ГЛАВА 44

Землетрясение

 

 

1.

 

Прошло какое-то время, прежде чем Джек осознал, что «Эджинкорт» трясется, грозя развалиться на части, и его это не изумило. Потому что он оседлал изумление и мчался на нем. В каком-то смысле Джек находился не в «Эджинкорте», или в Пойнт-Венути, или в округе Мендосино, или в Калифорнии, не в Америке, или в Долинах, или где-либо еще, но пребывал и в них, и в бесконечном числе других миров одновременно. Причем не в каком-то конкретном месте всех этих миров, а повсюду, потому что он был этими мирами. Талисман, похоже, являл собой нечто большее, чем представлял отец Джека. Он был не только осью всех возможных миров, он вбирал в себя все миры – и миры, и пространства между ними.

Весь этот трансцендентализм вполне мог свести с ума святого тибетского отшельника, размышляющего о смысле жизни в уединении горной пещеры. Джек Сойер был везде, Джек Сойер был всем. В мире, отстоящем от Земли на пятьдесят тысяч других миров, травинка умирала от жажды на никому не ведомой равнине посреди континента, расположенного примерно на месте Африки, и Джек умирал с этой травинкой. В другом мире драконы совокуплялись в центре облака высоко над землей, и яростное дыхание их экстаза смешивалось с холодным воздухом, с дождем, которому предстояло потоками излиться на землю. Джек был драконом; Джек был драконихой; Джек был спермой; Джек был яйцеклеткой. Далеко-далеко, за миллион вселенных отсюда, три пылинки плавали рядом в межзвездном пространстве. Джек был и пылинками, и межзвездным пространством. Галактики разворачивались над его головой, будто длинные бумажные ленты, и судьба случайным образом пронзала их, превращая в макрокосмические магнитофонные записи пианиста, который сыграет все, от регтайма до панихиды. Счастливые зубы Джека вгрызались в апельсин; несчастная плоть Джека кричала, когда ее рвали чужие зубы. Он был триллионом пыльных катышков под миллиардом кроватей. Он был детенышем кенгуру, грезящим о своей предыдущей жизни в сумке матери, которая скакала по пурпурной равнине, где бегали и прыгали кролики размером с оленя. Он был окороком, висящим на крюке в Перу, и яйцами, которые высиживала одна из куриц в курятнике в штате Огайо, который чистил Бадди Паркинс. Он был распыленным пометом, который лез в нос Бадди Паркинса; он был вибрирующими волосками в ноздрях, которые скоро заставят Бадди Паркинса чихнуть; он был микробами, живущими в мокроте, вылетающей из ноздрей при чихании; он был атомами в этих микробах; он был тахионами, несущимися сквозь время назад к большому взрыву, с которого началось творение.

Его сердце дернулось, и тысячи солнц взорвались, став сверхновыми.

Он видел гуголплекс воробьев в гуголплексе миров и знал о падении и благополучии каждого.

Он умер в геенне рудных Ям Долин.

Он жил вирусом гриппа в галстуке Этриджа.

Он мчался ветром над далекими просторами.

Он…

О да, он…

Он был Богом, или кем-то близким к Богу, до такой степени, что разница не имела значения.

– Нет! – в ужасе закричал Джек. – Нет, я не хочу быть Богом! Пожалуйста! Пожалуйста, я не хочу быть Богом, Я ТОЛЬКО ХОЧУ СПАСТИ ЖИЗНЬ МОЕЙ МАТЕРИ!

И внезапно бесконечность сложилась, как карточный веер. Сузилась до луча ослепительно белого света, и он вернулся в бальный зал, где прошли лишь секунды. По-прежнему держа в руках Талисман.

 

2.

 

Снаружи земля начала ходить ходуном. Прилив, уже набегавший на берег, внезапно передумал и превратился в отлив, обнажая песок, загоревший дотемна, как бедра старлетки. На песке бились странные рыбы, напоминавшие желатиновые скопления глаз.

Холмы за городом номинально считались сложенными из осадочных пород, но любой геолог сразу сказал бы вам, что эти холмы имеют такое же отношение к осадочным породам, как нувориши – к аристократам. Холмы над Пойнт-Венути состояли из обычной земли, а теперь пошли трещинами, которые поползли в разные стороны. Несколько мгновений холмы еще держались на прежнем месте, но все новые трещины распахивались и захлопывались, словно голодные рты, и в какой-то момент оползни двинулись на город. Потоки земли текли вниз. Некоторые тащили валуны размером с большой трактор.

