Теперь, кажется, я, наконец, совершенно порвал с этой женщиной. Ничего уже не будет между нами. Сейчас, по прошествии стольких лет, я знаю это наверняка. Только… Иногда я забывал об этом, предавался мечтам, думал: когда-нибудь она все-таки придет.

Она никогда не придет. Она, Айлин Картер из Вунсокета, Род-Айленд, единственная дочь Фила Картера, коей когда-то пришлось выйти замуж за гадкого Барта С. Роджерса. Потом она с ним развелась и вышла замуж за Клауса Штекельса, а точнее за его миллионы. После смерти второго супруга она недолго оставалась вдовой. И сегодня ее зовут леди Броэм, маркиза Атвудская. Она никогда не придет. Даже когда ад замерзнет, она не придет ко мне.

Прошлой ночью я играл в покер и проигрался. Зачем я вообще играл? Я уже несколько лет не прикасался к картам. Да и как меня занесло в Канны? Это место, как и вся Ривьера с ее публикой, не вызывало у меня ничего, кроме отвращения. А все, что связано с покером, уже не доставляло мне прежнего удовольствия. И тем не менее я был в Каннах, за игорным столом.

Игра не увлекала меня, я был невнимателен и проигрался совершенно. Но я продолжал сидеть за столом для компании, так как одного человека не хватало. В игорный зал вошел долговязый Брокдорф и встал позади меня.

– Сдавайте карты! – сказал он чуть погодя. – Сегодня вам не везет – дама приносит вам неудачу.

– Какая дама? – встрепенулся я и начал перебирать свои карты.

– Там вы ее не найдете! – улыбнулся Брокдорф. – Посмотрите-ка в зеркало – и увидите даму, что смотрит на вас не отрываясь.

Наш столик располагался в углу, я сидел спиной к залу, поэтому, чтобы посмотреть в зеркало, мне пришлось развернуться. Только еще один столик был занят. За ним англичане развлекали себя игрой в бридж – два господина и две дамы. Еще одна пара стояла рядом. И пока господин что-то обсуждал с играющими, дама неприкрыто разглядывала наш столик.

– Вы знакомы? – спросил Брокдорф.

– Не знаю, – ответил я нерешительно. – Быть может…

Но карты задрожали в моей руке. Я поднялся и уступил свое место Брокдорфу. Пока я прощался, пара уже выходила из зала, однако еще в дверях дама снова выразительно посмотрела прямо на меня. Я не был уверен на сто процентов и едва ли побился бы об заклад, что это действительно Айлин. Оба прошли по коридору в сторону гардеробной, там я нагнал их и мог вблизи рассмотреть ее.

На ней было изящное платье, посеребренное, с лиловым оттенком. Золотисто-рыжие волосы уложены локонами. Огромные глаза, голубые, как аметист. Этот ирландский разрез глаз мог принадлежать только Айлин Картер. Ее спутник набросил ей на плечи манто из шиншиллы, она повернулась и посмотрела мне прямо в глаза.

Я уже протягивал к ней руку, ее имя было готово сорваться с моих губ. Но я не произнес ни слова, а моя рука снова безвольно повисла. Она стояла передо мной неподвижно, наши взгляды не отрывались друг от друга. Это продолжалось где-то полминуты, пока господин получал свои шляпу и трость и расплачивался с гардеробщицей. После чего его спутница повернулась к нему, взяла его под руку и прошла мимо меня.

Я колебался. Мог ли я обознаться? Я слышал, как она обратилась к господину со словами, что не хочет идти в парк, устала и предпочитает вернуться в номер. В ее английском отчетливо звучал американский акцент.

Мимо проходил директор гостиницы. Он поприветствовал меня. Я тут же огорошил его вопросом, что это за супружеская чета.

– Вот эти? – уточнил он. – Эрл Броэм, маркиз Атвудский. Много лет он приезжал сюда вместе с матерью, но теперь привез с собой супругу. Женаты совсем недавно. Занимают восемь комнат. В их распоряжении – секретарь, горничная, шофер. Все самое лучшее!

– Эта леди – американка? – не унимался я. – Вам известна ее девичья фамилия?

Нет, этого он не знал. Но он очень скоро скажет мне, ведь это нетрудно выяснить.

Я довольно долго просидел в читальне, потом побродил по улицам. Вернулся и снова сел за покер. Я опять играл невнимательно, но на этот раз хоть выиграл. У меня выпадали поразительные расклады: три туза, фулл-хаусы, стриты и флеши на протяжении часа.

Этим утром я довольно поздно завтракал на террасе. Ко мне подошел директор и передал добытые им сведения. Леди Броэм действительно американка, вдова сказочно богатого Клауса Штекельса, сахарного магната из Чикаго, и его единственная наследница. Ее нынешний супруг, Броэм, тоже весьма состоятелен… Чуть замявшись, он продолжил заговорщицким тоном:

– Что-то, видимо, произошло этой ночью. Так как сегодня поутру Броэмы поспешно уехали: господин, госпожа, прислуга, шофер – все. Одна только пожилая леди-мать со своей компаньонкой осталась. Еще осталась, и это особенно поразительно, горничная молодой госпожи.

– Что же в этом поразительного? – поинтересовался я.

Директор быстро взглянул на меня. Как всегда, любезно, но эта любезность была явно наигранна.

– Видите ли, – сказал он еще тише, – мое положение обязывает меня иногда быть своего рода детективом и уделять особое внимание любому обстоятельству, способному как-то нежелательно отразиться на ком-то из наших гостей. Конечно, человеку свойственно заблуждаться…

– Вы очень доходчиво объясняете! – перебил я его. – Вы явно намекаете на меня. Так в чем же я провинился?

Директор поклонился и многозначительно покрутил ус. Его губы тронула незаметная улыбка.

– Видите ли, господин, – торопливо продолжил он (и обязательно же каждый раз вставлять это «видите ли»), – я ведь уже сказал вам, что Броэмы останавливаются у нас уже много лет: восемнадцать, если быть точным. Обычно они проводят здесь шесть или даже восемь недель, и они во всех смыслах очень приятные гости. Вы себе даже не представляете, сколько англичан посещает нашу гостиницу, когда здесь останавливаются Броэмы. И это, конечно, следует принимать во внимание.

– Безусловно, это следует принимать во внимание, – поддакнул я.

– Видите ли, – снова начал он, – Броэмы только вчера вечером приехали из Парижа и заселились в комнату, как всегда заказанную за неделю. И уже сегодня утром они уехали – сломя голову. Пожилая леди осталась, видимо, потому, что ее здесь ничто не могло смутить. Супруги же сообщили, что они, вероятно, вернутся через неделю. Вероятно! То есть налицо – некое обстоятельство. И поскольку они оставили горничную молодой госпожи, значит, это обстоятельство относится не к ним, но к нашей гостинице. Некая помеха находится прямо здесь, но, как только мы ее устраним, они сразу же вернутся. Для того и осталась горничная госпожи, пользующаяся ее полнейшим доверием, – чтобы сообщить, когда они могут снова заселиться в нашей гостинице.

Я расхохотался.

– Вы необычайно проницательны, господин директор. В вашей логической цепочке нет ни одного изъяна! Полагаю, и саму горничную вы уже спросили?

– Верно. – Он кивнул, явно польщенный. – Сперва она, конечно, не была настроена на разговор, но, как только я сам же в лицо ей высказал, в чем причина внезапного отъезда ее господ, и подтвердил свою заинтересованность парой золотых, она все мне рассказала. Кстати, вы переоцениваете мои детективные способности, господин. Это не так уж сложно. Броэмы ни с кем вчера вечером не разговаривали, кроме пары знакомых. И единственным, кто ими заинтересовался, были вы. Вы спрашивали, не американка ли леди Броэм.

– Я обратил внимание на ее акцент, – сказал я.

– Конечно-конечно, – поддакнул директор. – Но я заметил, как вы смотрели на нее в гардеробной и как она смотрела на вас. Конечно, я мог ошибиться, я подчеркиваю это. Но все же я осмелюсь предположить, что вы и молодая госпожа знаете друг друга, но она совершенно не желает вспоминать об этом. Это всего лишь мои догадки, и я ничего не сказал горничной. Меня не интересуют подробности, это не мое дело. Но, видите ли, факт налицо. Супруги уехали именно из-за вас, и вернутся они только тогда, когда вы покинете гостиницу.

Я не стал заставлять себя упрашивать.

– Я уеду, господин директор!

Он снова поклонился, немного ниже, чем обычно, выражая тем самым глубокую благодарность.

– Спасибо, – сказал он. – Это избавит нас от определенных неприятностей. Когда вы планируете отбыть?

– Завтра или послезавтра, – ответил я. – Я еще должен отыграться в покер.

– О, это пожалуйста, дорогой господин, – улыбнулся он. – Слишком спешить вовсе не нужно. Господа уехали в Ниццу, поэтому до понедельника точно не вернутся. Я сердечно благодарю вас за вашу любезность и приношу тысячу извинений. Вы всегда будете одним из наших самых приятных гостей, и мы всегда готовы принять вас, когда…

– Когда что? – разозлился я.

– Когда Броэмы уже покинут нас по собственному желанию, – невозмутимо ответил он.

