ГЛАВА 15

Снежок поет

 

 

1.

 

Джек повернулся к чернокожему старику, сердце забухало в груди.

Спиди?

Негр рукой поискал кружку, поднял, потряс. На дне звякнуло несколько монет.

Это Спиди. За этими черными очками – Спиди.

Джек в этом не сомневался. Но мгновением позже он уже точно знал, что это не Спиди. У этого негра прямые плечи, широкая грудь. А у Спиди плечи сутуловатые, а грудь впалая. Миссисипи Джон Хёрт – не Рэй Чарлз.

Но я смогу сказать наверняка, Спиди это или нет, если он снимет свои очки.

Джек открыл рот, чтобы произнести вслух: «Спиди», – но внезапно старик заиграл, его морщинистые пальцы, тускло-темные, как мебель из орехового дерева, которую долго натирали маслом, но не полировали, быстро и умело задвигались по струнам и ладам. Он играл хорошо. И очень скоро Джек узнал мелодию. С одной из старых пластинок отца. Альбом, выпущенный звукозаписывающей компанией «Вангард», назывался «Миссисипи Джон Хёрт сегодня». И хотя слепой не пел, Джек помнил слова:

Разве это не удар, друзья мои милые?

На новом кладбище – старины Льюиса могила.

Уложили его туда сами ангелы…

Блондин-футболист и три его принцессы вышли из парадной двери торгового центра. Каждая принцесса держала в руке рожок мороженого. «Мистер Америка» нес в обеих руках по «чили-догу». Не торопясь все четверо направились к тому месту, где стоял Джек. Он, полностью сосредоточившись на чернокожем старике, их не заметил. Его захватила идея, что перед ним – Спиди, умеющий читать мысли. А как еще мог этот человек заиграть композицию Миссисипи Джона Хёрта в тот самый момент, когда он подумал о внешнем сходстве Спиди с этим знаменитым блюзменом? И в песне, между прочим, упоминалось его дорожное имя.

Блондин-футболист переложил оба «чили-дога» в левую руку, а правой со всей силы хлопнул Джека по спине. Челюсти мальчика, словно медвежий капкан, сомкнулись на языке. Резкая боль чуть не свела его с ума.

– Не тряси так сильно свою штучку, и от тебя не будет вонять мочой, – посоветовал футболист. Принцессы захихикали и завизжали.

От удара Джека бросило вперед, и ногой он перевернул кружку слепца. Монеты зазвенели и покатились по бетону. Нежная мелодия блюза разом оборвалась.

«Мистер Америка» и три маленькие принцессы уже уходили. Джек посмотрел им вслед, ощущая уже такой знакомый прилив бессильной ярости. А что еще можно ощущать, если ты сам по себе и по молодости всегда в чьей-то власти – от психопата вроде Осмонда до лишенного чувства юмора старого лютеранина Элберта Паламаунтина, полагающего, что нормальный рабочий день – это труд не разгибая спины на вязком поле под непрекращающимся холодным октябрьским дождем с перерывом на обед в кабине пикапа «интернейшнл харвестер», а сам обед – сандвичи с луком под чтение Книги Иова.

Джек не испытывал желания свести с ними счеты, хотя почему-то чувствовал, что смог бы, если бы захотел, – какая-то сила накапливалась в нем, словно электрический заряд. И складывалось впечатление, что другие люди тоже знают об этом – когда они смотрели на него, это читалось на их лицах. Но он не хотел считаться с ними; он хотел, чтобы его оставили в покое. Он…

Слепец ощупывал тротуар в поисках раскатившихся монет, его распухшие пальцы двигались осторожно, словно считывая каждую трещинку. Он нашел десятицентовик, поставил кружку, бросил в нее монету. Дзинь!

До Джека едва донесся голос одной из принцесс:

– Почему они разрешают ему здесь торчать? Он такой отвратительный, правда?

И еще более тихий ответ блондина-футболиста:

– Это точно.

Джек опустился на колени и начал помогать, поднимая монеты и кидая их в металлическую кружку слепца. Вблизи от старика пахло кислым потом, плесенью и чем-то сладковатым, возможно, кукурузой. Опрятно одетые посетители торгового центра обходили их стороной.

– Спасибо тебе. Спасибо тебе, – монотонно бубнил слепец. Его дыхание отдавало давно съеденным чили. – Спасибо тебе, благослови тебя Бог, благослови тебя Бог, спасибо тебе.