Волчья бригада Моргана значительно поредела после внезапной атаки Джека и Ричарда на лагерь «Готовность». Теперь Волков стало еще меньше. Многие разбежались, крича и воя от суеверного страха. Некоторые катапультировались в собственный мир. Кто-то спасся, но большинство поглотила земля, разверзшаяся и там. Аналогичные катаклизмы происходили во всех мирах, будто полый щуп-пробоотборник старателя пронзил их насквозь. Группа из трех Волков, одетых в мотоциклетные куртки, успела залезть в свой автомобиль – старый ржавый «Линкольн-Марк-IV» – и проехать полтора квартала под звучавшую из динамиков трубу Гарри Джеймса, прежде чем с неба свалился валун и расплющил их в лепешку.

Другие Волки просто с криком бежали по улицам, их Изменение началось. Женщина с цепочками в сосках спокойно вышла перед одним из них. Принялась рвать волосы на голове. Протянула Волку зажатые в кулаках пряди. Женщина пританцовывала на уходящей из-под ног земле, и окровавленные корни волос покачивались, словно кончики морской травы.

– Вот! – воскликнула она, безмятежно улыбаясь. – Букет! Для тебя!

Не разделявший ее безмятежности Волк одним махом отгрыз женщине голову и побежал, побежал, побежал дальше.

 

3.

 

Джек рассматривал Талисман с тем же восторгом, с каким ребенок глядит на пугливого лесного зверька, который вышел из травы и ест из его рук.

Талисман светился в его ладонях, увеличиваясь и уменьшаясь, увеличиваясь и уменьшаясь.

В такт моему сердцебиению, подумал Джек.

Вроде бы Талисман был из стекла, но его поверхность оказалась чуть податливой. Джек надавил, и она подалась сильнее. В местах нажима выстрелили внутрь цветные стрелы: чернильно-синие из-под левой руки, густо-красные – из-под правой. Джек улыбнулся… а потом его улыбка поблекла.

Этим ты, возможно, убил миллиард людей, вызвав пожары, наводнения, бог знает что еще. Помни про здание, рухнувшее в Анголе, штат Нью-Йорк, после того…

– Нет, Джек, – прошептал Талисман, и мальчик понял причину податливости. Талисман был живой. Ну разумеется. – Нет, Джек. Все будет хорошо… все будет хорошо… и всем всегда будет хорошо. Только верь, не отступайся, держись, действуй решительно.

Умиротворенность – и какая глубокая.

Радуга, радуга, радуга, думал Джек и гадал, заставит ли себя когда-нибудь выпустить из рук этот удивительный шар.

 

4.

 

На берегу, у променада, Гарденер в ужасе распластался на животе. Его пальцы взрывали песок. Он мяукал.

Морган, пьяно пошатываясь, подошел к нему, стащил с его плеча рацию.

– Оставайтесь под открытым небом! – проревел он и только тут осознал, что забыл нажать кнопку передачи. – ОСТАВАЙТЕСЬ ПОД ОТКРЫТЫМ НЕБОМ! ЕСЛИ ПОПЫТАЕТЕСЬ ВЫБРАТЬСЯ ИЗ ГОРОДА, ПОГИБНЕТЕ ПОД ГРЕБАНЫМИ ОПОЛЗНЯМИ! СПУСКАЙТЕСЬ СЮДА! СПУСКАЙТЕСЬ КО МНЕ! ЭТО ВСЕГО ЛИШЬ ГРЕБАНЫЕ СПЕЦЭФФЕКТЫ! СПУСКАЙТЕСЬ СЮДА! ОЦЕПИТЕ ПЛЯЖ! ТОТ, КТО ПРИДЕТ, БУДЕТ ВОЗНАГРАЖДЕН! ТЕ, КТО НЕ ПРИДЕТ, УМРУТ В РУДНЫХ ЯМАХ И В ПРОКЛЯТЫХ ЗЕМЛЯХ! СПУСКАЙТЕСЬ СЮДА! ЗДЕСЬ ОТКРЫТОЕ МЕСТО! СПУСКАЙТЕСЬ СЮДА, И ВАМ НА ГОЛОВЫ НИЧЕГО НЕ СВАЛИТСЯ! СПУСКАЙТЕСЬ СЮДА, ЧЕРТ БЫ ВАС ПОБРАЛ!

