— Его можно опросить? — спросил Безхерц у дежурного врача. Они с Линдой Бартоли приехали в ожоговый центр клиники Unfallkrankenhaus Berlin на следующее утро.

Накануне они долго просидели в ресторане за разговором и вином. О ночных событиях Безхерц узнал с опозданием. Впрочем, сразу после экстренной операции Мольденхауэр всё равно не смог бы отвечать на вопросы. Перед поездкой в клинику комиссар успел поспать несколько часов.

— Он в сознании, но под обезболивающими. Поэтому недолго, пожалуйста. Нам пришлось ампутировать оба предплечья.

Разговаривая, они быстрым шагом шли к палате.

— За всю практику я видел такое лишь однажды, — сказал врач. Случившееся явно его потрясло. — Мужчина намеренно отморозил себе голени. Почти тем же способом: держал ноги в ледяной воде, пока не посинели. Мы тоже вынуждены были ампутировать.

— Намеренно? — переспросила Бартоли. — Или его заставили?

— Нет. Он страдал BIID — Body Integrity Identity Disorder. Очень редкое неврологическое заболевание. Такие пациенты не принимают определённые части своего тела и хотят от них избавиться.

— Слышала об этом. Один американец поехал в Мексику, где врач по его просьбе ампутировал ему ногу. Он не воспринимал её как часть своего тела.

— Вполне возможно, — мрачно ответил врач. — Такие ампутации запрещены. Вероятно, он нашёл шарлатана, готового сделать это за деньги.

— Но здесь есть существенная разница, — вмешался Безхерц. Они остановились у палаты, возле которой дежурил полицейский. — Ваш пациент сам хотел себя искалечить. Мольденхауэра пытали. При чём здесь BIID?

Теперь они говорили тише: Мольденхауэр мог услышать их через дверь.

— Совпадает способ. Судя по рассказу ваших коллег, всё повторилось почти в точности. Большая ёмкость с водой и солью, балкон, разгар зимы. Искалечить себя так можно. Но до этого ещё нужно додуматься.

— Понятно. Что-нибудь ещё?

— На теле были два морфиновых пластыря. Их трудно достать. Нужен рецепт, и назначают их лишь в исключительных случаях. Например, при тяжёлых онкологических заболеваниях.

— Преступник может быть смертельно болен? — спросила Бартоли.

— Может. Такие пластыри отпускают нечасто. Врачи и фармацевты ведут учёт — возможно, вам удастся что-то выяснить. Одно я могу сказать: тот, кто сделал это с человеком в палате, хорошо знал, что делает. И имел доступ к таким препаратам.

Безхерц слушал, обдумывая услышанное.

— Вернёмся к способу. Кроме того пациента, вы сталкивались с чем-то подобным? Хотя бы слышали?

— Нет. Только тот случай.

— Тогда мне нужен список. Все, кто, насколько вам известно, мог знать об этом пациенте.

Врач пожал плечами. — Такой список я не составлю. Я опубликовал подробное описание случая в медицинском журнале. Статью наверняка прочли тысячи врачей. Простите.

— Понятно. Тогда дайте мне этот номер журнала.

Врач пообещал принести его до того, как Безхерц уедет из больницы.

— Может, Мольденхауэр сам даст нам достаточно сведений, — сказала Бартоли.

— Только пять минут.

— Хватит. Он не из разговорчивых.

Хуже всего был запах. Безхерц следил за тем, как пахнет сам, чем пахнет у него дома и в машине. Здесь воздух был пропитан дезинфекцией и моющими средствами. Для него это был запах боли и смерти.

Культи Мольденхауэра были забинтованы. Во время операции хирурги старались сохранить как можно больше тканей, чтобы впоследствии подобрать протезы. Сейчас требовалось прежде всего снять боль и стабилизировать его психическое состояние.

— Вы его знали? — спросил Безхерц.

Мольденхауэр молчал. Вопрос он понял — это было видно по лицу, — но продолжал смотреть в потолок, стиснув зубы. Через несколько секунд пересохшие губы разомкнулись. Голос был слабым, слова давались с трудом.

— На нём была маска. Эта мерзкая маска.

— Он с вами разговаривал?

Мольденхауэр ответил не сразу.

— Он смотрел. Понимаете? Просто смотрел.

— Вспомните что-нибудь, что поможет нам его найти, — сказал Безхерц. Бартоли держалась в стороне, следя за каждой реакцией пострадавшего.

— Он отморозил мне руки. Вот это я помню, — ответил Мольденхауэр с неожиданной прямотой.

Он наконец отвёл взгляд от потолка и, превозмогая боль, поднял культи. Посмотрел на Безхерца. Комиссар ещё не видел такого отчаяния. Ни он, ни Бартоли не ожидали, что у Мольденхауэра найдутся силы закричать, но тот закричал, отчётливо выговаривая каждое слово: — Вам нужно описание? Вот вам описание! Он выглядел как тот, кто отморозил мне руки! Ростом был как тот, кто отморозил мне руки! И его проклятый голос был голосом того, кто отморозил мне руки! Чёрт, чёрт, чёрт!

Безхерц понял, что продолжать бессмысленно. На крик в палату вошёл полицейский. Комиссар жестом дал ему знать, что вмешиваться не нужно, и снова повернулся к Мольденхауэру.

— Мы уйдём. Если ещё что-нибудь вспомните, сообщите мне. Рука закона пока не отмёрзла.

Мольденхауэр не отреагировал. Снова уставился в потолок.

— Стихотворение, — выдавил он.

Безхерц и Бартоли насторожились.

— Какое стихотворение?

— Кажется, он читал стихотворение.

— Что за стихотворение?

Мольденхауэр даже не посмотрел на комиссара. Ответил ровно, почти буднично: — Стихотворение того, кто отморозил мне руки.

Отправить