Он – Спиди.

Он – не Спиди.

Заговорить Джека заставило – и, наверное, это неудивительно – воспоминание о том, как мало волшебного сока у него осталось. Едва хватило бы на два глотка. Джек не знал, убедит ли себя вновь путешествовать по Долинам после случившегося в Анголе, но он по-прежнему хотел спасти жизнь матери, а это означало, что придется побывать там.

Чем бы ни был Талисман, добыть его он мог, лишь прыгнув в другой мир.

– Спиди?

– Благослови тебя, спасибо тебе. Благослови тебя Бог, вроде бы я слышал, что одна покатилась туда. – Слепец ткнул пальцем в сторону.

– Спиди! Это я, Джек!

– Здесь мы «спид» не держим, нет, парень, нет, сэр! – Его пальцы двинулись по бетону в указанном направлении. Одна рука нашла пятак и бросила в кружку. Вторая случайно прикоснулась к туфле модно одетой молодой женщины, которая проходила мимо. Ее симпатичное, не затуманенное мыслями лицо болезненно скривилось, и она отпрянула от слепца.

Джек поднял последнюю монету из сточной канавы. Серебряный доллар – большой, старый кругляш с леди Свободой на одной стороне.

Слезы полились из глаз мальчика, потекли по грязному лицу, и он вытирал их дрожащей рукой. Джек оплакивал Тилке, Уайлда, Хагена, Дейви и Хайдела. Оплакивал мать. Оплакивал Лауру Делессиан. Оплакивал сына возницы, лежащего на дороге мертвым с вывернутыми карманами. Но больше всего – себя. Он устал от путешествия. Может, на «кадиллаке» это и дорога грез, но когда тебе надо ловить попутки, когда ты поднимаешь руку с оттопыренным пальцем и твоя История вот-вот станет глупой выдумкой, когда ты во власти всех и каждого и добыча любого, это уже дорога испытаний. Джек чувствовал, что выдержал достаточно много… но не мог отступиться. Если он отступится, рак пожрет его мать, а дядя Морган – его самого.

– Не думаю, что смогу это сделать, Спиди, – говорил он сквозь слезы. – Не думаю, друг.

Теперь слепец искал не монеты, а Джека. Его мягкие, читающие пальцы нашли руку мальчика и сомкнулись на ней. Джек почувствовал твердые мозоли на подушечках. Чернокожий старик потянул Джека к себе, в запахи пота, жары и съеденного чили. Джек прижался лицом к груди Спиди.

– Эй, малыш. Я не знаю никакого Спиди, но, похоже, ты очень и очень надеешься на него. Ты…

– Я скучаю по маме, Спиди. – Джек все плакал. – И Слоут гонится за мной. Это его голос я слышал в телефоне в торговом центре, его. Но это не самое худшее. Самое худшее случилось в Анголе… «Рейнберд-Тауэрс»… землетрясение… пять человек… я, это сделал я, Спиди, я убил этих людей, когда прыгнул в этот мир, я убил их точно так же, как мой отец и Морган Слоут убили Джерри Бледсоу!

Вот и вырвалось – самое ужасное. Джека затошнило от комка вины, застрявшего в горле, грозящего задушить, и шторм слез обрушился на него, но на этот раз — от облегчения, а не от страха. Он только что признался. Он убийца.

– Хо-о-о-й-и-и! – воскликнул чернокожий старик. С неестественной радостью. Одной рукой он обнимал Джека, покачивал его. – Ты пытаешься нести очень тяжелую ношу, сынок. Точно, пытаешься. Может, часть надо бы сбросить.

– Я их убил, – прошептал Джек. – Тилке, Уайлда, Хагена, Дейви…

– Знаешь, если бы твой друг Спиди был здесь, – прервал его певец, – кем бы он ни был и где бы ни побывал в этом огромном старом мире, он бы сказал тебе, что ты не можешь нести этот мир на своих плечах, сынок. Это тебе не под силу. Никому не под силу. Попытайся нести на своих плечах мир, и сначала он сломает тебе спину, а потом сломает тебе душу.

– Я убил…

– Приставил пистолет к их головам и выстрелил, да?