Он отбросил рацию. Та развалилась на две части. Из щели десятками полезли насекомые с длинными усиками.

Морган наклонился и рывком поднял на ноги скулящего, побледневшего Гарденера.

– Поднимайся, красавчик.

 

5.

 

Ричард вскрикнул, не приходя в сознание, когда стол, на котором он лежал, подпрыгнул, сбросив его на пол. Джек услышал крик и оторвался от зачарованного созерцания Талисмана.

Он услышал, что «Эджинкорт» стонет, как корабль в сильный шторм. Оглядевшись, увидел, как отрываются половицы, обнажая ходящие ходуном балки. Белые гусеницы расползались, спеша убраться от чистого света Талисмана.

– Я иду, Ричард! – крикнул Джек и двинулся к двери по разваливающемуся полу. Один раз его бросило в сторону, и он упал, высоко подняв светящийся шар, зная, какой он хрупкий. А что произошло бы, если бы Талисман разбился, было ведомо только Богу. Джек поднялся на одно колено. Потом снова упал, вскочил.

Снизу донесся крик Ричарда.

– Ричард! Иду!

Сверху послышался перезвон колокольчиков. Джек поднял голову и увидел раскачивавшуюся из стороны в сторону люстру на цепи. И раскачивалась она все быстрее. Звук издавали сталкивавшиеся хрустальные подвески. На глазах Джека цепь порвалась, и люстра рухнула на вздыбленный пол, словно бомба, начиненная бриллиантами. Осколки полетели во все стороны.

Джек повернулся и большими, размашистыми шагами покинул бальный зал, очень напоминая комичного пьяного матроса.

В коридоре его отбросило сначала к одной стене, потом к другой. Пол вспучивался и разламывался. Врезаясь в стены, Джек держал Талисман в вытянутых руках, и они напоминали щипцы, зажимающие раскаленный добела уголь.

Ты не сможешь спуститься по лестнице.

Должен. Должен.

Он добрался до площадки, на которой ему противостоял черный рыцарь. Покачнулся и увидел, как откатился в сторону лежавший на полу шлем.

Джек смотрел вниз. Ступени напоминали катящиеся друг за другом волны. От одного их вида его замутило. Одна ступень отскочила, открыв черную дыру.

– Джек!

– Иду, Ричард!

Ты не сможешь спуститься по этим ступеням. И не мечтай, беби.

Должен. Должен.

Держа драгоценный хрупкий Талисман двумя руками, Джек двинулся по лестничному пролету, который теперь напоминал попавший в торнадо ковер-самолет из арабской сказки.

Ступени наклонились, и мальчика отбросило к тому же проему в перилах, через который свалился вниз шлем черного рыцаря. Джек закричал и отшатнулся, правой рукой прижимая к груди Талисман, а левой ища хоть какую-то опору. Тщетно. Его ноги заскользили вперед, утаскивая Джека вниз, в небытие.

 

6.

 

С начала землетрясения прошло пятьдесят секунд. Только пятьдесят секунд – но выжившие скажут вам, что объективное время, время, отсчитываемое на часах, при землетрясении теряет всяческое значение. Через три дня после землетрясения в Лос-Анджелесе, случившегося в тысяча девятьсот шестьдесят четвертом году, репортер телевизионного выпуска новостей спросил у выжившего, который находился рядом с эпицентром, сколько времени оно продолжалось.

– Оно все еще продолжается, – невозмутимо ответил выживший.

Через шестьдесят две секунды после начала землетрясения холмы над Пойнт-Венути решили, что их судьба – стать равниной Пойнт-Венути, и разом сползли на город с громким к-у-р-р-у-м-м-м-м-п, оставив лишь один прочный скальный выступ, формой напоминавший палец, обвинительно нацеленный на «Эджинкорт». Над новой равниной осталась торчать только грязная дымовая труба, похожая на эрегированный пенис.

 

7.

