ГЛАВА 14

Бадди Паркинс

 

 

1.

 

Джека вырвало розовой слюной, его лицо находилось в считанных дюймах от травы на длинном склоне, спускавшемся к четырехполосному шоссе. Он тряхнул головой, стоя на коленях, выгнув спину к тяжелому серому небу. Мир – этот мир – вонял. Джек подался назад от струек рвоты, налипших на травинки, но вонь не уменьшилась. Пары бензина и бесчисленное множество других отрав наполняли воздух, и в нем явственно ощущались изможденность и усталость – даже шумы, долетавшие с автострады, добивали этот и без того умирающий воздух. Обратная сторона дорожного указателя высилась над головой, как громадный телевизионный экран. Пошатываясь, Джек поднялся. Далеко внизу, на другой стороне автотрассы, блестело бескрайнее зеркало воды, чуть менее серое, чем небо. На поверхности то возникало, то исчезало неприятное свечение. От воды поднимался запах железной стружки и усталого дыхания. Озеро Онтарио и жалкий городишко дальше по трассе – Олкот или Кендолл. Джек сбился с пути – потерял сотню, а то и больше миль и четыре с половиной дня. Он вышел из-под щита, надеясь, что только четыре с половиной. Подняв голову, посмотрел на черные буквы. Вытер рот. «АНГОЛА». Ангола? Где это? Всмотрелся в закопченный маленький город сквозь уже почти пригодный для дыхания воздух.

 

И «Рэнд Макнэлли», бесценный компаньон, сообщил, что акры водяной глади – озеро Эри, и он не потерял драгоценные дни, а, наоборот, выиграл время.

Но прежде чем Джек мог решить, а не лучше ли вернуться в Долины, когда там станет безопасно – то есть как только дилижанс Моргана промчится мимо, – прежде чем сделать это, прежде чем даже подумать об этом, он собирался заглянуть в этот закопченный маленький город, Анголу, и посмотреть, не вызвал ли он, Джек Сойер, Джеки, какое-нибудь из тех изменений, папочка. Джек двинулся вниз по склону, двенадцатилетний подросток в джинсах и клетчатой рубашке, высокий для своего возраста, уже начавший превращаться в бродягу, и на его лице отражалась явная тревога.

Миновав половину склона, он осознал, что вновь думает на английском.

 

2.

 

Много дней спустя и намного западнее мужчина (его звали Бадди Паркинс, и он только что выехал из Кембриджа, штат Огайо, по автостраде 40), решивший подвезти высокого подростка, назвавшегося Льюисом Фарреном, обратит внимание на его встревоженный вид и подумает, что у Льюиса, совсем мальчишки, тревога эта словно навсегда впечаталась в лицо. Расслабься, сынок, ради твоего же блага, хотелось сказать Бадди, но у мальчишки, если верить его истории, бед хватало на десятерых. Мать больна, отец умер, едет к тетке-учительнице в Бакай-Лейк… да, Льюис Фаррен не мог пожаловаться на недостаток поводов для тревоги. И выглядел он так, словно с прошлого Рождества не держал в руках больше пяти долларов. Однако… Бадди почувствовал, что в какой-то момент паренек начал навешивать ему на уши лапшу.

Во-первых, пахло от него фермой, а не городом. Бадди Паркинс и три его брата обрабатывали триста акров земли неподалеку от Аманды, примерно в тридцати милях к юго-востоку от Колумбуса, и Бадди знал, что в этом ошибиться не может. Этот паренек пах Кембриджем, а Кембридж – сельская глубинка. Бадди вырос с запахом пахотной земли и амбара, навоза и кукурузы с горохом, и нестираная одежда паренька, который сейчас сидел рядом, вобрала в себя все эти запахи.

Да и сама одежда! Миссис Фаррен, наверное, очень тяжело болела, думал Бадди, если отправила своего сына к тетушке в таких мятых джинсах, и столь грязных, что складки, казалось, закаменели. А обувь! Кроссовки Льюиса Фаррена грозили развалиться у него на ногах. Шнурки из связанных узлами обрывков, ткань порвалась или расползлась в нескольких местах.

– Значит, они забрали отцовский автомобиль, Льюис? – спросил Бадди.