Меня в буквальном смысле вышвырнули из гостиницы. Конечно, мне как будто бы со всей любезностью предоставили самому принять решение, но не сомневаюсь, что хитрый директор не погнушался бы никакими средствами, окажи я сопротивление и выскажи намерение остаться. За мной не водилось ничего – я был самый обычный гость из тысячи подобных, просто снимающий довольно скромный номер. А вот Броэмы – да, это другое!

Итак, Айлин Картер теперь зовут леди Броэм и она – маркиза Атвудская. И она по-прежнему не желает меня знать, как тогда в опере в Чикаго.

Это произошло три года назад. Тогда она уже какое-то время была замужем за стариком Клаусом Штекельсом. В тот вечер Мэри Гарден исполняла «Луизу». Представление закончилось, вместе с парочкой друзей я стоял под навесом в ожидании авто. Неожиданно она встала прямо передо мной вместе со своим супругом. Они тоже ждали. Как и вчера вечером, наши взгляды встретились; как и вчера вечером, она впилась в меня глазами. Английские и даже американские дамы здороваются первыми. Но Айлин не приветствовала меня. Я слегка кивнул и уже собирался поклониться, но ей это было безразлично. Она смотрела на меня, но не приветствовала. Смотрела до тех пор, пока не подъехало их авто и пока она не села в салон вместе со своим грузным супругом.

Какая же у него была жирная шея! И какая красная! Рано или поздно его непременно хватил бы удар! Что и произошло.

А еще двумя годами раньше, в Нью-Йорке… Именно тогда сахарный король безнадежно влюбился в Айлин Картер. Она была самой хорошенькой из певичек «Зигфилдс Фоллис», а попала к ним она благодаря Элмеру Г. Уоррену, одному из свирепейших волков с Уолл-стрит. Ее танцевальная роль была небольшой: она стояла во втором ряду, почти полностью скрытая за остальными солистками, только ее головка в обрамлении пышных огненных локонов выглядывала из-за девушки, находящейся перед ней. Но когда она последней спускалась по лестнице в ореоле ярких перьев, у снобов перехватывало дыхание. За ней, шелестя, тянулся восьмиметровый шлейф, придерживаемый хорошеньким мальчиком-пажом; грудь ее вздымалась над черным, усыпанным блестками корсажем. А ее тонкая шея! А ее гордо приподнятая голова… Ни одна дама не умела ступать так, как она. Ни одна дама и ни одна герцогиня. Она была королевой. Королевой «Зигфилдс Фоллис».

Модные дома присылали ей на дом образцы из Парижа, а торговцы мехами – самые роскошные манто. Все, что Айлин однажды демонстрировала на показе в Ritz или Plaza, уже вечером того же дня стоило вдвое дороже. Но она не виляла и не крутилась так, как другие манекенщицы, ничего не выставляла напоказ: ни затылка, ни груди, ни бедер. Ни одной детали нельзя было разглядеть в отдельности, только ослепительное в своем великолепии целое – Айлин.

Тогда она была манекенщицей и певичкой в труппе «Зигфилдс Фоллис». Еще она была профессионалкой, очень ловко сменявшей одну постель на другую. И теперь Элмер Г. Уоррен оплачивал ее капризы и осыпал бриллиантами. А сегодня она и вовсе супруга пэра Англии и для нее открыты врата собора Святого Иакова, самого выдающегося в мире.

Тогда Уоррен как раз пустился в новую спекуляцию, облегчившую карманы простаков на десятки миллионов – и сделавшую его собственные карманы куда более набитыми. Шесть крупных фирм обанкротились, четырнадцать человек покончили с собой, сотни вкладчиков лишились последнего цента. Газеты оплевывали его, весь Манхэттен выл – от Боулинг-Грин до Бронкса. В течение четырнадцати дней он не появлялся на Уолл-стрит. А потом все всё забыли. Тем временем Элмер смеялся над дураками и устраивал вечеринку в своем доме на Риверсайд-драйв. Что для него значила вечеринка? В первую очередь – отборное общество: актрисы, танцовщицы, певички. Все начиналось в полночь. Уже через пару часиков среди гостей не было ни одного трезвого. Рано утром все ехали на Лонг-Бич – и там продолжали гулянье, а потом возвращались назад уставшие и ложились спать: кто на кровати, кто на диване, а кто-то прямо на полу в углу. Кому-то этого хватало, и на вторую ночь они уже отправлялись по домам. Тогда приходили другие гости, появлявшиеся незнамо откуда: вместо завсегдатаев клубов – какие-то рабочие, вместо актрис театра – продавщицы, официантки и уличные девки.

Три дня и четыре ночи продолжалось сие действо. И Элмеру Г. Уоррену такое веселье оказалось по зубам. В первую ночь на Риверсайд-драйв там был и я. Я пришел из клуба вместе с парой приятелей где-то в районе трех. Все уже напились, и нам оставалось одно из двух: либо сразу уйти, либо как можно скорее напиться самим, чтобы не выделяться.

Жить в Риме – значит жить так, как римляне!

Поэтому я пил, танцевал и голосил. Только через час во всей этой вакханалии я заметил Айлин. Она была в исступлении, как и все другие женщины. Она подошла ко мне и схватила за руку. Сперва она хотела танцевать, но потом, будто опомнившись, потащила меня к бару, с криком схватила бутылку шампанского и начала возиться с пробкой. Шампанское плеснуло какому-то мужчине на фрак. Она плюхнулась на диван и наполнила бокалы.

– Пей! – повелительно выкрикнула она.

Я поднял бокал:

– За тебя, Айлин!

Она поигрывала своим бокалом и болтала всякие глупости. Что-то об одной девушке, что-то о другой, театральные и уличные сплетни. Наконец она поднесла бокал к губам… Но не сделала и глотка. Медленно опустила она бокал на стол; рука безвольно упала ей на колени. Она хотела рассмеяться, но у нее не получалось – смех умер в зародыше.

Она подняла на меня глаза, свои прекрасные аметистовые глаза, и посмотрела на меня так, как смотрела на меня вчера, так, как потом посмотрела на меня в Чикаго. По ее телу пробежала дрожь: она выпрямилась, схватила подушку и прижала ее к себе. Мне показалось, что она заставила себя протрезветь. Огромным усилием воли. И это произошло мгновенно. И, как и следовало ожидать, мое опьянение тоже одномоментно улетучилось.

Я чувствовал – она чего-то ждет от меня. И это серьезно. Я взял ее за руку.

– Айлин, – позвал я.

Она тут же отдернула руку и еще какое-то время сверлила меня взглядом. Молча.

Затем она сказала сухо и почти неслышно:

– Уйди!

Сказав это, она встала и, не оборачиваясь, вышла из комнаты.

Я в Каннах, сижу в номере той самой гостиницы, где мне не так давно указали на дверь. Я думаю об этой женщине, которая уже трижды слишком ясно дала мне понять, что она ни под каким предлогом не желает меня больше знать.

Три раза. И каждый раз все повторялось точь-в-точь. Она притягивала меня к себе своим взглядом и оставляла стоять в недоумении, будто абсолютного незнакомца. Конечно, в доме Элмера Г. Уоррена она говорила со мной, но она была пьяна. И стоило только ей вернуть ясность мысли, как с ее губ не слетело в мой адрес ни одного слова, кроме короткого: «Уйди!»

Как холодно прозвучало это «Уйди!». В нем определенно не было ни ненависти, ни гнева, ни презрения и уж точно никакого страха. А ее взгляд! О чем говорил ее взгляд?

Об одном, несомненно. Она слишком хорошо помнит о том, что произошло между нами. Все, что я сделал ради нее и как поступил потом. Но дает ли ей это право – да что там право, малейший повод – теперь узнавать меня или не узнавать?

Я желал эту женщину, мечтал о ней. С первого взгляда, как я увидел ее, и все эти десять лет до сегодняшнего дня. Конечно, не всегда и не слишком горячо. Никогда настолько сильно, чтобы предпринять хоть одну попытку разыскать ее. Но я и не забывал ее совсем. Снова и снова мои мечты озарял блеск ее аметистовых глаз. Я верил: когда-нибудь она придет ко мне, она должна прийти, Айлин Картер.

Это было моей тайной, никому не известной; в последнюю очередь об этом знала она. Ни единым словом, ни единым жестом я не дал ей понять, как сильно я тосковал о ней.

Как видите, она избегала меня не как надоедливого любовника.

Тогда в чем причина?

Я оказал ей огромную услугу, но я ничего о себе не воображаю. Я знаю десятки людей, сделавших бы то же самое, и уж тем более существуют тысячи таких. Разве что в Америке таких не слишком много, а в ее родном штате Род-Айленд – не нашлось вообще ни одного. Тогда она не могла отыскать никого, кроме меня, настолько сумасбродного, кто пошел бы на такое опасное мероприятие ради нее.

И вот как это произошло: я прибыл из Нью-Йорка в Вунсокет, Род-Айленд, по поручению от Централ-Траст Банка. Он уже долгие месяцы вел переговоры с дельцами из текстильной промышленности по поводу ссуды. Моя задача заключалась в том, чтобы всеми средствами и дальше затягивать эти переговоры, но так, чтобы никто не заметил. Задачка не из простых! Кризис в Вунсокете бушевал уже целый год; многие производства находились под усиленным контролем, в том числе шерстепрядильная фабрика Фила Картера.