 

На берегу Морган Слоут и Лучезарный Гарденер стояли, поддерживая друг друга, покачиваясь, словно в танце. Гарденер сбросил «уэзерби» на песок. К ним присоединились несколько Волков с выпученными от ужаса, сверкающими дьявольской яростью глазами. Другие были на подходе. Они уже изменились или продолжали изменяться. Одежда превратилась в лохмотья. Морган увидел, как один Волк упал на землю и принялся грызть ее зубами, словно врага, которого можно убить. Слоут мгновение наблюдал за этим безумием, потом отвернулся. Фургон психоделической раскраски с надписью «ДИКОЕ ДИТЯ» на борту несся через Пойнт-Венути-сквер, где когда-то дети просили родителей купить им мороженое или флажки с изображением «Эджинкорта». Вот он пересек площадь, въехал на тротуар. А потом продолжил путь к берегу, сшибая заколоченные ларьки. Но тут земля разверзлась, и «ДИКОЕ ДИТЯ», убившее Томми Вудбайна, провалилось в трещину, кабиной вперед. Топливный бак взорвался, над трещиной полыхнуло пламя. Глядя на него, Слоут подумал о своем отце, проповедовавшем об Огне Святого Духа. Потом трещина захлопнулась.

– Держись! – крикнул он Гарденеру. – Я думаю, отель рухнет ему на голову и раздавит его, но если он доберется до берега, ты его застрелишь, и к черту землетрясение.

– Если ОНО разобьется, мы об этом узнаем? – пропищал Гарденер.

Морган Слоут заулыбался, как боров в зарослях сахарного тростника.

– Мы узнаем, – ответил он. – Солнце почернеет.

Прошло семьдесят четыре секунды.

 

8.

 

Рука Джека ухватилась за обломанный конец перил. Талисман яростно светился, прижатый к его груди, линии долготы и широты стали такими же яркими, как вольфрамовые нити в лампах накаливания. Ноги Джека по-прежнему скользили к бездне.

Падаю! Спиди! Я сейчас сва…

Семьдесят девять секунд.

Землетрясение прекратилось.

Внезапно просто прекратилось.

Только для Джека, как и для выжившего в землетрясении шестьдесят четвертого года, оно продолжалось. Во всяком случае, в какой-то части сознания. В этой части сознания земле предстояло раскачиваться, как желе на церковном пикнике, до скончания веков.

Джек отступил от края пропасти, дотащился до середины лестницы, замер, тяжело дыша, с блестящим от пота лицом, прижимая к груди яркую круглую звезду Талисмана. Постоял, вслушиваясь в тишину.

Где-то что-то тяжелое – комод или шкаф, – находившееся в неустойчивом равновесии, рухнуло с оглушающим грохотом.

– Джек! Пожалуйста! Кажется, я умираю! – Беспомощный, стонущий голос действительно свидетельствовал о плачевном состоянии Ричарда.

– Ричард! Бегу!

Джек начал спускаться по ступеням, покореженным, перекошенным, хлипким. Многие вылетели, и ему приходилось перешагивать через пустоту. В одном месте не хватало четырех ступеней подряд, и Джек прыгнул, прижимая Талисман к груди одной рукой и скользя по перилам другой.

Отель продолжал разваливаться. Разбивались стекла. В каком-то туалете вновь и вновь спускалась вода.

В вестибюле регистрационная стойка из красного дерева треснула посередине. Двустворчатая дверь распахнулась, через нее падал яркий клин солнечного света. Старый сырой ковер, казалось, негодующе шипел и дымился.

Облака разогнало, подумал Джек. Снаружи светит солнце. И тут же пришла другая мысль: Мы выйдем через эту дверь, Ричи-бой. Ты и я. Во всей красе и гордые собой.

Коридор, который вел мимо бара «Цапля» к обеденному залу, напомнил Джеку декорации в некоторых сериях «Сумеречной зоны»: покореженные руины. Здесь пол наклонился влево, там – вправо, дальше выгнулся двумя верблюжьими горбами. Джек разгонял сумрак светом Талисмана, словно самым большим в мире ручным фонариком.

Добравшись до обеденного зала, он увидел Ричарда, который лежал на полу, запутавшись в скатерти. Из его носа текла кровь. Подойдя ближе, Джек увидел, что некоторые из твердых красных выпуклостей лопнули, и белые черви вылезают из плоти Ричарда и лениво ползут по щекам. У него на глазах один выбрался из ноздри.