– Нет… землетрясение… я прыгнул…

– Ничего об этом не знаю, – прервал его чернокожий старик. Джек оторвался от певца и с любопытством уставился на изрезанное морщинами лицо, но старик уже повернул голову к автомобильной стоянке. Если он и был слепцом, то мог отличить ровный, но более мощный рокот двигателя патрульного автомобиля от любого другого, потому что смотрел старик именно на этот автомобиль, который приближался к ним. – Знаю только одно: кажется, ты шире, чем следует, воспринимаешь идею «убийства». Наверное, если сейчас какой-нибудь парень упадет замертво от сердечного приступа рядом с нами, ты подумаешь, что убил его. «Ой, посмотрите, я убил этого парня просто потому, что сижу здесь, ох, ужас, ох, беда, ох, тоска-а-а, ох, то… ох, сё!» – Со словами «то-сё» слепец провел пальцем по струнам, от «соль» к «до» и обратно к «соль», и рассмеялся, довольный собой.

– Спиди…

– Никакого «спида» здесь нет, – повторил чернокожий, показав в озорной улыбке желтые зубы. – Однако некоторые люди слишком торопливо возлагают на себя вину за то, что начали другие. Может, ты в бегах, парень, и, может, за тобой гонятся. – Вновь «соль».

– Но может, так нервничаешь ты зря.

«До», изящный короткий проигрыш, заставивший Джека улыбнуться сквозь слезы.

– Может, кто-то хочет достать тебя.

Опять «соль», а потом слепец отложил гитару (тем временем в патрульном автомобиле копы бросали монетку, чтобы определить, кому прикасаться к старине Снежку, если тот не захочет добровольно залезать на заднее сиденье).

– Может, беда, а может, тоска-а-а, и, может, то, а может, и сё. – И он снова рассмеялся, словно никогда не слышал ничего более смешного, чем страхи Джека.

– Но я не знаю, что произойдет, если я…

– Никто не знает, что произойдет, когда они что-то делают, верно? – прервал его чернокожий старик, который мог быть, а мог и не быть Спиди Паркером. – Нет. Они не знают. Если думаешь об этом, то сидишь дома весь день, боясь выйти за дверь! Я не знаю твоих проблем, парень. Не хочу их знать. Может, ты псих, со всеми этими разговорами о землетрясениях. Но раз уж ты помог мне собрать монеты и не украл ни одной – я сосчитал все плюх-плюхи, поэтому знаю, – я дам тебе совет. Иногда ты ничего не можешь изменить. Некоторые люди погибают, потому что кто-то делает что-то… но если кто-то чего-то не делает, погибает гораздо больше людей. Ты понимаешь, к чему я клоню, сынок?

Пыльные солнцезащитные очки смотрели на Джека.

Он ощутил безмерное, пробирающее до глубины души облегчение. Он понимал, будьте уверены. Слепой старик говорил о трудном выборе. Он намекал, что, возможно, есть разница между трудным выбором и преступным поведением. И возможно, здесь преступников не было.

Преступником мог быть тот человек, что пятью минутами раньше предложил ему валить домой.

– Очень может быть, – продолжил слепец, взяв на гитаре мрачное «ре-минор», – что все служит промыслу Божьему, как моя мама говорила мне, а твоя – тебе, если она христианка. Может, мы думаем, что делаем одно, но на самом деле делаем другое. В «Доброй книге» все это написано, и даже зло служит Господу. Что ты на это скажешь, парень?

– Не знаю, – честно ответил Джек. Он совсем запутался. Стоило ему закрыть глаза, как он видел перед собой телефон-автомат, срывающийся со стены, повисший на проводах, словно жуткая марионетка.

– Что ж, пахнет так, будто тебе приходится заставлять себя пить.

– Что? – в изумлении переспросил Джек. Я подумал, что Спиди выглядит как Миссисипи Джон Хёрт, и этот парень начал играть блюз Джона Хёрта, вспомнил он. – А теперь он говорит о волшебном соке. Говорит не впрямую, но, клянусь, говорит именно о нем… иначе быть не может!

– Ты читаешь мысли, – прошептал Джек. – Правда? Ты научился этому в Долинах, Спиди?

– Ничего не знаю о чтении мыслей, – ответил слепец, – но в этом ноябре исполнится сорок два года, как отключились мои лампы, и за сорок два года нос и уши взяли на себя часть их работы. Я чую запах дешевого вина, сынок. Ты им пропах. Словно мыл им волосы.