Сев в поезд, я купил несколько газет. Везде на первой странице было выведено крупными буквами: «Самоубийство Фила Картера».

Именно это самоубийство несколько облегчило мою задачу. На вокзале меня никто не встретил, а в гостинице я получил уведомление, что сегодняшнее заседание не состоится.

Суицид старого фабриканта произвел в Вунсокете эффект разорвавшейся бомбы. Все говорили только об этом.

На следующий день в гостиницу явился Роджерс, адвокат, представляющий интересы текстильной промышленности. Этот человек был в необычайном волнении, полностью его поглотившем. Он явно страдал от приступа астмы, жадно глотал ртом воздух. Он плюхнулся в кресло и от души хлебнул виски.

Здесь должен признать: немногие люди могут произвести на меня такое неприятное впечатление, как этот Барт С. Роджерс. Это был иссохший карлик лет шестидесяти. На его голове уже не осталось ни одного волоска – только мерзкий синюшный нарост выступал с правой стороны черепа. Огромные красные торчащие уши, черные, гнилые зубы… Но он был умен. Он пробыл у меня всего пять минут, но за это время рассказал мне все, что мне нужно было знать об этом деле.

А суть его заключалась вот в чем: Роджерс был поверенным и старым другом Фила Картера. После его внезапного самоубийства адвокат приложил все усилия, чтобы отстоять перед властями, которые пока изъяли тело старика, права его единственной дочери и наследницы: Айлин Картер. Она учится в Вассарском колледже и, получив телеграмму от Роджерса, сразу вернулась домой.

Что-то тут явно было не в порядке. Но одно лишь не вызывало сомнений: власти отказывались выдавать тело, и Роджерс вел за него ожесточенную борьбу.

Следующим утром на заседание уже явились все. Не хватало только Барта Роджерса. Все знали, что прошлым вечером он уехал куда-то с мисс Картер, но никто не знал точно куда. Оба еще не вернулись. Мы сидели и ждали его с девяти часов утра, но он явился только в половине третьего. Если вчера он был взволнован, то теперь его просто трясло от какой-то эйфории. Его узкое птичье лицо то и дело подергивалось, руки взлетали и опускались. По нему было видно, что он уже принял тяжелый бой, но готов вступить и в следующий.

Он немедленно открыл заседание. Я предъявил свою доверенность, дающую мне право вести переговоры от лица банка.

Прошло едва ли десять минут, как появился шериф и передал Роджерсу записку. Тот развернул ее и прочел.

– Господа, – сказал он. – Заседание суда назначено на пять часов. Я не знаю, сколько может понадобиться нам. Как минимум часа два. Я прошу прервать наше собрание сейчас.

Все присутствующие сгрудились вокруг адвоката и начали пожимать ему руки.

– Удачи, – сказал кто-то.

А старый Липинкот хлопнул его по плечу:

– Мы с тобой, Роджерс!

Адвокат ушел. Было решено, что мы снова соберемся в восемь часов.

Члены заседания сидели в зале, курили, пили виски. Разговор их вращался вокруг единственной темы, тогда интересовавшей абсолютно всех, – самоубийства Фила Картера и последовавшей за ним трагедии.

Однако все это было в рамках закона. Закона штата Род-Айленд.

Тогда все это казалось мне невероятным и безумным. Но разве в этой стране под влиянием древних английских законов не происходят до сих пор совершенно немыслимые вещи? Каждый штат Северной Америки имеет свои собственные положения. В штате Нью-Йорк не карают за суициды – каждый при желании может наложить на себя руки. Правда, никто не имеет права на неудачную попытку: либо пан, либо пропал – таково требование Нью-Йорка. Если решил утопиться, но тебя вытащили из воды или если вовремя разрезали веревку – тебя тотчас же после спасения отправят в камеру.

Но есть и пара штатов, и Род-Айленд как раз относится к таким, где, согласно древней английской традиции, карается не только попытка, но и успешно совершенное самоубийство. В полной мере справедливо, что в наши дни этот закон едва ли применяется. Потому что есть одна лазейка, а именно – душевное расстройство. Если самоубийцу признать невменяемым, наказания не последует, а потому следственная комиссия из раза в раз предоставляет судье и присяжным заключение, подтверждающее, что в момент наложения рук несчастный был не в себе.

Эта схема всегда срабатывала, но не в этот раз. Именно в этот год ужасного кризиса в Провиденсе, столице штата, обосновался ревностный евангелист и пророк Билли Сандей. Оттуда он начал посещать небольшие города со своими проповедями. Его успех во всей стране был грандиозным, но нигде ему не поклонялись так, как в Род-Айленде. Здесь все благоприятствовало его влиянию: и укоренившиеся пуританские взгляды, и бедственное положение. Сотни тысяч стали посещать проповеди Билла Сандея, где бывший игрок в бейсбол скакал перед всеми подобно бесноватому, отбиваясь от дьявола руками и ногами. Тысячи падали перед ним на колени и публично признавали свои грехи, вверяя свои души Господу Богу.

Повсюду Билли Сандей очень ловко адаптировал происходящее под свои проповеди. По его извращенной логике самоубийство не являлось следствием крайней нужды, но нужда была справедливой Божьей карой за то, что люди пренебрегли заветами Его, а потому это еще большая дерзость по отношению к Всевышнему – осмелиться оборвать свою жизнь до отведенного срока. На всех своих проповедях Билли Сандей яро порицал и приравнивал к преступлению то, что следственная комиссия признает суициды результатом психического расстройства, давая тем самым возможность негодяям, нарушившим законы Божьи, быть похороненными по христианскому обычаю. Самоубийство ничуть не лучше, чем убийство, восклицал пророк, а потому важно наконец последовать древнему закону, чтобы утвердить его значимость раз и навсегда!

Вот почему сегодняшнее заседание суда так занимало всех. На нем Роджерс боролся за то, чтобы судья и присяжные заседатели приняли решение отдать покойному последнюю честь.

Около восьми в зал ворвался молодой человек. Он совершенно промок. Я его сразу узнал. Это был Нэд Липинкот, сын старого Липинкота. Здесь я его еще не видел, но мы часто встречались в Нью-Йорке. Он отдал кельнеру свою промокшую шляпу и плащ. Все уже повскакивали с мест и окружили его.

– Роджерс! – выкрикнул он. – Роджерс…

Он запнулся и закашлялся.

– Ну что там? – подбодрил его один из господ. – Ты прямо с суда? Что они решили?

Нэд Липинкот упал в кресло.

– Они еще не вынесли решение, но Барт С. Роджерс женился на Айлин Картер! – выкрикнул он.

Это прозвучало подобно раскату грома. Все были настолько поражены этим неожиданным сообщением, что забыли свои вопросы.

– Чушь! – наконец выкрикнул кто-то.

– Вовсе нет, – запротестовал Липинкот. – Ничего подобного, клянусь! Вчера вечером они ездили в Уорвик. Преподобный Шеннон обвенчал их. Ночь они провели там же, в одном номере гостиницы! Айлин Картер теперь миссис Роджерс. Дьявол меня разбери!

Он снова упал в кресло, будто подкошенный болью и яростью.

– Вы спросите, откуда я узнал такие подробности? Да Айлин сама мне сказала! Они вернулись только сегодня после полудня. Она послала за мной, чтоб я отвез их на заседание суда. Я был там с ней, и она мне все рассказала. А теперь перерыв, и она разговаривает с Роджерсом, со своим МУЖЕМ! Этого я вынести уже не мог – и прибежал сюда.

Слева и справа на него посыпались дружеские аплодисменты, со всех сторон ему несли стаканы, полные виски.

– Выпей, Нэд! Держись молодцом!

Он выпил, взял себя в руки и попросил шляпу и плащ.

– Я должен вернуться, – сказал он. – Я обещал Айлин. – И тихо добавил: – Она сказала, что выбрала бы меня, если бы я мог помочь. Но здесь никто не мог помочь. Только Роджерс. Поэтому она выбрала его.

Я подошел и протянул ему руку.

– Ты? – выкрикнул он. – Я думал, Централ-Траст пришлет Паркера! Вот так удача! Прости, мне сейчас правда нужно бежать. Увидимся позже!

С этими словами он выскочил из зала.

Никто не понимал, почему Айлин вышла за Роджерса. Все ценили его как лучшего адвоката штата, все безоговорочно преклонялись перед его умственным превосходством. Но допустить, что кто-то выйдет за него замуж… За этого мерзкого старого типа, сплевывавшего табак прямо на людях; его удушливое, несвежее дыхание можно было учуять за три шага.

За него, за него вышла Айлин Картер?

Айлин, еще учившаяся в колледже, восемнадцати лет от роду, в самом расцвете своей девичьей красоты. Она, мисс Картер, из почтенной семьи Новой Англии, единственная дочь Фила Картера, шерстяного магната… Невозможно разгадать, почему она вышла за старого уродливого Роджерса.

Я отправился в обеденный зал. Мы едва покончили с нашей трапезой, когда кельнер сообщил нам, что Роджерс вернулся. Мы вернулись к столу переговоров.