Ричард закричал слабым, захлебывающимся, тоскливым криком и ухватился за червя. То был крик человека, умирающего в мучениях. Рубашка колыхалась от копошащейся под ней мерзости.

Джек двинулся к своему другу по искореженному полу… и паук слетел вниз из темноты, брызжа ядом.

– Парш-ш-шивый вор! – прокричал он высоким, дребезжащим, насекомоподобным голосом. – Ты, парш-ш-шивый вор, полож-ж-жи это на место. Полож-ж-жи на место!

Джек машинально поднял Талисман. Тот сверкнул чистым белым огнем – огнем радуги, – и паук задрожал и обуглился, вмиг превратившись в дымящийся уголек, который раскачивался все медленнее, пока не остановился.

Но Джек не мог в удивлении смотреть на это чудо. Ричард умирал.

Он добрался до друга, упал рядом на колени, откинул напоминавшую саван скатерть.

– Все-таки я своего добился, дружок, – прошептал Джек, стараясь не смотреть на червей, выползавших из плоти Ричарда. Поднял Талисман, задумался, а потом опустил его на лоб своего друга. Ричард отчаянно вскрикнул и попытался отбросить Талисман. Джек положил руку на исхудавшую грудь Ричарда и удержал его на месте. Особого труда это не составило. Завоняло: Талисман поджаривал червей.

Что теперь? Надо сделать что-то еще, но что именно?

Джек огляделся, и его взгляд задержался на зеленом стеклянном шарике, который он оставил Ричарду: шарике, который в другом мире был волшебным зеркалом. У него на глазах шарик сам по себе прокатился шесть футов. Потом остановился. Он катился, да. Катился, потому что это шарик, а шарики должны катиться. Шарики круглые. Шарики круглые, как Талисман.

В мятущемся разуме вспыхнул свет.

Держа Ричарда одной рукой, Джек медленно покатил Талисман по его телу. Когда добрался до груди, Ричард перестал вырываться. Джек подумал, что его друг лишился чувств, но одного взгляда хватило, чтобы понять, что это не так. Ричард смотрел на него с нарастающим изумлением.

…и прыщи исчезли с его лица! И твердые красные выпуклости бледнели!

– Ричард! – крикнул Джек и бешено расхохотался. – Эй, Ричард, ты только посмотри на это! Бвана творит заклинания!

Ладонью он медленно перекатил Талисман на живот Ричарда. Талисман ярко светился, пел ясную и чистую безмолвную песнь здоровья и излечения. Дальше, к промежности Ричарда. Джек свел вместе тощие ноги друга и покатил Талисман по ложбине между ними, к щиколоткам. Талисман светился ярко-синим… густо-красным… желтым… зеленью июньской луговой травы.

Потом снова стал белым.

– Джек? – прошептал Ричард. – Мы пришли за ним?

– Да.

– Он прекрасен. – Ричард замялся. – Могу я подержать его?

Джек ощутил внезапный приступ жадности, достойный Скруджа. На мгновение крепко прижал Талисман к себе. Нет! Ты можешь его разбить! А кроме того, он мой! Ради него я пересек всю страну! Я сражался за него с рыцарями! Ты не можешь прикасаться к нему! Он мой! Мой! Мо…

В его руках Талисман вдруг похолодел и на мгновение – мгновение, более ужасное для Джека, чем все землетрясения во всех мирах – стал чернильно-черным. Белый свет иссяк. И в этой густой, абсолютной черноте Джек увидел черный отель. С надстройками, и мансардами, и башнями, и куполами, которые напоминали бородавки, набитые злокачественными опухолями и непрерывно вращающимися кабалистическими символами: волком, и вороной, и перекошенной звездой.

– Значит, ты будешь новым «Эджинкортом»? – прошептал Талисман. – Даже мальчик может стать отелем… если захочет.

В голове Джека ясно зазвучал голос матери: Если ты не хочешь поделиться им, Джеки, если не можешь заставить себя рискнуть им ради близкого друга, тогда лучше оставайся там, где ты сейчас. Если ты не можешь заставить себя разделить приз – рискнуть призом, – незачем возвращаться домой. Дети слышат эту муть всю свою жизнь, но когда приходит время проявить себя или забить на все, оказывается, что это две большие разницы, верно? Если ты не можешь поделиться Талисманом, дай мне умереть, дружок, потому что за такую цену я жить не хочу!

