Эпилог
Система калечила судьбы, характеры.
Помню фильмы армянского режиссера Артура Пелешяна «Мы» и «Начало», они были отмечены международными премиями. Работу в Ереване на студии ему не давали. Я говорила о Пелешяне с первым секретарем ЦК Армении Кочиняном, пользуясь его доброжелательным отношением ко мне, просила, хлопотала, подтверждая талант режиссера получением международных премий. Ответ был поразительный: «Пусть едет туда, где ему дали премию». Да, это, конечно. Система. Через много лет Артур приехал к Стасу, они думали вместе создать фильм. Стас был в восторге от глубины и искренности сценария Пелешяна.
А судьба Паруйра Севака? Подружившись с ним, оценив его великий талант и чувствуя его трагедию, я разговаривала в 60-х годах с секретарем ЦК Армении по идеологии Робертом Хачатряном, убеждала, приводила в пример Литву и отношение ее руководства к поэту Межелайтису. Для перевода его стихов были приглашены в Литву лучшие русские поэты.
«Нет, этого не будет». И Паруйра Севака почти не издавали в Армении и мало переводили. Власть толкала его к гибели. За что? За талант, за честность.
Артур Пелешян, тончайший художник, стал страдать депрессией. Паруйр Севак ушел от нас. Ненаписанного сколько мы не прочли, мир не увидел. Но ведь я помню и время, когда талантам давали дорогу, поддерживали, вероятно, не всех, но заметных, и это тоже было советское время.
Что же происходило? И как все это созрело, окрепло, приняло огромные масштабы? Сама Система государства не терпела проявления яркой личности, механизм работал так, что личность не могла сформироваться, а если, несмотря ни на что, личность проявляла себя, ее сметала уничтожала Система, ее исполнители.
Когда умер Сталин и уже довольно долго правил страной Хрущев, родилась поговорка: «Был культ личности, а теперь есть культ, но нет личности». Да, те, первые, еще понимали, что творческие личности должны быть, должны существовать талантливые театры, коллективы, их нужно поддерживать, убивать культуру нельзя. Понимали, конечно, в определенных рамках. Все должно было быть в рамках. Это главное. Вылез из рамки - гибель.
После смерти Сталина по рукам ходила машинописная страничка из Геродота. Не знаю, действительно ли текст принадлежит Геродоту, но не это важно. Там рассказывалось следующее. К сильному царю обратился более слабый соседний царь и попросил совета, как укрепить государство. Царь повел его в поле с пшеницей, показал на колосья и сказал: «Видишь, над полем кое-где торчат отдельные колосья, они нарушают порядок, их надо срезать, и все поле станет ровным». «Поле» у нас действительно становилось ровным. К руководству приходили люди очень невысокой культуры, карьеристы, лишенные нравственных принципов, но верные Системе. Это отдельная тема. Но когда провозгласили перестройку, к ней прослойка номенклатуры готова не была, она не понимала ее сути. Что перестраивать? Как?
И тут возникают проблемы Карабаха, Сумгаит и реакция правительства Горбачева. Диалог на разных языках. Вечная тема. У Антониони в «Красной пустыне» героиня, не находя единомышленников, взволнованно рассказывает о своих трудностях сошедшему с корабля на пристань иноземцу, но он не может ее понять, поскольку не знает языка.
У кинорежиссера Георгия Данелии в фильме «Кин-дза-дза» инопланетянин говорит, что их правительство живет на другой планете. Да, так и было у нас. Так и есть.
Думаю о своих родных. Они хотели созидать, строить, и с их энергией, жаждой деятельности, знаниями и верой в идею справедливости добились бы выдающихся успехов. Но их обманула Система.
Дочь Нина с самого раннего возраста поражала добротой и отзывчивостью. Она все могла отдать другим, всех жалела и такой осталась до сих пор.
Поступив на работу в Музей древнерусского искусства имени Андрея Рублева, она пришла к религии, у нее родился сын. После его крещения меня мучила мысль о его трудной судьбе в будущем: дома Бог, Церковь, в школе надо будет скрывать двойную жизнь... Меня долго давил этот страх. До перестройки. Вот так во всем - немножко отходишь от общепринятого и возникает трагедия. И изменится ли когда-нибудь, чтобы спокойно жили, хотя бы внуки?