Адвокат выглядел совершенно разбитым. Его вел под руку старый Липинкот. Все толкались и засыпали его вопросами, но Роджерс молчал.

– Да что, черт возьми, случилось? – наконец выпалил я.

Липинкот пожал плечами.

– Он проиграл дело, – ответил он.

Прошло еще несколько минут, прежде чем от него удалось получить более детальную информацию. Итак, суд принял решение: впервые за много десятилетий в стране привычная лазейка не сработала. Были приглашены свидетели; с ними прокурор с одной стороны и Роджерс с другой провели перекрестный допрос, как если бы речь шла о тяжком уголовном преступлении.

Все свидетели подтвердили, что Картер сохранял ясность ума до последнего часа. С раннего утра до поздней ночи он был очень занят, проделал огромную работу и все свои распоряжения отдавал с четкостью и ясностью. В последний день до обеда он обошел все офисы и лично попрощался с персоналом и инженерами. Затем он спокойно вернулся домой, велел приготовить ему ванну и собрал все необходимое для бритья. К обеду он не спустился. Когда слуги выбили дверь, они обнаружили его лежащим в кровавой ванне с перерезанным горлом.

Прокурор был краток. Он потребовал, чтобы присяжные признали причиной смерти самоубийство, совершенное в полном сознании.

Присяжные также высказались единогласно. Вменяем!

Тут в зале появился молодой Липинкот и подошел прямо к Роджерсу.

– Мисс Картер ждет снаружи, – сказал он. – То есть, простите, миссис Роджерс. Она хочет поговорить с вами. Немедленно. Куда мне ее проводить?

Адвокат подскочил. Его ноги дрожали.

– Проводи ее в читальню, Нэд. В такое время там точно никого нет.

Нэд кивнул, выбежал за дверь и сразу вернулся в компании юной дамы. Ее лицо закрывала траурная вуаль, поэтому ничего нельзя было разглядеть. Не сказав ни слова, все расступились, давая ей пройти. Каждый молча поклонился. Она схватила Нэда за руку и прошла с ним в стеклянные двери, ведущие в читальню.

Роджерс не мог пошевелиться.

– Идите же! – прикрикнули на него. – Не заставляйте свою жену ждать.

И он пошел, а точнее – поплелся. Хромая и спотыкаясь, почти падая. Он скрылся в читальне, но дверь оставил слегка приоткрытой. Никто из присутствующих и не подумал закрыть ее. Каждый старательно прислушивался, чтобы поймать хоть одно слово из того разговора.

Было слышно, как Нэд Липинкот что-то сказал, но никто не разобрал, что именно.

Затем, очень отчетливо, звонкий голос Айлин Картер:

– Нет, ты останешься, Нэд. Я хочу, чтобы ты остался!

Иногда слышался только голос Айлин. Она говорила взволнованно и быстро, срываясь на крик. Было ясно – она осыпает адвоката упреками.

– Вы нарушили обещание, Роджерс, – кричала она. – Вы поклялись мне на Библии, что я смогу похоронить своего отца. И вы нарушили свою клятву. Вы назначили цену, Роджерс, и я заплатила. Я вышла за вас! – На мгновение она замолчала. Раздался звонкий многозначительный смех. – Вы обманули меня, Роджерс, – продолжила она. – Так будьте же вы прокляты!

Господа в зале переглянулись. Что она сказала? Она, Айлин Картер из Вунсокета, Род-Айленд, выпускница школы Энн Хатчинсон в Провиденсе, студентка Вассарского колледжа, дочь благочестивого пуританина Фила Картера, прокляла кого-то?

И как она произнесла это – резко, отрывисто, как удар плетью прямо в лицо Роджерсу!

Ее голос зазвучал снова. Она уже не владела собой в бессильной ярости.

– С вами покончено, Роджерс! Я не желаю вас больше видеть!

Было слышно, как она топнула ногой. И снова крик:

– Уходите! Уходите сейчас же! Вы что, не слышите? Уходите!

Раздались неуверенные шаги Роджерса. Он схватил свою шляпу, подошел к выходу и велел подать авто. Я смотрел вслед удаляющейся машине, быстро свернувшей за угол. Дождь уже почти перестал. Я рассудил, что мне не повредит небольшая пешая прогулка. Уже перевалило за одиннадцать вечера, свежий воздух полезен для здорового сна.

Я бесцельно бродил по переулкам. Последний кинотеатр уже закрылся. Несколько людей вышли оттуда. По брусчатой дороге с грохотом катила открытая телега, запряженная двумя лошадьми, в ней лежал длинный ящик, на котором сидели полдюжины человек. Туда-сюда сновали автомобили. Прохожие попадались очень редко.

Было очень свежо – я ощутил это в полной мере.

Я оказался среди домов предместья, в редких окнах еще горел свет. Вскоре и они уже были позади. Я взобрался на невысокий холм, с которого хорошо просматривался весь Вунсокет в скудном освещении уличных фонарей. Дождь снова стал накрапывать. Пора возвращаться.

Назад я шел другим путем, будто бы более близким. Почти стремглав пробежав по узкой тропинке, я вышел на усаженную деревьями проселочную дорогу – если это вообще можно назвать дорогой. С первого взгляда было понятно, что ею почти не пользовались, а потому и не следили за чистотой. Я шел по вязкой грязи. Дождь еще усилился, и вскоре полило как из ведра. Уже через пять минут я промок до нитки.

Но тут в пятнадцати шагах от себя я увидел уличные фонари. Я прибавил шагу и скоро поравнялся с парой молодых людей.

– Здесь можно пройти в Вунсокет? – спросил я.

– Конечно, – ответил один из них. – А вы что тут забыли?

Тут к нам приблизился второй.

– Да брось, Пат, не груби ему, – сказал он. – У нас приказ не допускать скопления людей. Но от одного человека вреда не будет. Пусть смотрит!

– Да уж, отличная публика, – проворчал первый. – В такую погоду, да еще и в полночь. – Он снова повернулся ко мне. – Хорошо, если вам так хочется понаблюдать, оставайтесь.

Я приблизился к фонарю и увидел, что широкая тропа пересекала проселочную дорогу. Рядом стояла телега, до этого замеченная в городе. Длинный ящик уже положили на землю. Возле него у края дороги четверо дюжих парней копали глубокую яму.

Один фонарь висел на дереве, другой был прикреплен к телеге. Они освещали проржавевшую табличку, извещавшую о ремесле хозяина телеги. Итак, она принадлежала старшему работнику утилизационного завода.

Мне сразу стало понятно, что здесь происходит. Здесь, на перекрестке, в полночь собираются без отпевания закопать тело несчастного Фила Картера без отпевания. Как падший скот, как шелудивого пса – старший мусорщик и его помощники.

Так требовал древний закон Род-Айленда.

Я подумал об Айлин Картер, о дочери человека, лежавшего в ящике. Я не был знаком с ней, ничего не знал о ней. Я видел ее всего один раз под покровом плотной черной вуали. Конечно, она еще ничего не знала о том, что здесь происходит. Но она непременно узнает, узнает завтра. Ради своего старого отца она пожертвовала всем, подарила свое девичество гадкому, уродливому Роджерсу, чтобы предотвратить то, что творилось сейчас.

Но все это было напрасно.

Люди взяли ящик, но не стали опускать его в яму. Вместо этого они подняли крышку, вытащили тело и положили его прямо на дорогу. Оно было завернуто в грязные тряпки из мешковины.

– Что вы делаете? – закричал я.

Один из них схватил меня за руку.

– Господин, – напомнил он мне. – Вы обещали не вмешиваться. То, что происходит здесь, происходит именем закона.

Я взял себя в руки. Я понимал, что попытка оказать сопротивление ни к чему не приведет. Их семеро, и на их стороне закон. Сама власть заплатила им за то, что они делали.

Двое подняли тело: один подхватил под плечи, другой взял за ноги. С размаху они швырнули его в яму, где воды набралось уже по щиколотку.

Раздался громкий всплеск.

– Господи! – простонал я и невольно сложил руки.

Но за всяким моим движением зорко следили.

– Прошу прощения, господин, – сказал державший меня. – Вы не должны здесь молиться! Строгое распоряжение: никаких молитв! Это не христианские похороны. Если это вообще можно назвать похоронами.

– Так давайте же, черт побери! – заорал я. – Закапывайте скорей и заканчивайте свою грязную работу.

Но это был еще не конец. Один из помощников вытащил из ящика заостренный деревянный кол толщиной с кулак и длиной в два метра. Похожие используют при посадке молодых деревьев. Зачем? Они собираются установить позорный столб на перекрестке?

Один из помощников подошел к яме и воткнул кол в землю прямо посередине.

– Посвети! – крикнул старший.

Другой поднес фонарь к яме, и тут я увидел, что он держит кол над ямой, вымеряя центр.

Я был вне себя.

– Вы этого не сделаете! – кричал я. – Не смейте!

Я подскочил к помощнику, державшему кол, вырвал его у него из рук и бросил на дорогу. Тут же кто-то схватил меня сзади и оттащил назад. Двое других зажали меня, как в тиски.

– Успокойтесь, господин, – сказал старший. – Так я и думал, что ничем хорошим это не кончится.