Джек ощутил странное, но привычное чувство вины – как и всегда, если его обвиняли в том, к чему он отношения не имел… практически не имел. Прыгнув в этот мир, он едва прикасался к опустевшей бутылке. Но даже прикосновение наполняло его благоговейным ужасом – бутылку он теперь воспринимал так же, как средневековый крестьянин мог воспринять щепку Истинного креста или костяшку святого. Магия, безусловно. Мощная магия. Иной раз убивающая людей.

– Я его не пил, честно, – наконец выдавил из себя Джек. – То, что было вначале, почти закончилось. Оно… я… мне оно даже не нравится! – Его желудок нервно дернулся. От одной мысли о волшебном соке его замутило. – Но мне нужно его достать. На всякий случай.

– Достать крови Христовой? В твоем-то возрасте? – Слепец рассмеялся и пренебрежительно махнул рукой. – Черт, тебе это не нужно. Чтобы путешествовать, никаким мальчикам эта отрава не нужна.

– Но…

– Слушай. Я спою тебе песенку, чтобы подбодрить тебя. Похоже, тебе это не помешает.

Он запел, и его голос разительно изменился, стал глубоким, мощным, берущим за душу, а негритянский выговор куда-то исчез. Джек даже подумал, что это тренированный голос оперного певца, который развлекается, исполняя популярную песенку. От этого красивого, сильного голоса по рукам и спине побежали мурашки. На тротуаре, протянувшемся вдоль тусклой охряной стены торгового центра, поворачивались головы.

– Красная малиновка прилетит, радостную песенку запоет, все наши тревоги унесет…

Джек почувствовал, что знает эту песню, что слышал раньше ее или что-то очень похожее, и пока слепой пел, улыбаясь озорной желтозубой улыбкой, мальчик понял, откуда у него это чувство. Он знал, почему поворачиваются головы, словно на автомобильную стоянку у торгового центра прискакал единорог. В голосе этого человека слышалась удивительная и прекрасная чистота другого мира. Такой голос мог звучать только там, где воздух настолько чистый, что можно учуять редиску, которую кто-то вытаскивает из земли в полумиле от тебя. Конечно, эту песенку сочинили здесь… но голос принадлежал Долинам.

– Поднимайся… поднимайся, наша соня… из кровати… из кровати вылезай… чтобы жить-поживать и друзей наживать, чтоб смеяться и…

Гитара и голос оборвались резко и одновременно. Джек, который пристально вглядывался в лицо слепого музыканта (подсознательно пытаясь пробить взглядом темные очки и понять, прячутся ли за ними глаза Спиди Паркера), оглянулся и увидел двух копов, стоявших рядом с чернокожим стариком.

– Знаешь, я ничего не слышу, – игриво заметил слепец, – но вроде бы чувствую что-то синее.

– Черт тебя побери, Снежок, ты знаешь, что тебе запрещено работать у торгового центра! – воскликнул один из копов. – Что сказал тебе в последний раз судья Холлас? Деловой район между Центральной и Мьюрал-стрит. Больше нигде. Черт побери, парень, или ты совсем слабоумный? Или твой крантик отвалился от того, чем наградила тебя твоя женщина, прежде чем слинять? Господи, я просто… – Его напарник положил руку ему на плечо и кивнул в сторону Джека, который обратился в слух.

– Иди к своей матери и скажи, что ты ей нужен, – бросил первый коп.

Джек двинулся по тротуару. Он не мог остаться. Даже если бы сумел как-то помочь, не мог остаться. Ему еще повезло, что копов интересовал только мужчина, которого они назвали Снежком. Если бы они еще раз глянули на него, то – Джек в этом не сомневался – спросили бы, кто он и откуда. Новые кеды не скрывали, какая грязная и поношенная у него одежда. Копам не требовалось много времени, чтобы отличить бродягу от обычных детей, а Джек, конечно же, был бродягой.

Он легко представил себе, как зейнсвиллские копы, отличные парни в синем, которые каждый день слушали консерватора Пола Харви и голосовали за президента Рейгана, сажают его в зейнсвиллскую тюрьму с тем, чтобы выяснить, каким образом он оказался в их славном городе.

Нет, он не хотел, чтобы зейнсвиллские копы присматривались к нему.

Ровно урчащий мотор приближался.

Джек поддернул рюкзак выше и уставился на свои новые кеды. Краем глаза увидел, как патрульный автомобиль медленно проезжает мимо.

Слепой старик сидел на заднем сиденье, в окне виднелся гриф его гитары.

