ГЛАВА 47

Возвращение

 

 

1.

 

Вся продолжительная поездка из Калифорнии до Новой Англии, казалось, слилась в долгую вторую половину одного дня и вечер. Вторую половину дня, которая вобрала в себя все дни, и вечер длиной в жизнь, заполненный закатами, и музыкой, и эмоциями. Огромные чертовы шары огня, подумал Джек. Да я не в себе. Он во второй раз за последние шестьдесят минут – по его прикидкам – посмотрел на маленький циферблат на приборной панели и обнаружил, что прошло целых три часа. И было ли это в один и тот же день? От «Бега по джунглям» дрожал воздух, Волк покачивал головой в такт, непрерывно улыбался, безошибочно находя нужные дороги, а в заднем окне небо огромными полосами раскрашивали цвета сумерек: пурпурный, и синий, и удивительный густо-красный, присущий только заходящему солнцу. Джек помнил каждую подробность этой долгой поездки, каждое слово, каждую трапезу, каждый музыкальный нюанс, и Зута Симса, и Джона Фогерти, и Волка, радостно вслушивающегося в шумы воздуха, – но реальное время у него в голове сжалось так сильно, что по плотности не уступало алмазу. Он спал на мягком заднем сиденье и открывал глаза при свете или в темноте, под солнцем или под звездами. Среди прочего его память отчетливо запечатлела лица людей – особенно жителей Новой Англии, при въезде в которую Талисман засветился вновь, сигнализируя о возвращении настоящего времени или, в случае Джека Сойера, времени вообще, – которые заглядывали на заднее сиденье «эльдорадо» в надежде увидеть, а вдруг к ним пожаловал Мик Джаггер или Фрэнк Синатра: люди на автостоянках; и матрос и девушка с лошадиной физиономией в кабриолете, остановившемся на светофоре в солнечном маленьком городке в Айове; и тощий парнишка в Огайо, ехавший на велосипеде в полной защитной амуниции. Нет, друзья, это всего лишь мы. Сон продолжал утаскивать Джека к себе. Однажды, проснувшись (в Колорадо? Иллинойсе?) под грохот рока (Волк щелкал пальцами, большой автомобиль плавно катился, небо полыхало оранжевым, и пурпурным, и синим), Джек увидел, что Ричард где-то раздобыл книгу и теперь читает при свете лампочки, вмонтированной в спинку переднего сиденья. Книга называлась «Мозг Брока». Ричард всегда точно знал, который час. Джек закатил глаза и позволил музыке и небесной раскраске поглотить его. Они сделали это, они сделали все… за исключением того, что им предстояло сделать в опустевшем маленьком городке в Нью-Хэмпшире.

Пять дней или одни долгие, дремотные сумерки? «Бег по джунглям». Тенор-саксофон Зута Симса, твердящий: Вот история для тебя, тебе нравится эта история? Ричард, ставший его братом, его братом.

Время вернулось к Джеку, когда, на величественном закате пятого дня, ожил Талисман. Оутли, подумал Джек на шестые сутки. Я могу показать Ричарду тоннель Оутли и то, что осталось от «Бара Апдайка». Я могу показать Волку дорогу туда… Но ему не хотелось вновь видеть Оутли, посещение этого города не принесло бы ни радости, ни удовлетворения. И он отдавал себе отчет, как близка заветная цель, сколь много они проехали. Пока Джек дрейфовал во времени, Волк уже выехал на широченную автостраду 95, они пересекали Коннектикут, и от Аркадия-Бич их отделяли лишь несколько штатов, от Аркадия-Бич и изрезанного побережья Новой Англии. Теперь Джек считал и мили, и минуты.

 

2.

 

В четверть шестого вечера двадцать первого декабря, через три месяца после того, как Джек повернулся лицом на запад и связал с ним свои надежды, черный «кадиллак-эльдорадо» повернул на усыпанную гравием подъездную дорожку отеля «Альгамбра», расположенного в городе Аркадия-Бич, штат Нью-Хэмпшир. На западе красно-оранжевый закат плавно переходил в желтизну… и синеву… и королевский пурпур. В окружавших отель садах голые ветви колотились друг о друга под холодным зимним ветром. Среди них, буквально неделей раньше, еще росло дерево, которое ловило и ело мелкую живность: сурков, птиц… его жертвой стал и отощавший кот дневного портье. Это дерево внезапно умерло. Все остальные пребывали в обычной зимней спячке.

