал только свет, проникающий через высокие окна с фрамугами, и пары вальсировали на голом полу под музыку, которая отсюда странным образом казалась еще более далекой. В полумраке их лица выглядели серыми пятнами. Слейд внушил себе, что это какое-то мероприятие для стариков, потому что больше половины танцоров были лысыми. Не желая их беспокоить, он повернулся к вестибюлю.

За пределами той части, что озарял падающий с потолка дневной свет, почти ничего не было видно. Он с трудом рассмотрел изнанку стойки информации, скрытую от посетителей. Там стоял стул, а рядом, похоже, кто-то присел на корточки. Если этот человек на самом деле упал, Слейду следовало бы выяснить, что случилось, но поза фигуры была настолько пугающе несуразной, что он смог лишь предположить, что это манекен. Танцоры по-прежнему вяло кружились, не меняя направления, словно могли так продолжать целую вечность. Он огляделся, пытаясь хоть как-то сориентироваться, и заметил в конце коридора узенький контур двери.

Она наверняка вела в парк. Направляясь в ту сторону, он чуть не споткнулся о ковер. Дверь была открыта, потому что подверглась нападению вандалов: ее наполовину сорвали с петель, и пришлось напрячься, поскольку нижняя часть застряла в складке отсыревшего ковра. При мысли о том, что придется вновь пересечь ратушу на обратном пути, Слейд дернул дверь с такой силой, что ковер порвался. Он протиснулся в щель с пылающим от смущения лицом и удрал.

Так хотелось оказаться подальше от следов преступления, что поначалу Слейд бежал, не разбирая дороги. Его никто не видел, и это было главное. Он преодолел несколько сотен ярдов среди заброшенных домов, прежде чем задался вопросом, куда подевалась толпа, которую он видел из окна своего номера. Неуклюже затормозил, огляделся по сторонам. Это уже была территория парка развлечений.

Похоже, кто-то постарался сохранить настолько много городских зданий, насколько это представлялось возможным. Террасные дома уцелели группками по три-четыре без какой-то явной закономерности, у них на крышах виднелись вывески, которые Слейд по-прежнему не мог прочитать, хоть теперь они и были обращены к нему лицом; здания, похоже, разгромили – многие окна были разбиты – или не доделали. Если бы между домами не стояла карусель, он мог бы и не понять, что находится в парке.

Его встревожило не столько запустение, сколько ощущение, что город все еще пытается измениться, выжить. Если его дом был вовлечен в эти преобразования, он сомневался, что хочет все увидеть, но понимал, что вряд ли сможет уехать, не взглянув на него хоть краем глаза. Слейд пробрался через груды строительного мусора между двумя жилыми кварталами.

Небо было темнее, чем когда он входил в ратушу. Сгущающиеся сумерки замедляли его продвижение, как и то, что он видел вокруг. Вот лежали два столба, каждый с огромной красной улыбающейся пастью на одном конце – возможно, они предназначались для поддержки какого-то экрана; а вот зарастал грязью фрагмент недостроенной башни со спиралевидной горкой, которая как будто штопором уходила прямиком в землю. Слейд спросил себя, есть ли тут хоть какие-то законченные аттракционы, кроме карусели, и с замиранием сердца осознал, что уже несколько минут идет среди них. Они были размещены в домах, и толпы посетителей собирались там же.

По крайней мере, Слейд предположил, что это игроки сидят за столом для бинго в одном из зданий впереди, хотя силуэты в полумраке казались такими неподвижными, что он ни в чем не был уверен, и предпочел не приближаться, чтобы рассмотреть их как следует, а пройти мимо. Карусель осталась позади, и вроде бы перед ним простирался относительно свободный путь к месту, где находился старый родительский дом. Но комната страха за изломанной стеной следующего жилища вынудила Слейда оцепенеть.

Это оказалась не просто комната страха, а камера пыток. К стенам были прикованы полуголые манекены. На шеях висели таблички: «Насильник» и «Растлитель малолетних». Женщина с похожими на червей папильотками в волосах тыкала раскаленной кочергой в подмышку одного из манекенов, мужчина в матерчатой кепке вырывал у своей жертвы зубы. Все фигуры, не только жертвы, были абсолютно неподвижны. Если кто-то считал это годным музеем восковых фигур, Слейд не знал, что и думать. Под долгим пристальным взглядом изваяния как будто пошатнулись, не в силах удерживать позы, а потом у него за спиной что-то ожило.