Я слишком хорошо понимал, что сейчас должно произойти. Однако я спросил:

– Что вы собираетесь делать?

Тот, что все еще держал меня сзади, ответил:

– Проткнуть сердце самоубийцы. Таков закон Род-Айленда. Поймите же, дорогой господин. Мы всего лишь подчиняемся закону!

Теперь они засыпали яму землей. Грязные комья со смачным шлепком ударялись о мутную воду. Мне казалось, что кто-то стучит по моей голове. Снова и снова. Снова и снова. Я понимал, что ни у кого и в мыслях нет бить меня по голове. Это было эхо комьев земли, слетавших с лопаты и падавших в яму с водой. Снова и снова, прямо на тело Фила Картера.

– Отпустите! – простонал я. – Я больше не могу на это смотреть. Отпустите меня!

– Идите, господин! – сказал старший. – Идите медленно и ждите нашу телегу. Через несколько минут мы вас догоним.

В этот момент раздался еще один удар. Другой. То был удар дерева о дерево. Затем второй, третий и один за другим. Ах! Они деревянным молотком заколачивали осиновый кол в сердце мертвеца!

Я заорал от ужаса и без оглядки побежал по дороге в сторону города. Звуки ударов не становились глуше. Казалось, они следовали за мной по пятам. Я споткнулся и упал плашмя прямо в грязь. Но тут же подскочил и побежал снова. И опять споткнулся о корень дерева, и опять упал…

Вскоре я услышал скрип колес. Я обернулся и увидел приближающиеся сзади фонари. Это была телега с сидящими в ней палачами. Живодеры!

Безумный страх объял меня. Я задрожал всем телом. Зубы мои стучали. Теперь они схватят тебя, думал я. Схватят, притащат назад и бросят в грязную яму рядом с Филом Картером. А затем возьмут кол и…

Я припал к земле, на четвереньках отполз к обочине дороги и спрятался за деревом. Телега с грохотом проехала мимо. Слава богу! Они меня не заметили.

Я с трудом поднялся и простоял неподвижно где-то с минуту. Мое тело онемело. Я не чувствовал ни холода, ни сырости.

Я пришел в город, пробежал по пустым переулкам и наконец нашел свою гостиницу. Я звонил и стучал, пока мне наконец не открыли.

На следующий день все прошло наилучшим образом. Мой нью-йоркский банк отправил меня решить вопрос с долговым обязательством текстильных промышленников, и я успешно справился с заданием. Поэтому уже этим вечером я мог сесть на поезд и ехать домой, но неожиданно в гостинице появился Нэд Липинкот.

– Пойдем, – сказал он. – Она хочет с тобой поговорить.

– Кто?

– Айлин Картер, – ответил он, понизив голос.

– Что ей от меня нужно? – снова спросил я.

– Она сама тебе все расскажет. Пойдем.

Он отвел меня в предместье, где проживали владельцы фабрик. Мы приблизились к дому с садом, ничем не отличавшемуся от остальных. В доме мы расположились в гостиной. Я подождал не больше минуты, когда дверь отворилась и передо мной предстала Айлин Картер, в черном платье с длинными рукавами и высоким воротом. Она была бледна. Только ее огненные волосы и фиалковые глаза добавляли красок ее облику. Хотя нет, это был уже не цвет фиалок, а темный аметист. Никогда я еще не видел таких больших бездонных глаз и таких длинных пышных ресниц.

Она приблизилась и встала прямо передо мной:

– Нэд рассказал мне о вас, – начала она. – Вы там были?

Я кивнул. Она что, хотела, чтобы я рассказал ей о том, что пережил?

Она угадала мои мысли и отрицательно покачала головой.

– Нет, вам не нужно мне ничего рассказывать. Мне уже дал подробный отчет…

Она запнулась, но лишь на секунду, а затем продолжила недрогнувшим голосом:

– …один из этих палачей!

Она оперлась на стол, дыхание ее участилось.

– Нэд сказал, что вы можете это сделать.

– Что я должен сделать? – спросил я и в тот же миг понял, что нет ничего, чего бы я не совершил ради этой женщины.

– То, что никто не хочет сделать, – сказала она. – Не может сделать. Вы сделаете это для меня?

Я только молча поклонился.

Наши взгляды встретились, ее губы дрогнули.

Казалось, ее лицо вот-вот озарит какая-то сильная эмоция. Но она быстро взяла себя в руки:

– Я заплачу вам, господин, – твердо сказала она.

Глупое, заикающееся «д-да» сорвалось с моих губ.

Я снова поклонился.

Еще один взгляд, и она направилась к двери. Как во сне я услышал ее слова:

– Нэд скоро придет.

Все это заняло едва ли три минуты. Она не поприветствовала меня и не попрощалась, не сказала «спасибо». Я понял, что влип в какую-то историю.

Тут появился Нэд.

– Ну что, возьмешься? – спросил он.

Я кивнул и добавил:

– Знать бы еще за что.

– Да ведь это совершенно очевидно, – воскликнул он. – Неужели ты еще не понял? Откопать тело ее отца и устроить ему настоящие христианские похороны!

Я выдохнул. Я ожидал, сам не знаю почему, чего-то совершенно фантастического. Но это, по крайней мере в первый момент, не показалось мне чем-то немыслимым.

Следующий день прошел в приготовлениях. Их взял на себя Нэд. Я сидел в гостинице из-за дождливой погоды и даже не помышлял о том, чтобы выйти наружу из-за дождливой погоды. Каждые два часа он приходил с отчетом. Его трясло как в лихорадке. Должен признать, он действительно делал все возможное, чтобы облегчить мне задачу. К вечеру все было готово, и мы еще раз обсудили наш план. Ночной караул приходит на смену в районе десяти вечера и остается до утра. Нэд предложил напоить этих людей. Тогда дневной караул, простояв целый день под дождем, подождет час или два и, потеряв терпение и надежду дождаться смену, просто уйдет домой. Нэд приготовил для меня авто. Старая разбитая посудина. Со мной он отправил еще двоих: Бертона и Джимми. Они должны были помочь мне откопать тело, опустить его в ящик и погрузить в авто. На нем мы поедем в Уорвик, где нас встретит он сам и Айлин Картер, которые прибудут ранним поездом из Вунсокета. Ящик мы тщательно упакуем и отправим в Нью-Йорк, куда отправлюсь и я вместе с Айлин Картер. Там у него есть знакомый пастор, согласившийся нам помочь. В тот же день Фил Картер будет наконец погребен по-христиански и упокоится с миром в освященной земле.

На словах все было довольно просто.

Авто поджидало в указанном месте. Это была грузовая машина с открытым кузовом, прикрытым только дырявым полотняным брезентом. Под ним лежал длинный ящик, а также крепко связанные лопаты и кирка.

Чтобы добраться до места незамеченными, мы сделали крюк за пределами Вунсокета. Погода выдалась отвратительная. Дороги так размыло, что мы несколько раз застревали. Дождь просачивался сквозь плохое покрытие. Еще до прибытия на место мы промокли насквозь. Мы остановились в паре километров от перекрестка. Издалека виднелся свет фонарей. Там еще стоял караул.

Мы ждали целую вечность. Наконец подъехала машина Нэда. Он сообщил, что те двое, кто должен был сменить караул, сейчас с его людьми в баре и, вероятно, останутся там на всю ночь. Тем временем дневная смена, наконец, покинула пост.

– Поезжай, Нэд, – крикнул я. – Встретимся на станции в Уорвике.

Я повернулся к своим помощникам:

– Так, а теперь подведите машину сюда.

И тут я увидел, что со мной остался только один.

– А где Джимми?

Бертон расхохотался.

– Испугался! И убежал, как только вы вышли из машины, господин. Припустил прямо через поле. Вы бы видели, как он улепетывал!

Что делать? Нам было некогда его догонять. Я сам подвел машину куда нужно и с помощью Бертона вытащил ящик. Мы взяли лопаты.

Место нашли без труда – кол торчал высоко. Кроме того, караульные втоптали камни в грязь.

– Давай поднажмем, Бертон! – крикнул я. – Чем скорее мы закончим, тем лучше.

Мы взяли лопаты и яростно принялись за работу, но камни оказались прочнее, чем мы предполагали.

– Бери кирку, – скомандовал я. – Сперва нужно выворотить камни.

Мой плащ мешал мне, поэтому я снял его и бросил в кузов. Бертон уже махал киркой, откалывая один камень за другим. Так как у нас была только одна кирка, я, чтобы не стоять без дела, подошел к ящику, развязал веревки и снял крышку.

– Проклятье! – вдруг заорал Бертон.

Я обернулся и увидел, что он падает навзничь. Я тут же подхватил его.

– Что такое, приятель? – спросил я.

– Проклятье! Проклятье! – не унимался он.

Я посветил фонарем и понял, что произошло. Он поскользнулся на скользких камнях, потерял равновесие, и острие кирки пробило ему голень. Я разорвал штанину его брюк – рана выглядела отвратительно. Я водрузил его себе на плечи, подтащил к машине и посадил на подножку. Крови вытекло немного, но кость явно была раздроблена. Я достал из-под сиденья бутылку виски и промыл рану носовым платком.