Когда патрульный автомобиль повернул на одну из выездных полос, слепец резко повернул голову и посмотрел в окно, прямо на Джека…

И хотя Джек не мог заглянуть за пыльные очки, он совершенно точно знал, что Лестер Паркер по прозвищу Спиди подмигнул ему.

 

2.

 

Джеку удалось не развивать эту мысль, пока он не добрался до выезда на автостраду. Он стоял, глядя на указатели. Только они оставались четкими и ясными в мире

(мирах?)

где все остальное превратилось в сводящий с ума серый водоворот. Он чувствовал, как черная депрессия кружит вокруг, просачивается внутрь, пытаясь уничтожить его решимость. Он понимал, что тоска по дому – часть этой депрессии, но в сравнении с тем, что происходило с ним сейчас, прежняя тоска казалась детским капризом, сущим пустяком. Он плыл без руля и ветрил, полностью потеряв опору под ногами.

Стоя рядом с указателями, наблюдая за автомобилями, проносящимися по трассе, Джек осознал, что чертовски близок к самоубийству. Какое-то время его поддерживала мысль о том, что он скоро увидится с Ричардом Слоутом (и хотя Джек не признавался в этом даже себе, он рассчитывал, что Ричард может составить ему компанию в путешествии на запад – в конце концов, это будет не первый раз, когда Сойер и Слоут вместе отправятся в необычные странствия, верно?), но тяжелая работа на ферме Паламаунтина и загадочные события в «Торговом центре Бакай» лишили привлекательности и эту долгожданную встречу.

Иди домой, Джеки, ты проиграл, прошептал голос. Если продолжишь путь, закончится тем, что тебя забьют до смерти… и в следующий раз, возможно, умрут пятьдесят человек. Или пятьсот.

Автострада 70 ВОСТОК.

Автострада 70 ЗАПАД.

Он рывком вытащил из кармана монету, которая в этом мире стала серебряным долларом. Пусть решают боги, раз и навсегда. Он слишком измотан, чтобы принимать решение самому. Спина болела в том месте, куда его ударил «Мистер Америка». Решка – он поднимается по въезду на восточные полосы и возвращается домой. Орел – продолжает путь… и больше не оглядывается.

Стоя в мягкой пыли обочины, он подбросил монету в холодный октябрьский воздух. Она взлетела к самому небу, вращаясь и вращаясь, поблескивая в солнечных лучах. Джек вскинул голову, следя за ней взглядом.

 

Семья, проезжавшая мимо в старом универсале, на несколько мгновений перестала препираться, чтобы посмотреть на него. В голове сидевшего за рулем мужчины, лысеющего бухгалтера, который иногда просыпался ночью, вроде бы ощущая стреляющие боли в груди и левой руке, внезапно возникли абсурдные мысли: «Приключение. Опасность. Поход ради благородной цели. Грезы страха и славы». Он покачал головой, словно отгоняя их, и в зеркало заднего вида посмотрел на подростка, который наклонился, разглядывая что-то на земле. Господи, подумал лысеющий бухгалтер. Выброси это из головы, Ларри, мысли у тебя что гребаная детская приключенческая книжка.

Он нажал педаль газа, быстро разогнав универсал до семидесяти миль в час, забыв о подростке в грязных джинсах на обочине дороги. Теперь его занимали другие мысли: если он успеет добраться до дома к трем часам, то сможет посмотреть матч за звание чемпиона мира в среднем весе по спортивному каналу «И-эс-пи-эн».

 

Монета упала. Джек наклонился над ней. Решка… но не только.

На монете Джек увидел вовсе не леди Свободу, а профиль Лауры Делессиан, королевы Долин. Но, Господи, как лицо на монете отличалось от бледного спящего лица (что лишь на краткие мгновения открылось его глазам в павильоне), окруженного озабоченными медицинскими сестрами в широких белых одеяниях! Это было лицо настороженное и понимающее, напряженное и прекрасное. Речь не шла о классической красоте – недостаточно четкая линия челюсти, чуть пухловатая скула. Красота чувствовалась в королевской посадке головы, а также отсутствии сомнений в том, что эта женщина не только умна, но и добра.

И при этом такое сходство с его матерью!

Слезы затуманили глаза Джека, и он крепко сжал веки. На сегодня он уже наплакался. Он получил ответ, который оплакиванию не подлежал.

Когда вновь открыл глаза, Лаура Делессиан исчезла: с монеты на него смотрела леди Свобода.