– Как я и говорил, именно так. Паршивые трусы пришли ночью и просто выкрали его из гаража. Не думаю, что им такое позволено. Нельзя отнимать автомобиль у людей, которые работают в поте лица и готовы при первой возможности вновь платить взносы. Так ведь? Вы согласны?

Честное загорелое лицо подростка повернулось к нему, словно это был самый серьезный вопрос в мире после помилования Никсона или, возможно, высадки в заливе Свиней, и Бадди, пожалуй, с этим соглашался – он склонялся к тому, чтобы согласиться с любым правильным мнением, высказанным этим мальчуганом, благоухавшим запахом работы на ферме.

– Я полагаю, если задуматься, у любой медали две стороны, – ответил Бадди Паркинс без особой радости в голосе.

Подросток моргнул, вновь повернулся лицом к ветровому стеклу. Опять Бадди почувствовал его тревогу – облако озабоченности, казалось, окутывало мальчугана – и даже пожалел, что не высказал вслух своего согласия с последним утверждением Льюиса Фаррена, которого тот, похоже, ждал.

– Как я понимаю, твоя тетя – учительница начальной школы в Бакай-Лейк, – нарушил паузу Бадди, надеясь хоть немного подбодрить паренька. Стремись в будущее – не в прошлое.

– Да, сэр, вы правы. Она учительница в начальной школе. Элен Воэн. – Выражение его лица не изменилось.

Но Бадди снова это услышал: он не считал себя Генри Хиггинсом, профессором из того мюзикла, однако знал наверняка, что юный Льюис Фаррен выговором не похож на детей, выросших в Огайо. Все слова малец произносил не так, ставил ударения не на тех слогах. Нет, этот голос не принадлежал уроженцу Огайо. Тем более уроженцу сельской глубинки. Подросток говорил с акцентом.

Возможно ли, чтобы какой-нибудь мальчишка из Кембриджа, штат Огайо, научился так говорить? По какой-то безумной причине? Этого Бадди исключить не мог.

С другой стороны, газета, которую Льюис Фаррен прижимал к боку левым локтем, кажется, подтверждала самое сильное и худшее подозрение, что его ароматный попутчик в бегах и каждое слово подростка – ложь. Название газеты, «Ангола геральд», не вызывало особых ассоциаций. Бадди знал, что есть Ангола в Африке, куда многие англичане подались наемниками, и Ангола в штате Нью-Йорк, на берегу озера Эри. Не так давно он видел в новостях репортажи из этого городка, но не мог вспомнить о чем.

– Я хочу задать тебе вопрос, Льюис. – Бадди откашлялся.

– Да?

– Как вышло, что мальчик из милого маленького городка, расположенного на сороковой автостраде, везет с собой газету из Анголы, штат Нью-Йорк? Города, который чертовски далеко отсюда? Мне просто любопытно, сынок.

Мальчик посмотрел на газету под левым локтем и еще сильнее прижал ее к себе, словно боялся, что она может выскользнуть.

– Ах это. Я ее нашел.

– Понятно.

– Да, сэр. Она лежала на скамье автобусной станции в моем городе.

– Ты утром пошел на автобусную станцию?

– До того, как решил сэкономить деньги и добираться на попутках, мистер Паркинс. Если вы сможете высадить меня у съезда в Зейнсвилл, мне останется совсем немного. Возможно, окажусь у тети еще до обеда.

– Возможно, – согласился Бадди, и несколько миль они проехали в напряженном молчании. Наконец он не выдержал и заговорил, спокойно и глядя перед собой: – Сынок, ты убежал из дому?

Льюис Фаррен удивил его, улыбнувшись – не ухмыльнувшись и не изображая улыбку, а именно улыбнувшись. Он находил саму идею бегства из дома забавной. Она развеселила его. Подросток повернул голову через долю секунды после того, как Бадди посмотрел на него, и их взгляды встретились.

На секунду, на две, три… сколько ни длился этот момент, но Бадди увидел, что сидящий рядом с ним немытый подросток – красавец. Он никогда не думал, что способен воспользоваться этим словом по отношению к представителю мужского пола старше девяти месяцев, но под дорожной грязью Льюиса Фаррена скрывалась красота. Его чувство юмора на мгновение расправилось с обуревавшими мальчика тревогами, и на Бадди – пятидесяти двух лет от роду и отца троих сыновей-подростков – глянула чистейшей воды доброта, чуть замутненная множеством необычных переживаний. Этот Льюис Фаррен, которому, по его собственным словам, было двенадцать лет, заходил куда дальше и видел гораздо больше, чем Бадди Паркинс, и увиденное превратило его в красавца.