Талисман вдруг стал невероятно тяжелым, словно в него влился вес мертвых тел. Но Джек каким-то образом поднял его и передал в руки Ричарда. Бледные и исхудалые… однако Ричард легко удержал Талисман, и Джек осознал, что ощущение веса – плод его воображения, извращенного и болезненного стремления не расставаться с Талисманом. И как только Талисман вновь засиял восхитительно белым светом, Джек ощутил выходящую из него внутреннюю темноту. Пришло смутное осознание, что право на обладание вещью можно измерить только легкостью, с которой ты готов с ней расстаться… а потом эта мысль ушла.

Ричард улыбнулся, и от улыбки его лицо стало прекрасным. Джек много раз видел улыбку Ричарда, но никогда еще в ней не было такой умиротворенности. Казалось, она выше его понимания. В белом, целебном свете Талисмана Джек видел, что лицо Ричарда, по-прежнему истощенное, осунувшееся и больное, на глазах изменяется к лучшему. Ричард прижимал Талисман к груди, словно ребенка, и счастливо улыбался Джеку.

– Если это экспресс «Сибрук-Айленд», я готов купить проездной. Конечно, при условии, что нам удастся покинуть его.

– Тебе лучше?

Улыбка Ричарда сияла в свете Талисмана.

– Словами не передать, насколько. А теперь помоги мне встать, Джек.

Джек хотел взять друга за плечо. Ричард протянул Талисман.

– Сначала возьми его. Я еще слишком слаб, и он хочет вернуться к тебе. Я это чувствую.

Джек взял Талисман и помог Ричарду подняться. Ричард обнял Джека за шею.

– Ты готов… дружок?

– Да, – ответил Ричард. – Готов. Но я почему-то думаю, что морем нам не выбраться. Вроде бы я слышал, как рухнула веранда.

– Мы выйдем через парадную дверь, – заявил Джек. – Даже если бы Господь перекинул трап из окна на берег, я бы все равно вышел через парадную дверь. Мы не убегаем из этого места, Ричард. Мы уходим как постояльцы, оплатившие пребывание здесь. Я чувствую, что заплатил сполна. Как думаешь?

Ричард вытянул тощую руку, ладонью вверх. Красные высыпания заметно побледнели, но полностью еще не ушли.

– Я думаю, мы должны выйти через парадную дверь ради него. Дай пять, Джеки.

Джек шлепнул ладонью по ладони Ричарда, а потом они вместе двинулись обратно к коридору, и рука Ричарда по-прежнему обнимала Джека за шею.

Уже в коридоре Ричард уставился на груды мертвого металла.

– Это еще что?

– Жестянки из-под кофе, – ответил Джек. – «Максвелл-хаус».

– Джек, что ты нес…

– Не важно, Ричард. – Джек улыбался, по-прежнему в прекрасном настроении, но вновь ощущая тревогу. Землетрясение закончилось… однако сражение за Талисман продолжалось. Морган поджидал их. И Гарденер.

Не важно. Пусть все идет своим чередом.

Они добрались до вестибюля, и Ричард в удивлении воззрился на лестницу, на разломанную регистрационную стойку, на разбросанные охотничьи трофеи и флаги. Голова черного медведя уткнулась носом в одну из ячеек для почтовой корреспонденции, словно из нее хорошо пахло… возможно, медом.

– Вау, – покачал головой Ричард. – Тут все грозит развалиться.

Джек увлек его к двустворчатой двери и отметил, с какой жадностью друг смотрит на солнечный свет.

– Ты действительно готов к этому, Ричард?

– Да.

– Там твой отец.

– Нет, не он. Мой отец мертв. А там его… как ты их называешь? Его двойник.

– Ох.

Ричард кивнул.

Несмотря на близость Талисмана, он вновь выглядел изможденным.

– Да.

– Борьба будет жестокой.

– Что ж, я сделаю все, что смогу.

– Я люблю тебя, Ричард.

Ричард чуть улыбнулся.

– Я тоже люблю тебя, Джек. А теперь пошли, пока я не струсил.

 

9.