Колеса «эльдорадо» шуршали по гравию подъездной дорожки. Изнутри, приглушенная тонированными стеклами, доносилась одна из песен «Криденс клируотер ривайвл». «Люди, что знают мою магию, – пел Джон Фогерти, – дымом заполнили землю».

«Кадиллак» остановился перед широкой двустворчатой дверью. За ней царила темнота. Фары погасли, и длинный автомобиль застыл в тени. Лишь белый дымок лениво поднимался над выхлопной трубой да горели оранжевые габаритные огни.

Здесь, в конце дня; здесь, на закате, пламенеющем во всем своем великолепии на западном небосклоне.

Здесь:

Прямо здесь и сейчас.

 

3.

 

Заднее сиденье «кадиллака» заливал слабый, колеблющийся свет. Талисман мерцал… светился едва-едва, словно умирающий светлячок.

Ричард медленно повернулся к Джеку. На его бледном лице читался испуг. Он сжимал книгу Карла Сагана обеими руками, скрутив ее, точно прачка – простыню.

Талисман Ричарда, подумал Джек и улыбнулся.

– Джек, ты хочешь…

– Нет, – оборвал его Джек. – Жди здесь, пока я тебя не позову.

Он открыл заднюю дверцу и, уже вылезая из салона, взглянул на Ричарда. Маленький и сжавшийся, с несчастным видом, тот сидел в углу, свернув книгу в трубочку, словно пытался выжать из нее воду.

Не раздумывая, Джек нырнул обратно в салон и поцеловал Ричарда в щеку. Ричард на мгновение обнял Джека и крепко прижал к себе. Потом отпустил. Ни один из них не произнес ни слова.

 

4.

 

Джек двинулся к лестнице, которая вела к парадной двери… но повернул направо и подошел к краю подъездной дорожки. За металлическим ограждением земля обрывалась, отвесно падая к пляжу. Справа черным силуэтом на фоне темнеющего неба прорисовывались «американские горки» парка развлечений «Аркадии веселая страна».

Джек посмотрел на восток. Ветер, трепавший сады «Альгамбры», подхватил волосы с его лба и отбросил назад.

Джек поднял шар на вытянутых руках, словно собираясь принести его в дар океану.

 

5.

 

Двадцать первого декабря 1981 года мальчик по имени Джек Сойер стоял неподалеку от того места, где вода встречалась с землей, держа в руках предмет, обладавший определенными достоинствами, и смотрел на уходящий в ночь Атлантический океан. В тот день ему исполнилось тринадцать лет, пусть он об этом и не помнил, и его отличала необыкновенная красота. Легкий бриз отбрасывал с высокого, чистого лба каштановые, пожалуй, слишком длинные волосы. Мальчик стоял, думая о своей матери, об их номере в этом отеле. Включит ли она свет там, наверху? Он полагал, что да.

Джек повернулся, его глаза ярко блеснули в мягком сиянии Талисмана.

 

6.

 

Дрожащей исхудалой рукой Лили ощупывала стену в поисках выключателя. Нашла и нажала. И любой увидевший ее в этот момент тут же отвернулся бы. В последнюю неделю рак, живший у нее внутри, прибавил прыти, словно почувствовал, что ему могут помешать довести дело до конца. Лили Кавано весила теперь семьдесят восемь фунтов. Кожа пожелтела и обтягивала череп, будто пергамент. Коричневые мешки под глазами стали мертвенно-черными, а сами глаза лихорадочно горели, но были пустыми. От груди не осталось и следа, как и от плоти на руках. На ягодицах и бедрах расцвели пролежни.

Этим беды не исчерпывались. Несколько дней назад Лили еще и подхватила пневмонию.

Впрочем, с учетом ее состояния оставалось только удивляться, как она не заболела раньше. Пневмония могла начаться и при более сносных условиях проживания… а Лили попала в экстремальные. Горячая вода больше не подавалась в батареи центрального отопления. Лили не могла сказать, с каких пор: время стало для нее столь же неопределенным и расплывчатым, как и для Джека в «эльдорадо». Знала она только одно: топить перестали в тот самый вечер, когда она разбила окно, прогоняя чайку, похожую на Слоута.