– Нет, я не убежал из дому, мистер Паркинс, – ответил он.

Потом моргнул, его взгляд погас, глаза потеряли яркость, перестали светиться, и подросток вновь привалился к спинке сиденья. Поднял ногу, уперся коленом в приборный щиток, глубже засунул газету под мышку.

– Да, пожалуй, не убежал. – Бадди Паркинс вновь перевел взгляд на дорогу. Он испытывал облегчение, хотя и не мог сказать почему. – Пожалуй, ты не беглец, Льюис. Ты кто-то еще.

Подросток не ответил.

– Работал на ферме, так?

Льюис в удивлении посмотрел на него.

– Да, работал. Три последних дня. Два доллара в час.

И твоя мама так сильно болеет, что не смогла постирать тебе одежду перед тем, как отправить к своей сестре, да? – подумал Бадди. Но сказал другое:

– Льюис, я бы хотел, чтобы ты подумал и согласился поехать ко мне домой. Я не говорю, что ты убежал из дому или что-то такое, но если ты живешь в Кембридже или неподалеку, я готов съесть весь этот старый автомобиль. Включая покрышки. У меня трое сыновей, и младший, Билли, только на три года старше тебя, так что в моем доме знают, как кормить парней. Ты сможешь оставаться у нас, сколько захочешь, в зависимости от того, на сколько вопросов согласишься ответить. Потому что я их задам, во всяком случае, после того, как мы вместе преломим хлеб. – Он провел ладонью по короткому седому ежику и искоса глянул на пассажира. Теперь Льюис Фаррен больше напоминал обычного подростка и меньше – писаного красавца. – Мы примем тебя с радостью, сынок.

Мальчик ответил с улыбкой:

– Премного вам благодарен, мистер Паркинс, но я не могу. Я должен повидаться с моей… э-э-э… тетей в…

– Бакай-Лейк, – закончил за него Бадди.

Подросток проглотил слюну и опять уставился перед собой.

– Я тебе помогу, если потребуется, – повторил Бадди.

Льюис похлопал его по предплечью, загорелому и крепкому.

– Вы мне очень помогли тем, что подвезли, честное слово.

Десятью минутами позже, проведенными большей частью в молчании, Бадди наблюдал, как одинокая фигурка паренька удаляется по съезду с автострады рядом с Зейнсвиллом. Эмми, конечно, отругала бы его, если бы он привез домой этого странного грязного мальчишку, но, разглядев Льюиса и поговорив с ним, достала бы лучшие стаканы и тарелки, подаренные ее матерью. Бадди Паркинс не верил, что в Бакай-Лейк живет женщина по имени Элен Воэн, и сомневался, что у этого загадочного Льюиса Фаррена есть мать: паренек больше всего походил на сироту, посланного по какому-то важному делу. Бадди смотрел вслед подростку, пока тот не скрылся за поворотом съезда, потом уставился на громадный желто-пурпурный рекламный щит торгового центра.

Уже собрался выскочить из автомобиля и броситься за Льюисом Фарреном, чтобы уговорить его поехать с ним… и тут вспомнил сюжет из шестичасового выпуска новостей, с клубами пыли и множеством людей. Какая-то катастрофа, слишком маленькая, чтобы появиться на экранах второй раз, произошла в Анголе. Одна из тех трагедий местного масштаба, которые мир хоронит под горами новой информации. Бадди помнил только балки, наваленные гигантскими соломинками на разбитые автомобили. Эти балки торчали из дымящейся дыры в земле… дыры, которая могла вести в ад. Бадди Паркинс еще раз взглянул на пустое место на дороге, где в последний раз видел подростка, потом включил первую передачу и тронул старую колымагу с места.

 

3.