Бертон скулил от боли. Наконец он сказал:

– Только не потратьте все, господин! Еще внутрь принять полезно. Оставьте капельку!

Я протянул ему бутылку, и он тут же жадно припал губами к горлышку.

– Так-то лучше, – выдохнул он. – Но работу теперь не закончу. Я не могу стоять.

– Ничего, Бертон, – подбодрил я. – Я и один справлюсь.

– За меня не беспокойтесь, – сказал он. – Я смогу подождать. Нет ли у вас чего-нибудь, чем можно обмотать ногу?

Что я мог ему дать? Я быстро стащил с себя пиджак, жилет и рубашку, протянул ее ему.

– Чертовски мило с вашей стороны, господин, – сказал Бертон. – Я могу ее разорвать?

Я кивнул.

– От этой работы я весь вспотею! Так у меня останется хоть что-то сухое!

Бертон засунул мой пиджак и жилет под сиденье и начал перевязывать ногу. Я взял кирку и начал отбивать камни, плотно вдолбленные вокруг кола.

Это было очень тяжело. Киркой я их только расшатывал, а затем выгребал каждый руками. Потом я схватил лопату и начал отбрасывать землю. Мне никогда не приходилось выполнять такую работу, поэтому я был крайне неуклюж.

– Нужно сильнее давить на лопату! – кричал мне Бертон.

Я работал как каторжник на каменоломне. Горячий пот стекал по моей спине, но его тут же смывали ледяные капли дождя. Грязь брызгала мне прямо в лицо.

А хуже всего было то, что после того, как я убрал камни, в яме было больше воды, чем земли. Прошло всего лишь четверть часа, как я сменил Бертона. И казалось, что я не продвинулся ни на шаг.

– Вам нужен черпак! – крикнул Бертон.

Я черпал воду и грязь. Но вода не убывала, словно я черпал ее ладонями. А дождь все лил и лил, снова наполняя яму водой. Я уже начал думать, что тело Фила Картера находится на глубине центра земли.

Потом я снова схватил лопату и начал копать как одержимый. Мои руки покрылись огромными мозолями, но тогда я этого не замечал. Однако вдруг мои ладони пронзила жгучая боль – мозоли лопнули.

Я схватился за кол, но даже не смог его ослабить. Я вытащил из ямы еще больше камней, а потом выгреб воду и грязь. Меня постоянно бросало то в жар, то в холод.

Еще один взмах лопатой и еще один, и холмик у края ямы становился все выше. Иногда я настолько выбивался из сил, что мне казалось, я сейчас свалюсь в эту яму.

Но на меня из темноты глядели аметистовые глаза Айлин Картер. Я должен был сделать это. И я снова хватал кровоточащими руками лопату.

Наконец, наконец какое-то препятствие. Я боялся повредить тело и отбросил лопату. Дальше я рыл руками. Вязкая грязь охладила мои горящие ладони.

Что-то появилось из-под земли. Я потянул. Это оказалась грязная мешковина. В нее и был завернут Картер. Бесконечно медленно я высвобождал тело – сначала одну ногу, затем другую.

После этого я схватил его за ногу и дернул. Мне показалось, что я оторвал ему ногу. Тогда я схватился за обе ноги и изо всех сил дернул их вверх. Я вытащил тело из грязи. Я подтянул его к краю ямы ногами вверх, выбрался сам и снова начал тянуть.

И вот рядом с ямой лежало тело Фила Картера. Я отпустил его ноги и перевел дух, совершенно измученный.

– Господин! – кричал Бертон. – Господин!

– Что такое? – спросил я.

Он молча указал на свою ногу. Я поднес фонарь, опустился на колени и размотал повязку. Его нога ужасно распухла.

– У тебя нож есть, Бертон? – спросил я.

Он порылся в своей сумке, нашел нож и протянул мне. С невероятным трудом мне удалось разрезать его кожаный сапог. Он посмотрел на мои руки.

– Плохо, – проворчал он. – Очень плохо. Дайте мне немного грязи из этой кучи.

Я сделал, как он велел. Он осторожно размазал землю по моим израненным ладоням.

– До чего же грязная работенка! – ворчал он. – Черт побери! Никогда не забуду эту ночь. Мне она стоила ноги, а вам обеих рук!

– Глупости, Бертон! – фыркнул я. – Мне главное сейчас – не вырубиться. Основная часть работы уже сделана.

Я снова схватил тело за ноги и поволок его к ящику. Я видел, как голова, наполовину отделенная от туловища, откинулась назад.

– Кол! – крикнул Бертон. – Вы должны вытащить кол! Иначе вы не сможете положить его в ящик.

Тело завалилось набок, а потому торчащий из него кол просто волочился рядом. Я попытался вытащить его, но безрезультатно. Я посветил и увидел, что он пробил тело насквозь.

– Поднимите кол на меня! – крикнул Бертон.

Я сделал, как он велел. Он уперся левой ногой в землю и схватился за кол. Я тем временем встал на колени и придерживал тело с другой стороны. Бертон дергал изо всех сил. Тело будто не желало отдавать свой позорный кол.

Наконец эта чертова деревяшка поддалась. Бертон вытащил ее и положил в машину. Теперь можно было погрузить тело в ящик. Я подхватил его под мышки, поднял и бросил внутрь. Затем я закрыл ящик и подтащил его к машине. Но дальше дело не двигалось. Я не мог в одиночку поднять такой тяжелый груз.

В недоумении я стоял и видел, как уже начинает светать.

– Вытаскивайте! – поторопил Бертон. – Вытаскивайте тело из ящика!

Я так и сделал. И с его помощью уложил тело в кузов. Я накрыл его своим плащом и пиджаком и плотно обмотал веревкой. После этого я втащил Бертона в кабину. Сам быстро сел на водительское кресло, завел мотор и повернул на запад.

По дороге мы никого не встретили. Уже рассвело, но из-за унылого мартовского дождя день никак не мог вступить в свои права.

Четыре раза я застревал. Приходилось вылезать из машины, брать лопату и снова копать. А потом двигаться дальше.

Дорога разветвилась.

– Куда дальше, Бертон? – спросил я, но не получил ответа.

Мой помощник потерял сознание. Я ехал наугад. У меня было одно направление на уме – запад. Даже если я не приеду в Уорвик, я, по крайней мере, уеду из Род-Айленда.

Мне повезло. Я действительно приехал в Уорвик. Промчался по городу и остановился перед вокзалом.

Пока все шло как по маслу. Три человека, о которых предупреждал Нэд Липинкот, ожидали меня. Теперь я мог отпустить руль. Я ужасно хотел это сделать. Но ничего не вышло – мои ладони, вымазанные грязью и кровью, прилипли к нему; потому пришлось, превозмогая боль, отрывать их. Руки выглядели ужасно. Но у меня не было времени заниматься своими травмами. Я вылез из кабины, спрыгнул на землю, с трудом выпрямил саднящую спину. Один из встречавших набросил пальто на мое голое тело. Бертон все еще находился в машине – никак не мог прийти в сознание.

Я сразу распорядился, чтобы безжизненного Бертона перенесли в автомобиль Нэда. Это было нелегко. Чтобы хоть как-то облегчить эту задачу, под Бертона подложили палку. Ту самую, которую мы вытащили из груди Фила Картера. В конце концов все прошло хорошо. Одного из помощников я отправил купить ящик и, по возможности, новую одежду. Второй должен был стеречь автомобиль с телом Картера, третьему предназначалось вести машину Нэда. Мы влили в Бертона виски, он очнулся, правда ненадолго. Я сел рядом с ним и крепко держал его, пока мы ехали в госпиталь.

В Уорвике была очень хорошая больница и, благодарение богу, находилась совсем недалеко. Я заплатил за его обслуживание и вернулся на вокзал. Помощник уже ждал там с вещами и проводил меня к привокзальным душевым. Три минуты спустя я уже стоял под теплым душем. Еще никогда в жизни это не доставляло мне такого удовольствия. Помощник старательно счищал с меня грязь, так как сам я не способен был уже управлять своими перетруженными израненными руками. Ему стоило немалых усилий отчистить меня, после чего он смазал ссадины цинковой мазью и наложил повязки. Затем он помог мне одеться. Костюм оказался тесноват, поэтому вид у меня был несколько комичный. Я вышел на платформу. Там ожидали двое с ящиком. Он выглядел просто великолепно, тщательно обмотанный непромокаемой клеенкой.

Прибыл поезд, Нэд Липинкот выпрыгнул на платформу. А прямо позади него из окна высунулась Айлин Картер.

– У тебя получилось? Получилось? – спросил Нэд.

Я указал на багажный вагон, куда его люди только что затолкали ящик.

Нэд пожал мне руку, и я взвыл от боли.

– Отпусти! Черт бы тебя побрал! – простонал я.

– Тысяча извинений, – ответил он. – А что у тебя с руками?

– Отправляемся! – выкрикнул проводник.

– Помоги мне, Нэд.

Он подтолкнул меня в вагон.

Поезд тронулся. Нэд смотрел с платформы нам вслед.

Айлин подошла ко мне.

– Что с вашими руками? – спросила она.

– О, ничего особенного, – отмахнулся я. – Чуть повредил кожу непривычной работой.