С той поры «Альгамбра» превратилась в брошенный холодильник. В склеп, в котором ее вскорости ждала смерть.

Если все это произошло благодаря Слоуту, то он проделал чертовски хорошую работу. Из отеля ушли все. Все. Горничные больше не катили по коридорам поскрипывавшие тележки. Не насвистывал сантехник. Из-за регистрационной стойки исчез портье с поджатыми губами. Слоут сунул их всех в карман и унес с собой.

Четырьмя днями раньше – когда она не смогла найти в номере достаточно еды, чтобы утолить свой птичий аппетит, – Лили вылезла из постели, вышла в коридор и медленно добралась до лифта. В эту экспедицию она взяла с собой стул, то присаживаясь на него отдохнуть, свесив голову, то используя его в качестве ходунков. Ей потребовалось сорок минут, чтобы преодолеть сорок футов до лифтовой шахты.

Она нажимала и нажимала кнопку вызова, но кабина не поднялась. Кнопка даже не засветилась.

– Твою мать, – хрипло пробормотала Лили и медленно прошла еще двадцать футов до лестницы.

– Эй! – крикнула она вниз, а потом надолго закашлялась, навалившись на спинку стула.

Может, они не услышали моего крика, но точно должны услышать, как я выхаркиваю то, что еще осталось от моих легких, подумала Лили.

Однако никто не пришел.

Она крикнула снова, вызвав еще один приступ кашля, а потом двинулась в обратный путь по коридору, напоминавшему автостраду в Небраске в ясный день. Она не решилась спуститься вниз, зная, что подняться ей уже не удастся. Да внизу никого и не было – ни в вестибюле, ни в «Седле барашка», ни в кафетерии, нигде. И телефоны не работали. Во всяком случае, у нее в номере телефон точно не работал, и она не слышала ни одного звонка в этом старом мавзолее. Спускаться не имело смысла. Плохая идея. Она не хотела замерзнуть до смерти в вестибюле.

– Джеки, – пробормотала она, – где ты, черт по…

Тут Лили вновь закашлялась, да так сильно, что в какой-то момент, потеряв сознание, повалилась на бок, уронив на себя этот уродливый стул, и пролежала на холодном полу чуть ли не час. Возможно, именно тогда пневмония и переселилась в быстро хиреющий район, в который превратилось тело Лили Кавано. Привет, большой мистер Эр! Можете называть меня большая Пэ! Я тут новенькая, но на финише собираюсь обогнать вас!

Каким-то образом Лили добралась до своей комнаты, потом у нее начала подниматься температура, дыхание становилось все громче и громче, и в какой-то момент ее воспаленный мозг решил, что легкие – это два аквариума, в которых гремят утопленные цепи. И все-таки она держалась… держалась. Потому что какая-то часть ее разума продолжала утверждать – какой бы безумной ни казалась эта идея, – что Джек уже возвращается, спешит к ней из той дали, где побывал.

 

7.

 

Начало ее последнего забытья напоминало появление ямочки на песке – ямочки, которая, вращаясь, быстро становится воронкой. Стук утопленных цепей перешел в долгий сухой хрип: Х-х-х-х-х-р-р-р-р…

Потом что-то вырвало Лили из этой углубляющейся спирали и направило на поиски выключателя в холодной темноте. Она выбралась из кровати. У нее не могло хватить на это сил. Врач рассмеялся бы при одной мысли об этом. Однако Лили выбралась. Дважды упала, но все-таки поднялась, стиснув губы в решительную полоску. Поискала стул, нащупала, начала продвигаться к окну.

Лили Кавано, королева би-фильмов, ушла. К окну приближался ходячий ужас, сожранный раком, горящий в лихорадке.

Она добралась до окна и выглянула.

– Джек! – попыталась крикнуть Лили. С губ сорвался едва слышный шепот. Она подняла руку, попыталась махнуть. Едва

(А-а-а-а-х-х-х-х…)

не потеряла сознание. Схватилась за подоконник.