 

Память у Бадди Паркинса оказалась более точной, чем он себе это представлял. Если бы он увидел первую страницу номера «Ангола геральд» месячной давности, который загадочный подросток так ревностно прижимал к себе, прочитал бы следующее:

 

ЖЕРТВАМИ АНОМАЛЬНОГО ЗЕМЛЕТРЯСЕНИЯ СТАЛИ ПЯТЬ ЧЕЛОВЕК

Джозеф Гаргэн, штатный репортер «Геральд»

 

Работы на строительстве «Рейнберд-Тауэрс», который стал бы самым высоким и роскошным кондоминиумом в Анголе, вчера, за шесть месяцев до завершения строительства, трагически прервал беспрецедентный подземный толчок, вызвавший разрушение каркаса здания и похоронивший под ним многих рабочих. Из-под руин недостроенного кондоминиума извлекли пять тел, еще двое пока не найдены, но предположительно мертвы. Все семеро, монтажники и сварщики, работали в «Спейсер констракшн» и во время инцидента находились на двух верхних этажах строящегося здания.

Вчерашний толчок стал первым землетрясением в Анголе за всю историю города. Армин ван Пелт, сотрудник кафедры геологии Нью-Йоркского университета, в телефонном разговоре назвал фатальное землетрясение «сейсмическим пузырем». Представители комиссии по безопасности штата продолжают обследование строительной площадки вместе со специалистами…

 

Погибших звали Роберт Хайдел, двадцати трех лет, Томас Тилке, тридцати четырех, Джером Уайлд, сорока восьми, Майкл Хаген, двадцати девяти, и Брюс Дейви, тридцати девяти. Пятидесятичетырехлетний Арнольд Шулькамп и сорокатрехлетний Теодор Расмуссен пропали без вести. Джеку больше не требовалось смотреть на первую страницу, чтобы повторить имена: он их выучил. Первое землетрясение в истории Анголы, штат Нью-Йорк, случилось в тот день, когда он прыгнул с Западной дороги и приземлился на административной границе города. В глубине души Джек Сойер хотел поехать вместе с большим добрым Бадди Паркинсом, пообедать за столом на кухне с его семьей, насладиться вареным мясом и яблочным пирогом, а потом забраться в кровать, предназначенную для гостей, и с головой накрыться домашним лоскутным одеялом. И на протяжении четырех или пяти дней вылезать из кровати только для того, чтобы подойти к столу. Мешало лишь одно: мысленным взором он видел сосновый кухонный стол с лежащим на нем куском старого сыра, а за ним – мышиную нору, выгрызенную в огромном плинтусе. И через дырки в джинсах всех троих сыновей Паркинса торчали длинные тонкие хвосты. Кто вызывает эти изменения, папочка? Хайдел, Тилке, Уайлд, Хаген, Дейви плюс Шулькамп и Расмуссен. Эти изменения а-ля Джерри. И Джек знал, кто их вызвал.

 

4.

 

Огромный желто-пурпурный рекламный щит «ТОРГОВЫЙ ЦЕНТР БАКАЙ», который высился над последним поворотом съезда, проплыл мимо его плеча, а потом появился с другой стороны, и он понял, что щит установлен на треноге из высоких желтых столбов на автомобильной стоянке у торгового центра. Сам центр напоминал футуристическое нагромождение выкрашенных охрой зданий, вроде бы без окон… секундой позже Джек понял, что на самом деле перед ним одно здание. Он сунул руку в карман и нащупал плотную трубку из двадцати трех долларов, все его состояние.

В прохладном солнечном свете второй половины осеннего дня Джек перебежал через улицу к автомобильной стоянке торгового центра.

Если бы не разговор с Бадди Паркинсом, он, скорее всего, остался бы на автостраде 40 и попытался проехать еще пятьдесят миль – Джек хотел в ближайшие два или три дня добраться до Иллинойса, где учился Ричард Слоут. Именно мысль о встрече с его другом Ричардом поддерживала Джека в дни изнурительной непрерывной работы на ферме Элберта Паламаунтина. Образ Ричарда Слоута, в очках, с серьезным лицом, сидящего в комнате общежития школы Тэйера в Спрингфилде, штат Иллинойс, насыщал не хуже, чем обильная еда, которую ставила на стол миссис Паламаунтин. Джек по-прежнему хотел увидеться с Ричардом, и как можно скорее, но приглашение Бадди Паркинса выбило его из колеи. Он не мог сесть в другую попутку и вновь рассказывать Историю (в любом случае, напомнил себе Джек, История, похоже, теряла правдоподобность). Торговый центр предоставлял прекрасную возможность поболтаться здесь час-другой, особенно если в нем имелся кинотеатр: в данный момент Джек посмотрел бы и самую тупую слезливую мелодраму.