Джек наклонился ниже, поднял лежащую в пыли монету, сунул в карман и пошел к выезду на западные полосы автострады 70.

 

3.

 

Днем позже белесое небо пахло приближающимся ледяным дождем. Отсюда до границы между штатами Огайо и Индиана оставалось совсем ничего.

Под «отсюда» подразумевалась лесополоса за площадкой для отдыха на автостраде 70 рядом с Льюисбургом. Джек прятался среди деревьев – надеялся, что успешно – и терпеливо ждал, пока крупный лысый мужчина с громким наглым голосом вновь сядет в «шеви-нову» и уедет. Он надеялся, что произойдет это скоро, прежде чем начнется дождь. Он и так замерз, не хватало еще и промокнуть. С утра нос у него заложило, а голос сел. Он понимал, что уже простудился.

Крупного лысого мужчину с громким наглым голосом звали Эмори У. Лайт. Он подобрал Джека около одиннадцати часов, к северу от Дейтона, и у мальчика буквально сразу засосало под ложечкой. Ему уже доводилось ехать с эмори у. лайтами. В Вермонте Лайт назвался Томом Фергюсоном и сказал, что он продавец обувного магазина. В Пенсильвании Лайт представился Бобом Даррентом («Совсем как тот парень, что пел «Плюх-плюх», ха-ха-ха»), который был директором окружной средней школы. В этот раз Лайт оказался президентом Первого торгового банка Парадиз-Фоллс из Парадиз-Фоллс, штат Огайо. Фергюсон был худым и черноволосым, Даррент – пузатым и розовым, как только что выкупанный младенец, а этот Эмори У. Лайт – крупным и совоподобным, а его глаза за очками без оправы напоминали сваренные вкрутую яйца.

Джек выяснил, что все эти отличия лишь внешние. Они слушали Историю, затаив дыхание, с неподдельным интересом. Они спрашивали, есть ли у него подружка в родном городе. Рано или поздно он обнаруживал руку (большую наглую руку) на своем бедре, а когда после этого смотрел на Фергюсона/Даррента/Лайта, видел в глазах полубезумную надежду (смешанную с полубезумной виной) и капельки пота над верхней губой (у Даррента пот блестел сквозь черные усы, словно крошечные белые глазки, выглядывающие сквозь кусты).

Фергюсон спросил, хочет ли он заработать десять долларов.

Даррент поднял ставку до двадцати.

Лайт громким наглым голосом, который при этом дрожал и надламывался, поинтересовался, найдет ли Джек применение пятидесяти долларам. По его словам, он всегда носил полтинник в каблуке левой туфли и с радостью отдал бы его мастеру Льюису Фаррену. Они могли бы заехать в одно местечко неподалеку от Рэндолфа. В пустой амбар.

Джек не искал связи между все возрастающими денежными предложениями от Лайта в различных его воплощениях и теми изменениями, которые могли происходить с ним под влиянием приключений, – он по натуре не любил копаться в себе и не интересовался самоанализом.

Он быстро понял, как надо вести себя с эмори у. лайтами. Первый опыт общения с Лайтом, когда Лайт назвался Томом Фергюсоном, научил его, что осторожность – едва ли не самая важная составляющая доблести. Когда Фергюсон положил руку на бедро Джека, Джек ответил автоматически, исходя из действовавших на тот день калифорнийских стандартов приличия, где геи – неотъемлемая часть пейзажа: «Извините, мистер. Я натурал».

Его, конечно, лапали и раньше, главным образом в кинотеатрах, но однажды он столкнулся с продавцом магазина мужской одежды в Северном Голливуде, который радостно предложил отсосать ему в примерочной (а когда Джек отказался, продавец сказал: «Ладно, тогда примерь этот синий блейзер»).

В Лос-Анджелесе симпатичному двенадцатилетнему парню приходится мириться с такими приставаниями, точно так же как симпатичной девушке приходится мириться с тем, что иногда ее лапают в метро. И со временем ты начинаешь относиться к этому философски, чтобы такой инцидент не испортил тебе весь день. Намеренные приставания, как в случае с Фергюсоном, представляли собой куда меньшую проблему, чем внезапное нападение из засады. На них он мог просто ответить отказом.

Во всяком случае, в Калифорнии. Геи с востока, особенно из глубинки, отказ воспринимали иначе.

Фергюсон остановил машину в скрежете тормозов, его «понтиак» оставил за собой сорокафутовый черный след жженой резины и поднял пыльную тучу с обочины.