– Джек!

Внезапно светящийся шар в руках темной фигуры ярко вспыхнул, осветив лицо, и Лили увидела, что это ее сын. Это Джек, слава Богу, это Джек. Джек вернулся.

Фигура сорвалась с места.

Джек!

Запавшие, умирающие глаза вспыхнули. Слезы потекли по желтым, ссохшимся щекам.

 

8.

 

– Мама!

Джек пересек вестибюль, заметил, что старомодный телефонный коммутатор оплавлен и закопчен, как после пожара, вызванного коротким замыканием, и мгновенно забыл о нем. Он увидел ее, и она выглядела ужасно: силуэт мертвеца в окне.

– Мама!

Он взбежал по лестнице, перескакивая сначала через две ступеньки, потом через три. Талисман в его руках испустил красно-розовую вспышку и потемнел.

– Мама!

Уже в коридоре, ведущем к их комнатам, он услышал ее голос: не звонко-гремящий или чуть вибрирующий смехом. Нет, теперь она хрипела, как существо, переступившее порог смерти.

– Джеки?

– Мама!

Он ворвался в комнату.

 

9.

 

Сидя в припаркованном у отеля автомобиле, Ричард Слоут смотрел вверх через тонированное стекло. Что делал здесь он, что делал здесь Джек? У него болели глаза. Он напрягал их, пытаясь разглядеть верхние этажи в вечернем сумраке. Когда чуть наклонил голову набок, ослепительная вспышка вырвалась из нескольких окон, на мгновение словно укрыв фасад простыней белоснежного света. Ричард опустил голову между коленями и застонал.

 

10.

 

Она лежала на полу под окном – именно там он наконец разглядел ее. Смятая, какая-то серая постель была пустой, поначалу ему показалось, что и спальня, беспорядком напоминавшая детскую, тоже пуста… У Джека все похолодело внутри, слова застряли в горле. Но тут Талисман выстрелил очередной ослепляющей вспышкой, и на мгновение все в комнате стало бесцветно-белым. Она вновь прохрипела: «Джеки?» – и он проорал в ответ: «Мама!» – увидев под окном ее, напоминающую смятую конфетную обертку. Исхудавшую донельзя, с волосами, рассыпанными по грязному ковру. Ее руки были как лапки маленького зверька, бледные и скребущие по полу. «Господи, мама, черт побери, как же так», – пролепетал он, а в следующее мгновение уже пересек комнату, не сделав ни шага: проплыл, проскользил по заставленной мебелью, застывшей спальне Лили, и мгновение это запечатлелось в его памяти, будто изображение на фотопластинке. Ее волосы на грязном ковре, ее ставшие такими тоненькими руки.

Джек вдохнул густой запах болезни, близкой смерти. Он не был врачом и понятия не имел, что не так с телом Лили. Знал только одно: его мать умирала, жизнь уходила через невидимые трещины, и времени у нее оставалось совсем ничего. Она дважды произнесла его имя, но, похоже, это исчерпало ее силы. Плача, он положил руку на голову потерявшей сознание Лили, а Талисман опустил на пол.

Ее волосы словно были полны песка, голова горела.

– Ох, мама, мама.

По-прежнему не видя лица матери, Джек подсунул под нее руки. Бедро под тонкой ночной рубашкой раскалилось и обжигало ладонь. Под другой ладонью пылала лопатка. На костях не осталось плоти. На безумное, застывшее мгновение Лили будто превратилась в грязного маленького ребенка, оставленного умирать в одиночестве. Слезы потоком текли из глаз Джека. Он поднял мать, как поднимают груду старой одежды. Застонал. Руки Лили бессильно повисли, словно две соломинки.

(Ричард)

Ричард чувствовал себя… не так плохо в сравнении с Лили, даже когда мешком лежал у него на спине во время спуска в отравленный Пойнт-Венути. Кожу Ричарда покрывали прыщи, язвы, высыпания, и у него тоже поднялась температура, но Джек понимал, что его мать находится в куда более жутком состоянии, что в таком состоянии уже и не живут. И тем не менее она произнесла его имя.

