Когда на обратном пути в Накку они проезжали Скарпнэк, у Томаса зазвонил мобильный.

— Грёнстедт.

Томасу понадобилось несколько секунд, чтобы понять: звонит судебный патологоанатом из Вестероса. Видимо, он получил сообщение, которое Томас оставил перед отъездом в Бергу.

— Насколько я понимаю, у вас есть вопросы о вскрытии Свена Эрнескуга?

Голос у него был низкий, с заметным сконским акцентом. Томас невольно задумался, что уроженец Сконе делает в Вестеросе, хотя объяснений могло быть сколько угодно.

— Верно. Вы уже провели вскрытие?

— Нет. Мы отстаём. Не хватает сотрудников. Скорее всего, придётся ждать до понедельника; сегодня до него, думаю, не доберёмся.

— То есть вы его ещё не осматривали?

— Только бегло, внешне. Больше ничего.

Томас помедлил, затем сказал:

— Мы полагаем, что смерть Эрнескуга может быть связана с одной или несколькими смертями в Стокгольмском регионе.

Грёнстедт резко вдохнул; звук неприятно резанул Томаса по уху.

— Тогда дело меняется. Мы поставим его в приоритет.

— Можете оказать мне услугу? — спросил Томас.

— Конечно.

— Проверьте, пожалуйста, нет ли следов пальцев, синяков или чего-нибудь ещё, что могло бы указывать на применение силы.

Грёнстедт сразу понял, к чему он клонит.

— То есть вы думаете, что кто-то мог удерживать его под водой?

— Именно.

— Без проблем. — Короткая пауза. — Другими словами, вы не считаете его смерть несчастным случаем.

— Можно сказать и так. Несколько дней назад в Стокгольме произошёл очень похожий случай.

Томас рассказал, что Саксен обнаружил при вскрытии Фределля.

— Хорошо, спасибо. Как только закончим, я пришлю вам копию заключения по электронной почте.

Томас прочистил горло, и Грёнстедт понял намёк.

— Что-нибудь ещё?

— Да… Не могли бы вы проверить, нет ли следов моющего средства на теле или в лёгких?

— Вы имеете в виду средство, которым моют пол?

— Именно.

 

Лена Фределль оглядела спальню. Она убирала уже несколько дней — с лихорадочной одержимостью, гнавшей её из комнаты в комнату, — и теперь нигде не осталось ни пылинки. Все поверхности были протёрты, все полы пропылесосены или подметены и вымыты. Она разморозила морозильник и вычистила холодильник.

Усталость накрыла её; Лена опустилась на стул и позволила слезам течь. С тех пор как нашли Янне, она ни разу не ночевала дома и больше не собиралась.

Как только она уничтожит все следы чужаков, вторгшихся в её жизнь с громкими голосами и бесчувственными вопросами, то передаст ключи риелтору.

Думать о случившемся она могла лишь короткими отрезками. Стоило задержаться на этих мыслях, как на грудь наваливалась тяжесть и становилось трудно дышать. Что за человек способен напасть на больного, который почти не мог двигаться? Их дом посетило чудовище — другого объяснения не существовало.

Оно было внутри, ходило по комнатам, заставило Янне лечь в ванну, а потом удерживало под водой, пока он не захлебнулся.

Лена содрогнулась. Она едва могла заставить себя войти в ванную. Перед глазами всё время вставало испуганное лицо мужа, тот ужас, который он, должно быть, испытывал, когда не мог вдохнуть и вода сомкнулась над ним.

За последние годы она постепенно смирилась с тем, что Янне умрёт. По мере того как его здоровье ухудшалось, мысль о будущем одиночестве становилась всё определённее, пока однажды Лена не поняла, что приняла неизбежное. Эта истина вошла в их жизнь и стала такой же обыденной, как пробуждение по утрам и сон по ночам. Он умрёт, а она слишком рано останется вдовой. Ничто не могло этого изменить, сколько бы она ни бушевала и ни плакала.

Это знание научило её дорожить каждым днём, который им оставался. Вместо того чтобы злиться на трудности, вызванные его угасанием, она ценила возможность облегчать ему жизнь. Вопреки тому, что действительность оказалась бесконечно далека от их планов, Лена открыла для себя новое счастье.

Двадцать четыре года назад она дала перед священником торжественную клятву — быть рядом в болезни и здравии — и с удивлением обнаружила, что даже в испытаниях можно найти радость. Благодарность в глазах мужа, когда она без слов угадывала, что ему нужно. Любовь, выраженная прикосновением дрожащей руки.

Лена поставила перед собой одну задачу: помочь ему по-прежнему радоваться жизни, несмотря на отказывающее тело. И в ней открылся запас сил, о котором она прежде не подозревала.

Но она не могла представить, что потеряет его вот так.

Похороны должны были состояться в следующую пятницу в церкви Накки. Все подробности она уже обсудила со священником, выбрала псалмы и цветы. После церемонии в приходском доме устроят поминки. Пригласить людей в квартиру Лена не могла. Только не после случившегося.

Многие старые друзья Янне вышли на связь — те самые, что исчезли во время его болезни, а теперь захотели проститься.

Давно пора.

Где они были все те тяжёлые годы, пока ему становилось всё хуже? Следовало послать их к чёрту, но у Лены не осталось сил на гордый жест. Как только все практические вопросы будут решены, она переедет. Аннели училась в Гётеборге и любила этот город. Лена решила поселиться там, поближе к дочери.

Опираясь на столбик кровати, она с трудом поднялась и открыла дверцу шкафа. Комнат для уборки больше не осталось, но предстояло ещё многое разобрать. Нужно перебрать одежду Янне: большую часть, вероятно, придётся выбросить, хотя кое-что можно отдать.

С первым шкафом она управилась за час. В результате осталось два чёрных пластиковых мешка: один для мусора, второй — для Красного Креста. Лена открыла второй шкаф, где хранились также фотоальбомы и старые бумаги.

Она достала один альбом. Со страницы на неё смотрела улыбающаяся четырёхлетняя девочка с кудрявыми волосами и румяными щеками, и глаза Лены снова наполнились слезами.

Аннели всегда была необыкновенно сообразительной и настоящей папиной дочкой. Ей ничего не стоило обвести Янне вокруг пальца.

Лена попросила полицию позвонить Аннели и сообщить о случившемся. Сама она просто не смогла.

Теперь их осталось только двое.

Лена взобралась на табурет, чтобы дотянуться до верхней полки, и заметила свободное место между аккуратно подписанными коробками. Одной не хватало. Куда она могла деться?

Потом Лена вспомнила. Янне доставал её, когда приходил Маркус Нильсен. Неужели он позволил молодому студенту забрать коробку? Обычно Янне относился к документам и бумагам чрезвычайно педантично.

Зачем ему было это делать?

Отправить