– Кого ты назвал голубым? – взревел он. – Кого ты называешь пидором? Я не пидор! Господи! Подвозишь гребаного мальчишку, и он называет тебя гребаным пидором!

Джек ошеломленно смотрел на него. Резкая и неожиданная остановка привела к тому, что он сильно приложился головой к приборному щитку. Фергюсон, мгновением раньше смотревший на него млеющими карими глазами, теперь, казалось, был готов убить Джека.

– Выметайся! – орал Фергюсон. – Это ты пидор, не я. Ты пидор. Убирайся, маленький пидор! Выметайся! У меня жена! У меня дети! Я, возможно, наплодил ублюдков по всей Новой Англии! Ты пидор, не я. ТАК ЧТО ВЫМЕТАЙСЯ ИЗ МОЕЙ МАШИНЫ!

Охваченный ужасом, какого не испытывал после встречи с Осмондом, Джек так и сделал. Фергюсон рванул автомобиль с места, обсыпав мальчика гравием, продолжая кричать. Джек, пошатываясь, отошел к каменной стенке, сел и начал смеяться. Постепенно смех перешел в истерический хохот, и в тот самый момент он решил, что должен разработать СТРАТЕГИЮ, по крайней мере пока не выберется из глубинки. «Любая серьезная проблема требует СТРАТЕГИИ», – однажды сказал отец. Тогда Морган горячо с ним согласился, но Джек решил, что это обстоятельство не должно мешать ему идти тем же путем.

Его СТРАТЕГИЯ неплохо сработала с Бобом Даррентом, и у него не было оснований сомневаться, что она сработает и с Эмори Лайтом… но за это время он успел простудиться, и у него полило из носа. Он хотел, чтобы Лайт побыстрее уехал. Стоя среди деревьев, Джек видел его на площадке для отдыха: он расхаживал взад-вперед, засунув руки в карманы, и большая лысая голова поблескивала под белесым небом. По автостраде проехал трейлер, заполнив воздух вонью сгоревшего дизельного топлива. В лесополосе хватало мусора, как всегда бывает рядом с любой придорожной площадкой для отдыха. Пустые пакеты от «Дорито». Раздавленные коробочки от «биг-мака». Смятые банки от пепси и «Будвайзера», внутри которых дребезжали колечки-открывашки. Разбитые бутылки от крепленого вина «Уайлд Айриш Роуз» и джина «Файв О'Клок». Разорванные нейлоновые трусики с заплесневелой прокладкой. Презерватив, надетый на сломанную ветку, заполненный понятно чем, да-да. На стенах мужского туалета Джек увидел множество надписей, и практически все предназначались для таких, как Эмори У. Лайт: «Я ЛЮБЛЮ САСАТЬ БОЛЬШУЮ ТОЛСТУЮ ДУБИНУ», «БУДЬ СДЕСЬ В 4 И УВИДИШЬ ЧТО ЛУЧШЕ ТЕБЕ НИКТО НЕ ОТСАСЫВАЛ», «ВСТАВЬ МНЕ В ЖОПУ». Нашелся среди авторов и поэт с большими амбициями: «В ЖОПУ СРАЗУ ПОСЫЛАЙ / НА МОЕ ЛИЦО КОНЧАЙ».

Я тоскую по Долинам, подумал Джек и совершенно не удивился этому открытию. Он стоял за двумя кирпичными сортирами рядом с автострадой 70, где-то в западном Огайо, дрожа в поношенном свитере, который купил в секонд-хэнде за полтора доллара, и ждал, когда крупный лысый мужчина вернется к своей «лошади» и уедет.

СТРАТЕГИЯ Джека сложностью не отличалась: не настраивай против себя мужчину с большими наглыми руками и громким наглым голосом.

Джек вздохнул с облегчением. Наконец сработало. Большое наглое лицо Эмори У. Лайта выражало злость, смешанную с раздражением. Он вернулся к своему автомобилю, сел в него, сдал назад так быстро, что едва не врезался в только что свернувший на площадку пикап (последовал возмущенный рев клаксона, и пассажир пикапа показал Эмори У. Лайту палец), и уехал.

Теперь Джеку оставалось только подняться по съезду на автостраду и поднять руку с оттопыренным пальцем… и надеяться, что поймает попутку до того, как начнется дождь.