Полумрак, в котором утопали его ноги, словно превратился в грязь. Даже если бы звуки не разлетались во все стороны, он бы предпочел не видеть, что их издает: хриплое дыхание огромных легких, скрежет, приглушенные глухие удары, похожие на попытки колоссального сердца забиться. Слейд повернул голову, превозмогая страх и хрустнув шеей, но сперва увидел лишь то, как сильно вокруг потемнело за то время, на которое комната страха завладела его вниманием. Между размытыми очертаниями домов двигалось что-то примерно того же размера, и он от такого зрелища сжался в комок. А потом осознал, что это всего лишь кружащаяся во тьме карусель.

В его испуге не было ничего забавного. Лошадки двигались так, словно им едва хватало сил подняться, и они мечтали упасть поскорее, чтобы потом застыть навеки. На их спинах кто-то сидел, и Слейд осознал, что и раньше видел эти силуэты; выходит, люди оцепенело ждали наступления темноты? Карусель вертелась на одном и том же месте, всадники не представляли угрозы, Слейд мог на них больше не смотреть и продолжить поиски родного дома… но стоило ему вновь взглянуть на комнату страха, и он вздрогнул так сильно, что едва не упал. Мучители зашевелились. Они медленно повернули головы в его сторону.

Слейд почти не видел их лиц, и, похоже, дело было не только в темноте. Он присел на корточки, словно они могли позабыть о том, что заметили его, и с трудом удержался от того, чтобы зажмуриться – как в детстве, когда верил, что так станет невидимым. Затем бросился в сторону, подальше от любого взгляда, и побежал.

Ночная тьма сгущалась, и все же он мог разглядеть больше, чем хотел. Один квартал из неосвещенных домов превратили в тир, хотя сначала он не понял, что шесть отделенных от тела и одновременно кивающих голов служили мишенями. Наверное, Слейд не ошибся в своем предположении – ведь у всех шести было одно и то же лицо, причем он его откуда-то знал. Он прошел мимо, спотыкаясь, и головы склонились перед ним из тьмы за целившимися силуэтами. Казалось, мишени умоляют вмешаться. Он отчаянно рванулся вперед, силясь обогнать нахлынувшую панику, и едва не свалился в канал.

Сначала Слейд его не заметил, потому что тот был частично обнесен стенами, которые образовывали туннель. Наверное, это был еще один аттракцион, «Туннель любви»: из заросшего сорняками зева медленно выползала гондола, принося с собой сдавленное хлюпанье и мерзкий растительный запах. Слейд едва различил головы сидевшей в гондоле пары. Эти двое выглядели так, словно много лет не видели дневного света.

Он подавил вопль ужаса и отступил вдоль канала к главной улице. Поскальзываясь на заросшем каменном парапете, размахивая руками, чтобы удержать равновесие, вспомнил, где видел лицо на мишенях: на фотографии. Это был тот самый бизнесмен. Он умер от сердечного приступа вскоре после того, как обанкротился – а обанкротился вскоре после того, как убедил горожан вложить в парк все сбережения, верно? Слейд начал отчаянно бормотать извинения за то, что мог приложить руку к тому, что навредило городу; вдруг его слушал какой-нибудь возмущенный случившимся субъект. Он, Слейд, всего лишь изо всех сил пытался помочь, и ему было очень жаль, если что-то пошло не так. Он продолжал сыпать запыхавшимися извинениями, когда по куче строительного мусора вскарабкался на мост над каналом, а оттуда попал на центральную улицу.

Он побежал по этой неосвещенной улице мимо ратуши, где по-прежнему во тьме звучал неумолимый вальс. Пекарь в фартуке за прилавком выполнял все те же движения, почти наверняка обслуживая ту же клиентку. Слейд ощутил смутные угрызения совести: кажется, он должен был принять предложенный свет. Но хватит морочить голову самому себе, пришла пора сесть в машину и уехать куда-нибудь подальше от этого места. До него дошло, что город уже покинули все, кто мог это сделать, а затем, при виде своей машины, он вспомнил о слепой женщине за стойкой.