(и Ричард едва не умер)

Она произнесла его имя. Джек уцепился за это. Она добралась до окна. Она произнесла его имя. Даже представить себе, что она умрет… невозможно, невероятно, аморально. Одна рука болталась перед ним, тростинка, ожидающая, пока ее срежут серпом… обручальное кольцо давно соскользнуло с пальца. Джек плакал и не мог остановиться.

– Все хорошо, мама, – бормотал он, – все хорошо, теперь все хорошо, все хорошо.

Обвисшее на его руках тело вдруг завибрировало, словно соглашаясь.

Джек осторожно положил Лили на постель, и она легко перекатилась на бок. Оперся на кровать коленом, наклонился над матерью. Тонкие волосы упали с ее лица.

 

11.

 

Однажды, перед самым началом путешествия, он ощутил стыд, когда не узнал мать, решив, что это какая-то старуха – уставшая, вымотавшаяся пожилая женщина, сидевшая в чайной. Иллюзия ушла, Лили Кавано Сойер обрела привычный неизменный образ. Истинная, настоящая Лили Кавано не могла постареть, оставалась вечной блондинкой, улыбка которой сверкала, как выкидное лезвие, а лицо весело посылало всех к черту. Фотография этой Лили на рекламном щите когда-то укрепила сердце ее сына.

Женщина на кровати ничем не напоминала ту актрису. Слезы ослепили Джека.

– Нет, нет, нет, – пробормотал он и провел пальцами по пожелтевшей щеке.

У нее не осталось сил даже для того, чтобы поднять руку. Он взял в свои ладони ее худенькую посеревшую кисть, превратившуюся в птичью лапку.

– Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, не… – Джек не смог заставить себя произнести это слово.

И внезапно осознал, как много сумела сделать эта иссохшая женщина. Она же подошла к окну, чтобы посмотреть вниз. Его мать знала, что он возвращается. Не сомневалась в этом – и благодаря какой-то неведомой ему связи с Талисманом почувствовала момент его приезда.

– Я здесь, мама, – прошептал он. Из носа потекло. Он вытер его рукавом.

Только тут Джек понял, что дрожит.

– Я привез Талисман. – В этот момент он искренне гордился тем, что ему удалось сделать. – Я его привез.

Джек осторожно опустил хрупкую руку на покрывало.

Талисман по-прежнему светился там, куда он его положил (крайне осторожно): на полу, рядом со стулом. Но свет этот был слабым, нерешительным, мутным. Джек вылечил Ричарда, прокатив светящийся шар по телу друга; вылечил и Спиди. Однако здесь предстояло свершиться чему-то другому. Джек это знал, но не мог сказать, что именно должен сделать… потому что вопрос заключался не в знании, а в вере.

Он никогда не разбил бы Талисман, даже для того, чтобы спасти жизнь матери, – это он понимал прекрасно.

Нутро Талисмана медленно наполнялось туманной белизной. Импульсы сливались воедино, превращаясь в устойчивый свет. Джек положил руки на шар, и тот выстрелил ослепительной стеной света. Радуга! – казалось, говорил этот свет. НАКОНЕЦ!

Джек направился к кровати, Талисман озарял комнату от пола до потолка, от стены до стены, ярко освещая постель.

Как только Джек подошел вплотную к кровати, поверхность Талисмана начала изменяться под его пальцами. Стеклянная твердость становилась менее гладкой, более пористой. Подушечки пальцев теперь вдавливались в Талисман. Заполнявшая его непрозрачная белизна клубилась и темнела.

В этот миг Джек ощутил сильное – точнее, яростное – чувство, какого и представить себе не мог в тот давний день, когда отправился на первую прогулку по Долинам. Он осознал, что Талисман, из-за которого пролилось столько крови, который принес столько хлопот, каким-то непредсказуемым образом собирается измениться. Он собирается измениться навеки, и ему, Джеку, предстоит с ним расстаться. Талисман больше не будет принадлежать ему. Чистая поверхность Талисмана тоже начала туманиться, размягчаться. Теперь Джек словно держал в руках не стекло, а нагретую пластмассу.

Он торопливо сунул изменяющийся Талисман в руки матери. И Талисман знал, что нужно делать. Именно ради этого момента – и никакого другого – его создали в некой волшебной мастерской.