С 1995 года стала работать в журнале, который основал мой сын. Продолжала вести общественную работу в Фонде Мира в детской комиссии, занималась детьми из «горячих точек», которых привозили на отдых. Получила награду - золотую медаль «За укрепление мира». Идет жизнь, приносит горе и радость, но вокруг нарастает напряженность.
Чудовищно, как незаметно привыкаешь к дикой войне, развязанной в Чечне. Это стало постоянной тупой болью.
Страшные политические схемы, расчертившие кровавыми бездонными пропастями Армению, Грузию, Таджикистан, Северный Кавказ.
Хочется вырвать сердце, чтобы не ощущать ту постоянную боль, которая живет в нем. Тяжелый инсульт у моей сестры Нины. Она в Тбилиси в госпитале одна. Перевезти пока нельзя. Сыновья ее в армии.
Равнодушие охватило всех. Перемешалось все - инфекция национализма, поразившая народы, война, рождающая месть и ненависть; сметены нравственные ценности, забыто все, что объединяло. Помню ту войну, главную Отечественную, и то чувство общности в госпиталях, в детских домах с эвакуированными детьми - невыдуманное чувство.
Это тоже болезнь, охватившая мир, и надо ждать ее конца, но сил нет, и только боль, постоянная боль поселяется в душе, в сердце.
Сестру Нину сыновья привезли ко мне. Смотрю на нее с болью не только глубокой, но физически острой. «Ах, война, что ты, подлая, сделала?» - но войны вроде настоящей нет, хотя то, что есть, хуже, и нет конца, и умирают люди в Тбилиси от голода. Бедная моя сестра - ее среднего сына, полковника, прошедшего Афганистан, выстрелом в спину убил солдат его части. Два года она жила у меня, потом в семье старшего сына, тоже полковника, в Новороссийске. В Тбилиси осталась пустая квартира, ее пришлось продать за гроши, все усложнилось. Трудно им очень.
На тротуаре, недалеко от метро, сидел беженец-таджик с двух-трехлетним ребенком. Мужчина склонился почти до земли, держа ребенка на руках, закрыв свое лицо, чтобы никто его не видел, рядом шапка с несколькими бумажками. Во всем облике тяжелая мука, гордость и достоинство. Таджик, потомок Авиценны, просит милостыню в Москве, центре новой демократии. Это невозможно. До чего мы все дошли! Жгучая боль, сострадание. Положила деньги в шапку. Если бы могла, взяла бы за руку, повела домой, отогрела... а дальше? Боже мой, что с этой страной? Каким бездушным стал народ. Какие страдания рядом, а идут мимо, мимо, и не только здесь, сейчас, на улице, а все - мимо, мимо...
Сердце переполнено слезами, глаза сухие. Разрыдаться бы, стало бы легче. Но слез в глазах нет, а сердце разрывается от них, все время высокое давление.
Начали организовывать конференции, где научное слово «миграция» заслонит острую боль от слова «беженцы». Но я помню первых - бежавших из Сумгаита армян. Тогда еще существовали Советский Союз и центральная власть. Люди летели самолетами за спасением в Москву, с надеждой на справедливость. Ответом было равнодушие. Никто не хотел слушать и услышать. Ни власти, ни сограждане. Раздетых, униженных, осиротевших усылали в Армению. Закрывали глаза и сердце себе и другим.
Помню в Отечественную войну 1942-1945 годов беженцев из России, Украины, Белоруссии у нас на Кавказе. Тогда их называли «эвакуированные». Их принимали, обогревали, обласкивали. О них по мере возможности заботились и правительство, и жители.
Знаком беды стала не только первая кровь, знаком беды для всех стало равнодушие. Вот тогда рухнула страна, и она продолжает рушиться, только называясь Россией, под собственными обломками погребая нормы человеческого.
Праздник православной Пасхи! Удивительное состояние сосредоточенности приходит, когда, слушая песнопение, размышляешь о Христе, о жизни на земле, о том, где главные акценты и как в суете (вот она - суета сует) я не всегда задерживаюсь на них. Какое светлое спокойствие приходит в душу, когда идешь вслед за логикой и словами Евангелия - Истиной. Вспоминаю митрополита Антония Сурожского, какой спокойно мудрый ум, добрый, открытый. В беседе я поблагодарила его за проповеди о терпимости, они помогли мне в трудные периоды, и просила совета, как тверже верить в Бога, жаловалась, что не хватает мне ежеминутной веры, чтоб всегда помнить и жить по учению. Владыка Антоний спокойным, ровным голосом говорил со мной. Особенно запомнилось: «Не ищите Бога где-то наверху и не тянитесь - он здесь, рядом, в нас, во всем, что вокруг».