Нэд организовал мне место в общем вагоне. У Айлин Картер было свое отдельное купе, куда она сразу же удалилась. И больше я ее не видел до самого приезда в Нью-Йорк. Я сидел в своем кресле и смотрел на омываемый дождем пейзаж; мои руки жгло как огнем. Она даже не сказала спасибо.

Если в Уорвике все прошло без осложнений, то в Нью-Йорке все, что организовал Нэд, с треском провалилось. Нас должен был встретить один поверенный священник. Подразумевалось, что багаж будет сразу же принят и доставлен по адресу. Но на вокзале никого не оказалось, кроме моего помощника, получившего от меня телеграмму. Поэтому мне не оставалось ничего другого, как сдать ящик в камеру хранения. Я дал Айлин свой адрес и пообещал, что вечером позвоню в ее гостиницу, как раз находившуюся недалеко от моего жилища. После чего мы распрощались.

Я отправился к своему знакомому врачу, и тот вместе с медсестрой около двух часов возился с моими руками. Малоприятная процедура. Я поклялся, что никогда в жизни больше не прикоснусь к лопате. Кстати сказать, прошло четыре недели, прежде чем я смог снять повязку с левой руки. С правой пришлось еще повременить. Правда, следы от повреждений остались и сегодня, и меня снова и снова спрашивают: «Чем вы так повредили свои ладони?» И я совершенно открыто отвечаю: «Да так, немного садоводства».

После обеда ко мне пришел священник, с которым переписывался Нэд. Он был очень обходителен, однако сразу дал понять, что, несмотря на свою дружбу с Нэдом и его отцом, он ни при каких обстоятельствах не сможет выполнить такую просьбу. Ему важно сохранять доверие своей паствы, и он более чем уверен, что пособничество в таком деле не может не зародить сомнение у прихожан. Он дал мне адрес другого духовника, который, возможно, согласится помочь.

На следующий день рано утром я принялся за дело. Вскоре мне открылось, что мировая столица Нью-Йорк не более прогрессивна, чем провинциальный Вунсокет. Я разговаривал то с одним священником, то с другим, бегал по кладбищам, чтобы получить место. Это заняло у меня весь день. Пару раз как будто появлялась надежда, что моя цель будет достигнута, но в конечном итоге все рушилось. Я непрерывно отчитывался о своих успехах Айлин Картер, звонил ей по пять раз за день, встречался с ней в холле гостиницы. И всегда ее лицо было прикрыто плотной вуалью.

Из Вунсокета никаких неприятных новостей не приходило. Местные власти быстро устранили следы моего «осквернения могилы»: забрали ящик и засыпали яму. Во всяком случае, они были только рады избавиться от ответственности.

Через Паркера я встретился с его знакомым директором крематория. Я рассказал ему о своей проблеме и нашел понимание. Он пообещал кремировать тело, как только ему доставят ящик. Он свел меня с пастором общины свободной религии, и тот пообещал отпеть урну с пеплом. Ликующий, я позвонил Айлин, чтобы сообщить ей радостную новость, но в гостинице мне сообщили, что она уехала на Род-Айленд и вернется только на следующий день. Я был так воодушевлен возможностью сообщить наконец хорошие вести, что побежал встречать ее с поезда. Она приехала вовремя, как всегда, и сразу подошла ко мне, одетая во все черное.

– Что с вашими руками? – спросила она. Мне показалось, что голос ее дрожал.

– Все хорошо, – ответил я. – Это совсем не имеет значения!

– Я знаю что, – парировала она. – Я была в Уорвике и навещала Бертона в госпитале.

– Бертона? – встрепенулся я. – Как он?

– Ему намного лучше, – ответила она. – Ногу он не потеряет, но ему точно еще два месяца придется пролежать в постели. – Пауза. Немного погодя она продолжила. – Бертон мне все рассказал. – Теперь я был абсолютно уверен – ее голос дрожал.

– Все? – сказал я, исключительно чтобы нарушить молчание.

– Все, – выдохнула она. – Нэд никогда не сделал бы для меня такого, да и никто бы не сделал.

Но снова – ни одного слова благодарности.

Мы прошли вдоль ограды. Я подвел ее к своей машине, чтобы отвезти в гостиницу. По дороге я рассказал о своих вчерашних успехах.

Но она тут же оборвала меня.

– Нет, – ее голос был тверд. – Это недопустимо. Мой отец ни за что не дал бы себя кремировать – и не хотел бы, чтобы его отпевал проповедник свободной религии.

– Что же я тогда должен делать? – не удержался я.

– Вы должны найти для него христианского священника и христианское кладбище, – пояснила она. – Вы уже преодолели много трудностей ради меня. Вам осталось только довести дело до конца.

Она откинула свою траурную вуаль. На мгновение мои глаза встретились с ее.

– Я сделаю это, – сказал я.

Мы уже распрощались в гостинице, но она позвала меня.

– Ой, совсем забыла, – сказала она, протягивая мне чек за багаж. – Не могли бы вы получить его за меня? И доставить сюда?

Поэтому я поехал на вокзал и попросил выдать мне багаж. Это была просто сумка для гольфа. Больше ничего. Я взбесился. За этим она могла отправить и посыльного из отеля.

Она сидела в лобби и ждала меня. Я отдал ей сумку, и только тогда до меня дошло, что в ней не было клюшек. Она развязала шнурок.

– Бертон дал мне это, – сказала она.

– Бертон? – удивился я.

Что он там мог ей передать? Она раскрыла сумку и показала содержимое. Там была распиленная на три части палка.

– Мое наследство, – тихо сказала она. – Я хочу сохранить его. Бертон понимал, какое значение это имеет для меня.

Вместе с сумкой она направилась к лифту, тихо и спокойно. Какая женщина!

В тот же день я с еще большим энтузиазмом приступил к своей миссии. Думаю, едва ли в Нью-Йорке нашелся бы другой человек, который имел бы столько полезных знакомых, как я, равно как и обладал долей сведений о них. Наконец я нашел того, кто мне помог.

Это был пастор немецкого сообщества моряков. Как и все остальные, он, конечно, знал о случившемся из газет. Я рассказал ему, что уже поговорил с четырьмя десятками священников и от всех получил отказ. Он улыбнулся, но вступился за своих коллег. Ведь им и правда нужно быть очень осмотрительными, чтобы не потерять доверие своей паствы. Но для него это будет несложно. Моряки не относятся к подобному слишком уж трепетно.

Теперь я проявлял осторожность и обдумывал, как сообщить Айлин Картер, что священник – немец. Ведь может оказаться, что в ее представлении немец не может быть подлинным христианином, и мне придется продолжить поиски.

Кладбище оказалось небольшим, довольно бедным. Но зато мы получили настоящий гроб, куда теперь положили тело Фила Картера, и настоящую могилу, и настоящего священника, молившегося по-христиански. Присутствовали только я и Айлин. Когда гроб опустили в могилу, мы бросили цветы.

Она встала на колени перед могилой и начала молиться. Я не знал, что делать, поэтому тоже опустился на колени близ нее. Затем она поднялась, пожала священнослужителю руку и поблагодарила его. Было заметно, что ее сердце переполнено. Смущенный пастор едва нашелся что ответить.

Только я, как обычно, не услышал ни одного слова благодарности.

Она не подала мне руки. Она еще ни разу не подавала мне руки.

Она направилась к своей машине и поехала домой.

Две недели от нее ничего не было слышно. Потом она позвонила и поинтересовалась, может ли навестить меня. Я пригласил ее выпить чашку чая.

Все утро я был как влюбленный идиот, с нетерпением ждущий свидания. Купил цветы и расставил их по комнате. Я бродил между диванов и кресел, поправляя картины, хотя это было очень тяжело с ноющими забинтованными руками. Я отослал слугу и стоял у окна, провожая взглядом каждую машину.

Она пришла. Я открыл ей. Жестом пригласил ее внутрь и помог снять шубу, вуаль и шляпу. Но когда я пытался повесить вещи на крючок, я сделал какое-то неловкое движение (рука болела невыносимо), и все повалилось на пол. Она это заметила и подняла свою шубу.

– Руки все еще беспокоят? – спросила она.

– Ничего-ничего, – отозвался я. – Все в полном порядке!

Я проводил ее в гостиную, и только теперь она обратила внимание, что я старался ни к чему не прикасаться руками. Она закрыла дверь и сама подвинула себе кресло. Не дожидаясь, пока я возьмусь за чайник, наполнила чашки и положила сахар. Все это она проделала с такой легкостью и непринужденностью, словно хозяйничала в этих комнатах уже много лет.

Я молчал – только смотрел в ее глаза.

Она откинулась на спинку кресла и нервно забарабанила пальцами по подлокотнику. Внезапно она подалась немного вперед и впилась в меня своими глазами.

– Я пришла отдать свой долг, – тихо сказала она.

Я не понимал, что она имеет в виду. За отпевание и похороны она заплатила. Или она хочет возместить мои расходы на авто и чаевые? Мне что, составить ей смету?

Но она очень быстро объяснилась.

– Я хочу отдать свой долг, – повторила она. – Мой отец всегда отдавал долги. И в жизни, и в смерти. Я такая же, как он, и не принимаю даров. Никакой благотворительности. Я заплатила свой долг Роджерсу и Нэду Липинкоту…

Она замолчала. Всего одно легкое движение, и намерение ее стало более чем понятным. Она сняла с шеи свое ожерелье из черного жемчуга и положила перед собой на стол.