Джек не знал, чего он ждет. Вспышки света? Запаха лекарств? Большого взрыва?

Ничего не произошло. Мать продолжала умирать у него на глазах.

– Пожалуйста, – прошептал Джек. – Мама… пожалуйста…

У него перехватило дыхание. В Талисмане вдруг беззвучно разошелся шов – одна из вертикальных канавок. Свет медленно полился из него, окутывая руки матери. Из туманного нутра вспоротого, пустеющего шара выплескивалось все больше света.

Снаружи внезапно донеслось громкое пение птиц, празднующих свое существование.

 

12.

 

Все это Джек воспринимал как в тумане. Затаив дыхание, он наклонился вперед и наблюдал, как Талисман изливается на постель его матери. Облачная яркость набрала силу. Вертикальные и горизонтальные полоски вновь стали четкими. Веки матери дрогнули.

– Ох, мама, – прошептал Джек. – Ох…

Серо-золотистый свет продолжал вытекать через вскрывшийся шов и, клубясь, поднимался по рукам матери. Ее ссохшееся лицо с провалившимися щеками чуть нахмурилось.

Джек глубоко вздохнул, сам того не ведая.

(Что?)

(Музыка?)

Серо-золотистое облако из глубин Талисмана растягивалось над телом матери, накрывая его полупрозрачной, чуть матовой, движущейся оболочкой. Джек наблюдал, как эта жидкая пленка скользит по груди Лили, по ее высохшим ногам. Из раскрытого шва в Талисмане вместе с серо-золотистым облаком исходил удивительный запах, сладкий и терпкий, цветов и земли, добрый, жизнерадостный. Запах рождения, подумал Джек, хотя никогда не присутствовал при родах. Джек втянул его в легкие и, изумляясь увиденному, вдруг вспомнил, что он, Джек Сойер, тоже родился в эту самую минуту, а потом представил себе, едва ли осознавая, о чем речь, что щель в Талисмане – влагалище (разумеется, он никогда не видел влагалища и имел самые зачаточные представления о его строении). Он смотрел на эту щель.

И тут Джек впервые услышал невероятный гомон, поднятый птицами за окнами, смешанный с далекой музыкой.

(Музыкой? Что за?..)

Маленький цветной шарик света пронесся перед его глазами и, на мгновение сверкнув в открытой щели, исчез под затуманенной поверхностью Талисмана, словно голубь, нырнувший в движущееся газовое облако. Джек моргнул. Шарик напоминал… За первым последовал второй, и на этот раз Джек успел разглядеть на крошечном шарике пятна синего, и коричневого, и зеленого, линии берегов и горных хребтов. Ему пришло в голову, что в этом маленьком мире стоит застывший Джек Сойер и смотрит вниз на еще более крохотный цветной шарик, а на том крохотном шарике стоит свой Джек ростом с пылинку и смотрит на мир размером с атом. Третий мир последовал за первыми двумя и, вращаясь, исчез в глубинах Талисмана.

Лили шевельнула правой рукой и застонала.

Джек уже плакал навзрыд. Она будет жить. Теперь он это знал. Все сработало, как и говорил Спиди, и Талисман возвращал жизнь в иссушенное, пожранное болезнью тело его матери, убивая зло, которое убивало ее. Джек наклонился вперед, едва не поддавшись всепоглощающему желанию поцеловать Талисман. Его окутали запахи жасмина, и гибискуса, и свежевспаханной земли. Слеза упала с кончика носа и сверкнула звездой в колоннах света, поднимавшихся из Талисмана. Он увидел вереницу звезд, проплывших мимо вскрытого шва, сверкающее желтое солнце, окруженное черными просторами. Музыка, казалось, наполняла Талисман, комнату, весь мир. Лицо женщины – незнакомки – проплыло через вскрытый шов. Лица детей, потом лица других женщин. Слезы катились по лицу Джека, он видел в Талисмане лицо своей матери, улыбающееся лицо королевы десятков фильмов. Потом увидел собственное лицо, плававшее среди всех этих миров и жизней, спешивших к рождению внутри Талисмана, и подумал, что сейчас взорвется от избытка чувств. Он расширялся. Он дышал светом. И наконец-то услышал звуки изумления, которые раздались вокруг него: глаза матери открылись и оставались открытыми как минимум две благословенные секунды…