 

Слоут действительно верил, что все под контролем: и ситуация, и – что намного более важно – он сам. Верил в это, пока не увидел своего сына, безусловно, ослабевшего, безусловно, больного, но очень даже живого, который вышел из черного отеля, обнимая Джека за шею и привалившись головой к его плечу.

Слоут также верил, что сумел обуздать чувства, которые вызывал в нем ублюдок Фила Сойера: именно ярость привела к тому, что он упустил Джека, сначала у павильона королевы, потом на Среднем Западе. Господи, Джек пересек Огайо целым и невредимым, а Огайо – тот же Оррис, еще одна твердыня Моргана. Но ярость подвела его, и мальчишка вновь ускользнул. Морган подавлял ярость, однако теперь она вспыхнула и вырвалась на свободу. Словно кто-то плеснул керосина в ровно горевший костер.

Его сын по-прежнему живой. Его единственный сын, которому он хотел передать власть над мирами и вселенными, опирается на этого Сойера, потому что не может идти сам.

Но это еще не все. В руках Сойера сверкала и поблескивала упавшая на землю звезда: Талисман. Даже с такого расстояния Слоут чувствовал его: словно гравитационное поле планеты внезапно усилилось и тянуло к земле, заставляя сердце биться сильнее, словно время ускорялось, высушивая плоть, туманя глаза.

– Больно! – взвыл стоявший рядом Гарденер.

Большинство Волков, переживших землетрясение и сбежавшихся к Моргану, теперь пятились, закрывая лица руками. Двух или трех вырвало.

На мгновение Морган ощутил страх… а потом его ярость, его возбуждение, его безумие, которые так давно кормились грезами о безраздельной власти, разорвали сеть самоконтроля.

Он поднял руки к ушам, глубоко, до боли вогнал большие пальцы в слуховые проходы, потом высунул язык и помахал свободными пальцами мистеру Джеку Сучьему-Сыну-и-Вскорости-Покойнику Сойеру. Мгновением позже верхние зубы Моргана опустились, словно замковые ворота, и отхватили кончик вывалившегося изо рта языка. Он этого даже не заметил. Схватил Гарденера за жилетку.

Лицо преподобного побледнело от страха.

– Они вышли, у них ЭТО, Морган… Господи… мы должны бежать, мы должны бежать…

– ЗАСТРЕЛИ ЕГО! – крикнул Морган в лицо Гарденеру. Кровь из прокушенного языка брызгами летела во все стороны. – ЗАСТРЕЛИ ЕГО, ЭФИОПСКИЙ ЗАДРОТ, ОН УБИЛ ТВОЕГО СЫНА! ЗАСТРЕЛИ ЕГО И РАЗБЕЙ ГРЕБАНЫЙ ТАЛИСМАН! ВЫСТРЕЛИ МЕЖДУ РУК И РАЗБЕЙ ЕГО!

Слоут принялся пританцовывать перед Гарденером, корча жуткие гримасы, большие пальцы вновь уткнулись в уши, остальные мотались у головы вперед-назад, лишившийся кончика язык высовывался изо рта. Он напоминал кровожадное дитя: веселое, но при этом отвратительное.

– ОН УБИЛ ТВОЕГО СЫНА! ОТОМСТИ ЗА СВОЕГО СЫНА! ЗАСТРЕЛИ ЕГО! ЗАСТРЕЛИ ЭТО! ТЫ ЗАСТРЕЛИЛ ЕГО ОТЦА, ТЕПЕРЬ ЗАСТРЕЛИ ЕГО!

– Руэл, – задумчиво произнес Гарденер. – Да. Он убил Руэла. Это самый плохой сучонок из всех, что когда-либо дышали этим воздухом. Все мальчишки. Аксиома. Но он… он…

Преподобный повернулся к черному отелю, поднял «уэзерби», приставил к плечу. Джек и Ричард уже миновали развороченную лестницу, которая вела к парадной двери, и двинулись по широкой пешеходной дорожке, несколькими минутами ранее ровной, а теперь с торчащей во все стороны брусчаткой. Благодаря оптическому прицелу оба мальчика выросли до размера мебельных фургонов.

– ЗАСТРЕЛИ ЕГО! – проревел Морган. Вновь высунул изо рта окровавленный язык, потом мерзко им поцокал. Его ноги, в туфлях от Гуччи из мягкой кожи, продолжали что-то отплясывать. Одна наступила на откушенный кончик языка и втоптала его в песок.