Но перед тем как пойти в кино – при условии, что найдется кинотеатр, – он собирался закончить еще два дела, которые откладывал всю неделю. Джек заметил, как Бадди Паркинс смотрел на его разваливающиеся кроссовки «Найк». Они не просто разваливались – подошвы, прежде пружинистые и эластичные, загадочным образом стали твердыми, как асфальт. И если ему приходилось достаточно долго идти пешком – или целый день работать стоя, – ступни жгло как огнем.

Второе дело – звонок матери – отягощалось и чувством вины, и страхом, так что Джек просто не позволял себе о нем думать. Он не знал, сумеет ли удержаться от слез, услышав ее голос. А если этот голос будет совсем тихим, однозначно указывающим, насколько тяжело она больна? Сможет ли он продолжить путь на запад, если Лили начнет хрипло умолять его вернуться в Нью-Хэмпшир? Так что Джек не признавался себе, что, возможно, все-таки позвонит матери. Разум внезапно очень четко показал ему ряд телефонов-автоматов под стеклянными колпаками и убегающего от них Джека: как будто Элрой или другая тварь из Долин могла вылезти из трубки и костлявой рукой схватить его за горло.

А тут три девушки на год или два старше Джека выпорхнули с заднего сиденья «субару-брэт», небрежно свернувшего на парковочное место у главного входа в торговый центр. На секунду застыли, словно модели, в элегантно-неловких позах, выражающих радость и изумление. Потом вновь обратились в девушек, с безразличием глянули на Джека и опытной рукой начали приглаживать волосы. Длинноногие, в обтягивающих джинсах, уверенные в себе принцессы десятого класса. Смеясь, они прикрывали руками рот, как бы намекая, что сам смех смешон. Джек замедлил шаг до черепашьего. Одна из принцесс вновь посмотрела на него и что-то шепнула подруге. С каштановыми волосами.

Я теперь другой, подумал Джек. Я больше не похож на них. И от осознания этого почувствовал себя еще более одиноким.

Крепко сложенный блондин в синей безрукавке вылез с водительского сиденья и собрал девушек вокруг себя, прикинувшись, будто их не замечает. Наверняка старшеклассник и, скорее всего, футболист, он бросил взгляд на Джека, а потом оценивающе оглядел фасад торгового центра.

– Тимми? – позвала его девушка с каштановыми волосами.

– Да, да, – ответил юноша. – Просто хочу понять, от кого здесь несет говном.

Он посмотрел на девушек, на его губах играла самодовольная улыбка. Девушка с каштановыми волосами обернулась, пренебрежительно усмехаясь, а потом поспешила со своими подружками за блондином. Все трое следом за здоровенным и самоуверенным Тимми вошли в стеклянные двери торгового центра.

Джек подождал, пока Тимми и его свита – он видел их через стекло – уменьшатся до размера щенков в длинном коридоре, а уж потом ступил на пластину, открывавшую двери.

Его окутал холодный кондиционированный воздух.

 

Вода стекала с фонтана высотой в два этажа, установленного посреди большого бассейна, вокруг которого расположились скамьи. Открытые фасады магазинов на обоих уровнях выходили на фонтан. Успокаивающая музыка и необычный бронзовый свет лились с охряного потолка. Запах поп-корна, который ударил в ноздри Джека, едва за его спиной с шипением закрылись стеклянные двери, исходил от антикварной поп-корновой тележки, выкрашенной в ярко-красный цвет и установленной у магазина «Уолденбукс» слева от фонтана на первом уровне. Джек сразу понял, что кинотеатра в «Торговом центре Бакая» нет. Тимми и длинноногие принцессы поднимались по эскалатору в другом конце коридора, направляясь, как предположил Джек, в ресторан быстрого обслуживания, называющийся «Капитанский столик». Эскалатор прямо в него и приводил. Джек вновь сунул руку в карман джинсов и коснулся свернутых в плотную трубку купюр. Медиатор Спиди и монета капитана Фаррена лежали на дне кармана, среди пригоршни десятицентовиков и четвертаков.