Слейд понял, что не должен ее бросать. Она, наверное, не знает о происходящем в городе, чем бы оно ни было. Даже отельную вывеску не включила. Он отчаянно толкнул вращающиеся двери, ощущая ладонями что-то шершавое и ломкое, и, пошатываясь, вошел в вестибюль. Ухватился за край створки, чтобы не упасть, пока глаза привыкали к сумраку, который клубился, словно в его темных глубинах что-то вот-вот должно было родиться. Администратор сидела за своим столом, постукивая по подбородку в такт мелодии, звучавшей у нее в голове. Она переложила бумаги с места на место и обратила лицо в его сторону.

– Здравствуйте, я могу вам чем-нибудь помочь?

– Нет, я хочу… – крикнул Слейд через вестибюль и запнулся, услышав свое эхо.

– Что вам угодно?

Он понял, что боится подойти ближе. Вспомнил о коридорном, который, похоже, ждал нужного момента, чтобы открыть дверь рядом со стойкой, и, возможно, мог выйти в вестибюль, раз уж стемнело. Но дар речи Слейд потерял не поэтому. Он осознал, что эхо его собственного голоса звучит до странности похоже на тот, который прозвучал в трубке телефона, когда он позвонил в службу информации парка развлечений из номера.

– Уверена, у нас найдется что-то подходящее, – сказала администратор.

Она всего лишь пыталась быть приветливой, успокоил себя Слейд. Он все еще искал в себе силы, чтобы подойти, когда девушка проговорила:

– Спасибо, сэр, вы очень любезны. – Должно быть, она разговаривала по телефону, иначе за этой фразой не последовала бы другая: – Если в наших силах сделать что-нибудь еще, чтобы вы чувствовали себя как дома, просто дайте знать. – Далее администратор собиралась положить на рычаг трубку, которую Слейд не видел, и он бы подошел к ней в тот самый миг, когда она сказала: «Большое вам спасибо», – и тронула колокольчик на стойке.

Слейд вырвался из ржавого капкана вращающихся дверей в тот самый миг, когда коридорный высунул в вестибюль еле различимое лицо. Слейд подумал, что администратор и прочие горожане были одинаково незрячими, и чуть не затрясся в припадке истерического смеха. Он понял кое-что еще: мотив, которую она отстукивала. Дам, дам-да-дам, дам-да-дам-да-дам-да-дам. Это был Траурный марш Шопена.

Он вытащил ключ из кармана, разорвав швы, и побежал к машине. Ключ не подходил к замку зажигания. Немыслимо! Слейд, должно быть, вставлял его как-то не так. Когда ключ с ржавым хрустом вошел в прорезь, Слейд понял, в чем дело: угол наклона был неправильным. Обе шины с этой стороны автомобиля оказались полностью спущены, и он стоял на металлических ободах.

Ему не нужна машина, он может убежать. Наверняка горожане не могли передвигаться очень быстро или, судя по увиденному, очень далеко. Он ринулся к туннелю, пролегающему под железной дорогой. Но даже наберись он отваги, чтобы пробраться сквозь оглушительную свистящую тьму к воротам, это было бы бесполезно. Ворота были закрыты, и несколько прутьев толщиной с руку лежали поперек створок, уходя в гнезда на стене.

Он повернул обратно, чувствуя себя так, словно проваливался в бездну, и сдавленный крик как будто лишал мозг кислорода. Улица по-прежнему пустовала. Чтобы выбраться из города другим путем, его надо было пересечь из конца в конец. Слейд бежал, чувствуя, как хрипят саднящие легкие, мимо домов, где семьи, казалось, ужинали в темноте, мимо ратуши, где танцевали чересчур замедленный вальс, по мосту, к которому приближалась гондола с парой, чьи головы то болтались, то соприкасались в поцелуе с глухим костяным стуком. Изгиб дороги закрывал ему вид на отдаленную часть города, пока он почти не добрался туда. Показались последние дома, и Слейд попытался убедить себя, что путь ему преграждает лишь темнота. Но она была сплошной и высокой, по самые крыши.

Была ли это груда щебня или некачественно возведенная стена, карабкаться по ней казалось слишком опасным. Слейд отвернулся, чувствуя, как утопает в густом, словно смола, отчаянии, и увидел свой дом.