(живые, как птицы, как миры внутри Талисмана, к нему пришли звуки тромбонов и труб, крики саксофонов, голоса лягушек, и черепах, и голубей, поющих «Люди, что знают мою магию, дымом заполнили землю»; к нему пришли голоса Волков, играющих волчью музыку на луне. Волна била в нос корабля, и рыба выпрыгивала из озера, чтобы удариться боком о поверхность воды, и радуга накрывала землю, и странствующий подросток разбивал каплю слюны, чтобы решить, в какую сторону идти, и отшлепанный ребенок морщил лицо и открывал рот, и оглушающий голос оркестра пел всем своим огромным сердцем; и комната заполнилась дымным следом единственного голоса, поднимающегося, и поднимающегося, и поднимающегося над этими набегами звука. Рев мощных двигателей, и свист фабричных гудков, и где-то лопнула шина, и где-то взорвалась петарда, и влюбленная прошептала «еще», и запищал ребенок, и крик нарастал, и какое-то время Джек не осознавал, что ничего не видит, но потом зрение вернулось).

Глаза Лили широко раскрылись. Непонимающе уставились на Джека. То же непонимание читается в глазах новорожденного, которого шлепком приводят в этот мир. Потом Лили судорожно вдохнула.

…и от этого миры, и вращающиеся галактики, и вселенные рекой поднялись и вытекли из Талисмана. Они поднимались потоком, переливаясь всеми цветами радуги. Они втекали в ее рот и нос… поблескивая, рассыпались капельками росы на ее иссохшей коже и таяли, проникая внутрь. На мгновение все тело его матери сияло разноцветьем…

…на мгновение его мать стала Талисманом.

Все признаки болезни ушли с ее лица. Это случилось не за какой-то промежуток времени, постепенно, как показывают в кино. Все произошло разом. Мгновенно. Она болела… а тут выздоровела. На щеках цвели розы. Тонкие, жидкие волосы стали гладкими и густыми, обрели цвет темного меда.

Джек смотрел на нее, а она, с постели, вглядывалась в его лицо.

– Ох… ох… Господи… – прошептала Лили.

Радужное сияние уже таяло… но здоровье осталось.

– Мама? – Джек наклонился ниже. Что-то затрещало под его пальцами, сминаясь, как целлофан. Хрупкая оболочка Талисмана. Он положил ее на прикроватный столик. Чтобы освободить место, отодвинул несколько пузырьков с таблетками. Некоторые упали на пол и разбились, но теперь это не имело значения. Лили больше не требовались лекарства. Джек выпустил оболочку из рук с благоговением, чувствуя – нет, зная, – что и она скоро исчезнет.

Его мать улыбнулась.

Очаровательной, довольной, немного удивленной улыбкой: Привет, мир, это опять я, вернулась! Ну кто бы мог подумать?

– Джек, ты снова дома, – сказала она и потерла глаза, чтобы убедиться, что он не мираж.

– Конечно. – Джек попытался улыбнуться. И преуспел, несмотря на катившиеся по лицу слезы. – Конечно, будь уверена.

– Я чувствую себя… гораздо лучше, Джеки.

– Да? – Продолжая улыбаться, он вытер мокрые глаза ладонями. – Это хорошо, мама.

Ее глаза сверкали.

– Обними меня, Джеки.

В комнате на четвертом этаже пустующего отеля на крохотном побережье Нью-Хэмпшира тринадцатилетний подросток по имени Джек Сойер наклонился вперед, закрыл глаза и, улыбаясь, крепко обнял свою мать. Он осознал, что к нему вернулась обычная жизнь со школьными занятиями, и друзьями, и играми, и музыкой; жизнь, где по утрам ходили в школу, а вечерами залезали под одеяло, – обычная жизнь тринадцатилетнего подростка (если, конечно, жизнь подростка можно назвать обычной, со всей ее красочностью и обилием впечатлений). И это подарил ему Талисман. Когда Джек вспомнил о нем и повернулся к прикроватному столику, Талисман исчез.

Отправить