На первом этаже внимание Джека привлек обувной магазин «Файва», зажатый между кондитерской «Мистер Чипс» и винным магазином, представлявшим «СНИЖЕННЫЕ ЦЕНЫ» на бурбон «Хайрам Уокер» и вино «Инглнук шабли». Джек направился к длинному столу с обувью для бега. Продавец, сидевший за кассовым аппаратом, наклонился вперед и пристально наблюдал за Джеком, подозревая, что тот может что-то стянуть. Джек не узнавал выставленные на столе бренды. Никаких «Найка» или «Пумы», только «Спидстер», «Буллсай», «Зум», и каждая пара со связанными шнурками. Кеды – не настоящие кроссовки, но Джек полагал, что сойдут и такие.

Он купил самую дешевую пару своего размера, какая только нашлась в магазине, из синей парусины, с красными полосами-зигзагами на боках. Без всякого бренда. Они практически не отличались от другой обуви, выставленной на столе. Стоя перед кассовым аппаратом, отсчитал шесть влажноватых долларов и сказал продавцу, что пакет ему не нужен.

Потом сел на одну из скамеек перед высоким фонтаном, скинул дышащие на ладан кроссовки, даже не удосужившись развязать шнурки. Когда надел новые кеды, ноги издали явственный вздох облегчения. Поднявшись со скамьи, Джек бросил старые кроссовки в высокую черную урну с белой надписью «НЕ БУДЬ НЕРЯХОЙ». Ниже, уже маленькими буквами, урна сообщала, что «Земля – наш единственный дом».

Джек двинулся по длинной аркаде первого этажа, оглядываясь в поисках телефона. У поп-корновой тележки расстался с пятьюдесятью центами и получил квартовый стакан, наполненный свежим, поблескивающим маслом поп-корном. Продававший поп-корн мужчина средних лет, с усами как у моржа, в котелке и нарукавниках, подсказал, что телефоны за углом, рядом с «Тридцать одним вкусом» на втором этаже, и махнул рукой в сторону ближайшего эскалатора.

Пригоршнями отправляя поп-корн в рот, Джек поднялся на второй этаж следом за женщиной лет двадцати и ее пожилой спутницей с такими широкими бедрами, что они почти перекрывали эскалатор. Обе дамы были в брючных костюмах.

Если бы Джек «выпрыгнул» из Долин в «Торговом центре Бакай» – или даже в миле-двух от него, – задрожали бы стены, рухнул бы потолок, сбрасывая кирпичи, балки, динамики и светильники на всех, кто – вот уж не повезло – оказался на первом этаже, и принцессы-десятиклассницы, и даже наглый Тимми, и большинство остальных попали бы в больницу с разбитыми головами, сломанными конечностями, раздавленными грудными клетками… За секунду до того как сойти с эскалатора, Джек увидел летящие вниз огромные куски бетона и металлические балки, услышал жуткий треск разваливающегося мезонина и крики… неслышные, но словно пропечатанные в воздухе.

Ангола. «Рейнберд-Тауэрс».

Джек почувствовал, как зачесались и покрылись потом ладони, вытер их о джинсы.

«ТРИДЦАТЬ ОДИН ВКУС» – сообщала сверкавшая холодным белым неоном вывеска «Баскин Роббинс» слева. Повернув к ней, Джек увидел на другой стороне прохода изогнутый коридор. Стены и пол сверкали коричневым кафелем. Обогнув изгиб коридора, Джек оказался рядом с тремя телефонами-автоматами, действительно накрытыми прозрачными пластмассовыми колпаками. Двери напротив вели в мужской и женский туалеты.

Джек нырнул под центральный колпак, набрал «0», потом междугородный код и номер «Альгамбры».

– Способ оплаты? – спросила телефонистка, и Джек ответил:

– Звонок за счет вызываемого абонента, миссис Сойер из номера четыре ноль семь и четыре ноль восемь. От Джека.

Теперь трубку взяла телефонистка коммутатора отеля, и у Джека защемило в груди. Она перевела звонок в номер. Раздался гудок, второй, третий.