– ЗАСТРЕЛИ ЕГО! ЗАСТРЕЛИ ЭТО! – вопил Морган.

Ствол «уэзерби» несколько секунд двигался по кругу – точно так же Гарденер готовился к выстрелу по резиновой лошади. Потом замер. Джек прижимал Талисман к груди. Перекрестие прицела остановилось на этом мерцающем круглом световом пятне. Пуля тридцать шестого калибра взорвет его, и солнце почернеет… Но прежде, подумал Гарденер, я увижу, как взорвется грудь этого отвратительнейшего плохого мальчишки.

– Он покойник, – прошептал Гарденер и начал плавно давить на спусковой крючок «уэзерби».

 

10.

 

Ричард с трудом поднял глаза и сощурился от ударившего по ним солнечного зайчика.

Двое мужчин. Один склонил голову набок, второй, похоже, танцевал. Снова солнечный зайчик, и Ричард понял. Он понял… а Джек смотрел не в ту сторону. Джек смотрел на скалы, где лежал Спиди.

– Джек, берегись! – крикнул Ричард.

Джек с удивлением повернулся к нему.

– Что?..

Все произошло быстро, и Джек этот момент упустил полностью. Ричард все понял, но так и не смог объяснить Джеку, что произошло. Солнечный свет вновь отразился от оптического прицела винтовки. На этот раз зайчик ударил в Талисман, а Талисман отразил его обратно. Именно это скажет потом Ричард Джеку. С тем же успехом он мог бы сказать, что высота Эмпайр-Стейт-билдинг составляет несколько этажей.

Талисман не просто отразил солнечный зайчик, он каким-то образом многократно его усилил. И к стрелку вернулся мощный луч, под стать лучам смерти в фантастических фильмах. Он погас через секунду, но отпечаток на сетчатке Ричарда сохранялся добрый час, сначала белый, потом зеленый, синий и, наконец, лимонно-желтый, как солнечный свет.

 

11.

 

– Он покойник, – прошептал Гарденер, и тут прицел превратился в струю огня. Толстые оптические линзы разлетелись. Спекшееся стекло подалось назад, в правый глаз Гарденера. Патроны в магазине «уэзерби» взорвались, разметав центральную часть карабина. Кусок летящего металла снес правую щеку преподобного. Другие осколки вихрем пролетели мимо Слоута, чудом не задев его. Три Волка остались рядом с ним после того, как Джек с Талисманом вышли из отеля. Теперь двое бросились бежать. Третий упал на спину, уставившись мертвыми глазами в небо. Спусковой крючок «уэзерби» торчал у него во лбу.

– Что такое? – проревел Морган. Его окровавленный рот раскрылся. – Что? Что?

Гарденер странным образом напоминал Хитрого Койота из мультфильмов про Дорожного Бегуна после сбоя очередного хитроумного приспособления «Акме компани».

Он отбросил карабин, и Слоут заметил, что пальцев на левой руке Гарда больше нет.

Правая рука преподобного с женским изяществом вытащила подол рубашки из-за пояса брюк. Изнутри к поясу крепился мягкий кожаный чехол для ножа. Гарденер достал из него перевитый хромированными кольцами столбик из слоновой кости. Нажал кнопку, и из столбика выскочило тонкое семидюймовое лезвие.

– Плохой, – прошептал он. – Плохой! – Его голос начал набирать силу. – Все мальчишки! Плохие! Это аксиома! АКСИОМА! – И Гарденер побежал по песку к дорожке, на которой стояли Джек и Ричард. Постепенно его голос сорвался на визг:

– ПЛОХОЙ! ЗЛОЙ! ПЛОХОЙ! ЗЛО-О-ОЙ! ПЛОХО‑О-О-О-О-О-О…

Морган постоял еще мгновение, потом схватился за висевший на шее ключ. Забегавшие было в панике мысли сразу замерли.

Надо идти к старому ниггеру. И там я его подловлю.

– …О-О-О-О-О-О-Й-Й-Й-Й-Й… – Гарденер на бегу выставил перед собой нож.

Морган повернулся и направился в другую сторону, к воде. Обратил внимание, что Волки, все до единого, разбежались. Не беда.

Он полагал, что самолично разберется и с Джеком Сойером, и с Талисманом.

Отправить