Когда-то мне открылся смысл Поста из книги отца Александра Ельчанинова; понимаю, что невнимательна, не соблюдаю посты, редко молюсь. Хватило бы у меня силы, как у Марии Египетской, всю жизнь ощущать вину за свой грех и искупать его? Не смогла бы.
В феврале 1997 года в больнице познакомилась с митрополитом Филаретом Минским. Было не в порядке сердце - заботы, обиды, волнения нагромоздились друг на друга, не могла найти внутренний покой, ровный ритм, веру в себя. Спросила: «Как справляться с обидами?» Он ответил: «Прощать». Я: «А царапины, которые остаются?» Ответил строкой из Евангелия и добавил: «Чаще читайте Евангелие, там есть ответы на все состояния души. Чаще молитесь, обращаясь к Богу, а не просто делая механическое движение рукой».
Поразительно, но этот совет как-то очень естественно вошел в меня, и с каким-то новым чувством я осеняю себя крестом и говорю: «Господи, помоги мне».
1998 год. Пришла еще одна Пасха. Загорается загадочный огонь в храме Иерусалима. Все кричат «Христос Воскресе!». Возгласы радости раздаются по всему христианскому миру.
Верю в Бога. Но что это «Бог»? После встречи с Антонием Сурожским стала воспринимать, что значит верить в Бога через отношение к людям, через любовь, которая стала для меня главным, через умение прощать. Но не могу размышлять о Боге, это не по моим силам. Я выбрала любовь, это мне понятно и для меня естественно. А то, что задумываюсь о вспыхивающем ежегодно в одно и то же время огне в Иерусалиме - это загадка, она не уменьшает веры, но остается тайной.
Судьба Христа. Празднуют его воскресенье с возгласом «Христос Воскресе!» И так же кричали Пилату «Распни его, распни его!».
Что могут сделать отдельные бескорыстные личности? Крошечными лоскутками доброты не прикрыть трагические последствия страшных действий политиков.
Вероятно, мои надежды наивны, но хочется верить в разум, в наступление покоя, мира. Хочется верить, что добро сильнее жажды власти и денег. Вокруг черствеют сердца, приходит знак беды - равнодушие.
Где-то вдалеке уплывают, истаивая, тени Гюго, Ромена Роллана и других, чьи сердца были изранены историей и чей голос пытался докричаться до обитателей земли, Европы. Уплывают вдалеке, истаивая.
Человечество несется в бездну, больше не видя стрелочников с красными флажками, отдельных призывов к благоразумию.
...Но сердцем верю, верю, что чудо свершится, образумится мир.
Пишу, а рядом блестят радостью глазенки моей маленькой внучки Ксении.
«Скажите, пожалуйста, что кушает крокодил на завтрак?» - спрашивает слоненок. И Киплинг живой возникает между нами. Киплинг сближает нас эмоционально, помогает найти связующую ниточку таким разным поколениям.
«Слоненок спросил у какого-то страшного животного, как бревно, плывущего по реке: "Скажите, пожалуйста, что кушает крокодил на завтрак?"» - «А это оказался крокодил!» - весело продолжает внучка и требует рассказать снова эту сказку, подряд три-четыре раза.
Магия Киплинга. Мое детство... детство внучки... ниточки связывают. Вечен ли Киплинг?
День рождения. С детства привыкла к тому, что 21 ноября мой праздник - так отмечали этот день родные, позже друзья и сейчас продолжают мои дети.
Живу многочисленными интересами сына. Его редкая энергия всегда помогала мне. Дорога моя дочь, бесконечно увлеченная работой в организованной ею коррекционной школе, отдает себя делу целиком - поражают ее дар самоотдачи, душа, направленная на помощь другим.
Люблю своих детей - таких близких, понятных. Благодарна им за богатый внутренний мир, их доброту, любовь. Счастлива внуками. Каждый - разный, но мое тепло к ним рождает ответ, контакт, и я это чувствую.
Во мне живет всё, что видела, пережила и что продолжаю переживать...
Мне помогла эта книга, воскресив и приблизив память о тех, кто был мне дорог и кого уже нет. Прозрачная нежность воспоминаний с возникшей внутренней силой дали мне новое движение...
2003