Джек еще раз огляделся. Отвратительно, мерзко. Эти слова естественным образом приходили в голову при взгляде на замусоренное запустение на задворках площадки для отдыха. Джек подумал, что здесь витает дух смерти – не на этой площадке и не на автостраде, но над всей страной, по которой он путешествовал. Подумал, что иногда даже видит его, страшную тень чего-то жаркого и темно-коричневого, похожего на облако, вырывающееся из выхлопной трубы быстро мчащегося трейлера.

Тоска по Долинам вернулась – желание перенестись туда и увидеть темно-синее небо, чуть закругляющийся горизонт.

Но возвращение приведет к повторению истории с Джерри Бледсоу.

Ничего об этом не знаю… Знаю только одно: ты шире, чем следует, воспринимаешь идею «убийства».

Направляясь к площадке для отдыха – теперь ему действительно захотелось отлить, – Джек трижды чихнул. Проглотил слюну и поморщился: в горле саднило. Заболеваю, да. Хорошенькое дело. Еще не в Индиане, похолодало до пятидесяти градусов, вот-вот пойдет дождь, надо поймать попутку, а теперь я…

Мысль оборвалась. Он смотрел на стоянку с отвисшей челюстью. В этот ужасный момент даже подумал, что сейчас надует в штаны, потому что все, что находилось ниже грудины, скрутило и сжало.

В одном из примерно двадцати косых парковочных мест стоял покрытый дорожной пылью «БМВ» дяди Моргана. Ошибки быть не могло, какая уж тут ошибка! Калифорнийские заказные номера «МЛС», то есть Морган Лютер Слоут. Вид у автомобиля был такой, будто ехали на нем быстро и долго.

Но если он прилетел в Нью-Хэмпшир, как здесь мог оказаться его автомобиль? – простонал разум Джека. Это совпадение, Джек, всего лишь…

Потом он увидел мужчину, стоявшего спиной к нему у телефона-автомата, и понял, что никакого совпадения нет. Мужчину в объемной армейской куртке с капюшоном, с меховой подкладкой, рассчитанной на гораздо более низкую, чем пятьдесят градусов, температуру. И пусть Джек видел только спину, он знал, кому принадлежат эти широкие плечи и дородное, жирное тело.

Мужчина у телефона начал оборачиваться, зажав трубку между ухом и плечом.

Джек метнулся за кирпичную стену мужского туалета.

Он меня заметил?

Нет, ответил он сам себе. Нет, не думаю. Но…

Но капитан Фаррен говорил, что Морган – другой Морган – учует его, как кошка – крысу, и тот учуял. Прячась в опасном черном лесу, Джек видел, как изменилось отвратительное бледное лицо в окошке дилижанса.

И этот Морган мог учуять его, если дать ему время.

Шаги приближались к углу, за которым он стоял.

С онемевшим и перекосившимся от страха лицом Джек сдернул с плеч рюкзак и уронил его, зная, что опоздал, промедлил, что Морган сейчас покажется из-за угла и схватит его за шею, улыбаясь. Привет, Джеки! Все, кто спрятался, могут выходить! Игра закончена, верно, маленький говнюк?

Высокий мужчина в клетчатом твидовом пиджаке прошел мимо угла мужского туалета, мельком глянув на Джека, и направился к фонтанчику с водой.

Возвращается. Он возвращается. Никакого чувства вины, во всяком случае, сейчас, один только страх загнанного в угол зверька, странным образом смешанный с облегчением и радостью. Джек расстегнул рюкзак. Вот и бутылка Спиди, волшебного сока осталось чуть меньше дюйма,

(чтобы путешествовать никаким мальчикам эта отрава не нужна но мне нужна Спиди мне нужна)

на самом донышке. Не важно. Он возвращается. Сердце гулко забилось при этой мысли. Широченная субботняя улыбка растянула губы, отметая и серость дня, и страх в сердце. Возвращаюсь, чувак!

Вновь приближающиеся шаги, и на этот раз дяди Моргана, в этом нет никаких сомнений, тяжелые и при этом семенящие. Однако страх ушел. Дядя Морган что-то учуял, но, обогнув угол, он увидит лишь пакеты из-под «Дорито» и смятые пивные банки.

Джек глубоко вдохнул – наполнил легкие вонью выхлопных газов и холодным осенним воздухом. Поднес к губам вскинутую бутылку. Глотнул, ополовинив остаток жидкости. И даже с закрытыми глазами сощурился, потому что…

Отправить