Неужели из-за паники казалось, что тот слабо светится в ряду таких же домов? Других отличий от соседей не было: неприметная входная дверь с веерообразным окошком сверху, рядом – занавешенное окно гостиной, сверху – спальня. Слейду было все равно, каким образом вышло так, что он все это увидел, поскольку его переполняла благодарность за такой поворот. Он побежал к двери, на ходу подумав о том, что отец мог сменить замок после его отъезда, и его ключ окажется бесполезен.

Замок поддался без труда. Дверь распахнулась, и он увидел темный коридорчик, ведущий мимо лестницы в гостиную, которая располагалась слева, и кухню в задней части. Дом казался самым изведанным местом в целом мире и был единственным доступным убежищем, но Слейд боялся ступить через порог. Боялся, что внутри окажутся родители, повторяющие какую-нибудь рутинную обязанность, словно заводные куклы, не замечая его и своего собственного состояния… хотя, если бы то, что от них осталось, узнало о нем, было бы еще хуже.

Потом Слейду показалось, что он услышал какое-то движение на улице, и он, неуклюже ввалившись в прихожую, ринулся к двери гостиной и распахнул ее. Гостиная пустовала, диван и кресла были такими же серыми, как и камин, перед которым они стояли, но затхлый полумрак казался напряженным, скрывающим тот факт, что комната все-таки не безлюдна. Кухня с деревянными стульями, приставленными вплотную к голому столу между плитой и раковиной, тоже как будто зловещим образом затаила дыхание, и все-таки Слейд почти не сомневался, что снаружи кто-то неторопливо крадется. Он поспешил к входной двери, закрыл ее так тихо, как только мог, а затем нащупал путь на второй этаж.

Окно в ванной представляло собой тусклый прямоугольник, чье отражение в зеркале слабо поблескивало и напоминало открывающуюся крышку. Ванну до краев наполняло что-то, на вид казавшееся смолой. Но даже она была не такой жуткой, как спальня родителей: Слейд боялся застать их в постели, словно двух утративших все человеческое марионеток, пытающихся заняться любовью.

Он как будто съежился и вернулся в тот возраст, когда отец кричал ему не входить в их комнату. Коснувшись ручки трепещущими пальцами, он приоткрыл дверь достаточно, чтобы увидеть пустую кровать, а затем юркнул к себе.

Его кровать стояла на прежнем месте, как и комод; платяной шкаф был едва ли достаточно просторным, чтобы спрятаться в нем, как раньше. Слейд закрыл дверь комнаты и привалился к ней плечом. Вдруг показалось, что если он ляжет в постель, то сможет проснуться и обнаружить, что город ему приснился, все это лишь ночной кошмар на тему взросления. Но прятаться под одеялом было нельзя, это слишком уж смахивало на возвращение в детство – и тут Слейд понял, что и впрямь туда вернулся.

Ребенком его всего один раз оставили в доме одного. Он проснулся и пошел бродить по пустым комнатам, каждая из которых, казалось, таила в себе некий ужас, готовый вот-вот явить себя. Слейд помнил, что чувствовал в тот раз: в точности то же самое, что и сейчас. Он воссоздал тот день, сам того не осознавая. Чуть позже сосед, который должен был присматривать за маленьким Слейдом, заглянул, чтобы успокоить его; теперь он взмолился, чтобы такое не повторилось, чтобы никто не пришел составить ему компанию. Ведь не могло же случиться так, чтобы именно это здание сохранили, потому что оно был тем местом, где они по-настоящему чувствовали себя как дома.

«Не надо бояться», – посоветовал ему голос по телефону, но Слейд боялся. Ночь не может длиться вечно, в отчаянии твердил он себе, прижимаясь к двери. Солнце взойдет, засовы отодвинутся, и ворота откроются, а даже если нет, он разыщет выход. Но интуиция подсказывала, что идти некуда: он не помнил ни лиц своих коллег, ни названия лондонской фирмы, ни даже улицу, на которой жил. С другой стороны, прямо сейчас ему и не нужно было все это помнить, достаточно не засыпать до рассвета. Безусловно, горожане слишком заняты, чтобы поприветствовать вернувшегося домой, и ему всего лишь мерещится от страха какой-то шорох на улице, становящийся все ближе. Казалось, он слышит безмолвную толпу, едва способную переставлять ноги, но не желающую сдаваться. Они не могут двигаться быстро, подумал он, словно в последней молитве, им придется остановиться, когда взойдет солнце – но вслед за этой мыслью пришла другая, о том, что ребенку ночь кажется бесконечной.