– Нэд обманул меня, – продолжила она. – Роджерс тоже. Оба оказались ненадежны. Вы – нет. Поэтому я и пришла.

Я желал эту женщину как никогда, как никого другого. Я глотал напиток ее глаз, как жаждущий глотает капли майского дождя. Кончики моих пальцев страстно предвкушали, как прикоснутся к ее коже, погладят нежные огненные локоны. Мысленно я уже снимал с нее платье, это траурное платье, грубо пошитое портнихой из Вунсокета. Я уже видел перед собой ее налитую грудь, ее округлые бедра…

Мне требовалось сказать всего одно слово.

Но почему-то я сказал совершенно другое. Я хотел сказать «да», но сказал «нет». Так тихо, что было почти не слышно:

– Нет.

Это произошло против моей воли. Я никогда не смогу объяснить, почему в тот момент я так поступил. Это было невыносимо, и она, конечно, видела, как я страдаю.

Она посмотрела на меня. Легкая улыбка тронула ее губы. Будто она вдруг поняла, что происходит со мной. Очень медленно она произнесла:

– Да, простите! Я забыла про ваши бедные руки. Я подожду вашего выздоровления. Позвоните мне, когда будете готовы!

Она встала, взяла свое ожерелье и снова надела его на шею. Поразительно. Всего одна деталь, но казалось, что все это время она была полностью обнажена. И только теперь она снова совершенно закрылась от меня.

Руки, боже, мои руки! Да о них я думал тогда еще меньше, чем о больших качелях в луна-парке Кони-Айленда. Я уже забыл о своих ранах. Мне ничего не стоило схватить ее, взять на руки и унести в спальню.

И эта женщина могла подумать, что я готов отречься от нее только из-за боли в руках. Она могла поверить, что я готов отложить эту заветную минуту на неделю, а быть может, на месяц! Поверить, что мне нужно получить оплату в полном объеме, чего я не смогу сделать с перевязанными руками! Кровь бросилась мне в голову. Я подскочил.

– Мадам, – сказал я. – Вы меня неправильно поняли. Я не жду, когда заживут мои раны. Я не хочу… – Я хотел сказать: «Я не хочу покупать женщину. Ни за деньги, ни каким-либо иным способом!» Но я не сказал этого. Я так и стоял, ослепленный блеском ее глаз.

Немного погодя она сказала:

– Так мне уйти?

Мысленно я молил ее: «Останься! Пожалуйста, пожалуйста, останься! Неужели ты не видишь, как я хочу тебя? Останься. Останься сегодня и навсегда!»

Но я не сказал ни слова. Она, она одна могла разрешить это. Только она, Айлин Картер.

Она повторила:

– Так мне все-таки уйти…

И она ушла. Вышла из комнаты, оставив дверь широко открытой…

Я знал, я чувствовал. Надо бежать за ней. Надо вернуть ее.

Но я продолжал стоять не шевелясь. Я слышал ее шаги в коридоре. Слышал, как она взяла свою шляпу и меховое пальто. Слышал, как она открыла и закрыла за собой входную дверь.

Только тогда из моей груди наконец впервые вырвалось обреченное:

– Айлин!..

Сто раз я обдумывал это и так и сяк. Но только сейчас я точно знаю, что должен был сказать… тогда.

Но я так же знаю, что я все равно не смог бы сказать этого. Ни тогда, ни сейчас.

Теперь я осознал все, что тогда стояло между нами. Понял ее, понял себя. Но какая теперь от этого польза?

Она была юна и глупа, дочка пуританина с Род-Айленда. Она получила телеграмму: твой отец мертв. Она приехала домой и узнала, что это самоубийство. И Роджерс, старый друг ее отца, слишком ясно объяснил ей, чем это теперь грозит. Но ничего не случится, если он поможет. Но он поможет, только если она выйдет за него. Огорошенная, лишенная доброго совета родственников или друзей, не имеющая никакой иной возможности, она согласилась. Принесла себя в жертву ради светлой памяти своего отца, верная своему воспитанию, верная семейным ценностям, убежденная, что только Роджерс сможет помочь, только он один.

Роджерс проиграл, и жестокий закон впился своими острыми когтями в тело ее отца. Возможно, при его жизни она и не была слишком чуткой дочерью, но за мертвого она была готова бороться до последнего. Что бы ни произошло, она должна вызволить его. Она искала помощи повсюду. Вдруг она вспомнила про Нэда Липинкота и обратилась к нему. Она рассказала ему обо всем и увидела его решимость. Она доверилась ему, как доверилась Роджерсу, растерянная и беспомощная, но в то же время в твердой решимости бороться за мертвого отца.

Когда и Нэд не смог, она обратилась ко мне. Мне удалось. То, что я сделал, в ее глазах выглядело подвигом: уж Бертон позаботился об этом! Я был для нее как герой.

Она пообещала мне то, что отдала Роджерсу и Липинкоту. То единственное, что у нее было, – саму себя. И она не сомневалась, что я делаю все только ради платы, как и эти двое. Это было просто деловое соглашение, вот она и не утруждала себя сердечным «спасибо».

Конечно, она имела на это полное право. Но я этого не понимал тогда, не мог понять. Я узнал обо всем только тогда, когда она наконец пришла ко мне, чтобы рассчитаться.

И вот я позволил ей уйти. Я отверг ее из-за какого-то ребяческого тщеславия…

О, этот ее аметистовый взгляд! Но даже он не смог пробить панцирь, в который я тогда спрятался. Воспитание, многовековые традиции… Какой же я дурак! Обиделся. Посчитал себя оскорбленным. Поэтому теперь обидел и оскорбил ее.

Последовали совершенно пустые, безрадостные недели. Я не мог забыть ее. Я до последнего верил, что она вернется. Ждал ее звонка или хотя бы записки.

Но ничего больше не было. Я тоже не пошел к ней. Не писал и не звонил.

А потом по направлению от Централ-Траст я поехал в Европу. Пять месяцев я пробыл там. А когда вернулся, я узнал, что она теперь выступает в труппе «Зигфилдс Фоллис», во втором ряду. Я слышал, что в ее репертуаре – песни Ричардсона и Паркера, Бакхауза и Джо Селмана. Для многих на Уолл-стрит Айлин стала настоящей звездой.

Она хотела идти своим путем. Это она и сделала, используя весь имеющийся капитал.

И тогда я снова встретил ее на празднике у Элмера Г. Уоррена на Риверсайд-драйв. А потом я встретил ее в Чикаго под балдахином над входом в оперу, когда она уже была супругой Клауса Штекельса, сахарного короля. И теперь, спустя десять лет, здесь, в Каннах.

Трижды я снова встречал ее, и каждый раз повторялось одно и то же. Она пристально смотрела на меня, подпускала к себе как можно ближе… и делала вид, что мы незнакомы. Когда? Когда же она придет ко мне? Айлин Картер.

Я поднялся к себе. Кажется, кто-то тихо постучал. Я прислушался. Нет, я не ошибся. Постучали еще раз. Громче. Я отворил дверь в комнату: на пороге стояла горничная. Белый передник поверх черного платья, белая лента в волосах. Она назвала меня по имени, и я пригласил ее войти.

– Что вам нужно? – спросил я.

Ее лицо оставалось спокойным, но в глазах мелькали задорные огоньки.

– Я камеристка леди Броэм, – сказала она. – Мне поручено передать вам это, прежде чем вы уедете.

Она положила на стол небольшой сверток, обернутый коричневой бумагой.

– И это все? – спросил я.

– Все! – Она кивнула, присела в прощальном книксене и вышла из комнаты.

Мои руки дрожали, пока я распаковывал сверток. Что ты еще хочешь мне сказать, Айлин, леди Броэм?

Обычный французский роман в уродливой желтой обложке. Я раскрыл книгу. Роман Стендаля. Может, внутри какое-то послание. Я пролистал страницы. Ничего.

Но страницы были разрезаны. Значит, она прочитала книгу. Стендаль понимал любовь как математику. Алгебру. Она тоже так думала. Она, Айлин Картер!

Я положил книгу на стол и увидел, что снизу торчит что-то вроде закладки. Я схватил книгу и раскрыл на указанной странице. Там я прочел нацарапанное карандашом на полях: «Теперь я знаю, что вы хотели меня тогда. И все еще хотите сейчас!»

Это все, но еще две строчки были зачеркнуты. «Eh, mon dieu, pourquoi ne me l’avez vous pas dit? Vous m’auriez eue comme tous les autres! »

Как все остальные! Как Барт С. Роджерс и Нэд Липинкот, как Элмер Г. Уоррен и Клаус Штекельс или граф фон Броэм. Как они и другие!

Нет, никогда бы я не смог найти неизвестный «икс», никогда бы не решил уравнение.

Мое уравнение…

Теперь, я думаю, с этой женщиной покончено совершенно. Ничего уже нет между ней и мной. Никогда она не придет ко мне. Даже если ад замерзнет, и тогда она не придет.

Но я все еще мечтаю об этих аметистовых глазах. Мечтаю об Айлин Картер.