Потом он услышал голос матери:

– Господи, малыш, как я рада! Для такой старушки роль брошенной матери весьма нелегка. Я скучаю по тебе, когда тебя нет рядом и ты не учишь меня, как надо вести себя с официантами.

– Ты слишком крутая для большинства официантов, вот и все, – ответил Джек и подумал, что вот-вот заплачет от облегчения.

– С тобой все в порядке, Джек? Скажи мне правду.

– Все хорошо, это точно. Да, у меня полный порядок. Я только хотел убедиться, что ты… ты понимаешь.

В трубке раздалось шипение, помехи напоминали шуршание песка, который ветер гнал по пляжу.

– Я в норме, – ответила Лили. – Все отлично. Во всяком случае, не хуже, если это тебя тревожит. Пожалуй, я хотела бы знать, где ты.

Джек замялся, и некоторое время в трубке слышались только треск и шипение помех.

– Я в Огайо. В скором времени собираюсь повидаться с Ричардом.

– Когда вернешься домой, Джеки?

– Не могу сказать, сам не знаю.

– Не можешь сказать. Клянусь, малыш, если бы твой отец не дал тебе такое глупое прозвище… если бы ты попросил меня об этом десятью минутами раньше или десятью позже…

Усилившийся вой помех заглушил ее голос, и Джек вспомнил, как она выглядела в кафе – осунувшаяся, слабая старуха. Когда помехи стихли, он спросил:

– У тебя есть проблемы с дядей Морганом? Он досаждает тебе?

– Твоего дядю Моргана я вышибла отсюда коленкой под зад.

– Он приезжал? Приезжал в отель? Он по-прежнему досаждает тебе?

– Я избавилась от Слоута через два дня после твоего ухода, малыш. Можешь из-за него не тревожиться.

– Он не сказал, куда поехал? – спросил Джек, и едва эти слова сорвались с его губ, трубка издала мучительный вопль, который, казалось, пронзил Джеку голову. Он поморщился и отодвинул трубку от уха. Статические помехи стали такими громкими, что разносились чуть ли не по всему коридору.

– МАМА! – прокричал Джек, вновь поднося трубку ближе к уху. Вой все нарастал, будто в телефонную линию встроили генератор помех.

Вдруг все стихло. Как отрезало. Джек прижал трубку к уху, но услышал только черное молчание мертвого воздуха.

– Эй. – Он подергал за рычаг. Молчание в трубке давило на барабанную перепонку.

И тут резко, словно от подергивания рычага, вернулся длинный гудок – свидетельство здравомыслия и порядка. Джек сунул руку в карман, чтобы достать еще одну монету.

Он неловко держал трубку левой рукой, а правой рылся в кармане, но замер, когда длинный гудок вновь сменился тишиной.

А потом с ним заговорил Морган Слоут, и голос его звучал так отчетливо, словно дядя Морган стоял у соседнего телефона-автомата.

– Вали домой, Джек. – Голос резал как скальпель. – Быстро вали домой, а не то нам придется привезти тебя.

– Подождите, – вырвалось у Джека, словно он пытался выиграть время. На самом деле его охватил дикий ужас, и он едва понимал, что говорит.

– Не могу дольше ждать, дружок. Ты теперь убийца. Ведь так? Ты убийца. Поэтому больше шансов тебе не положено. Быстро возвращайся в тот курортный городок в Нью-Хэмпшире. Прямо сейчас. А не то тебя привезут в мешке.

Джек услышал раздавшийся в трубке щелчок. Отбросил ее. Телефон-автомат затрясся, его вырвало из стены. На мгновение он повис на проводах… потом с грохотом рухнул на пол.

Дверь мужского туалета за спиной Джека открылась, раздался крик:

– СРАНЬ господня!

Джек повернулся, увидел худого коротко стриженного парня лет двадцати, уставившегося на телефоны-автоматы. В белом фартуке и галстуке-бабочке – продавца одного из магазинов.

– Я этого не делал, – сказал Джек. – Так получилось.

– Срань Господня, – повторил коротко стриженный продавец, на долю секунды уставился на Джека, дернулся, словно собрался бежать, провел рукой по волосам.

Джек попятился из коридора. И уже на эскалаторе наконец услышал крик продавца: «Мистер Олафсон! Телефон, мистер Олафсон!»

Джек побежал.

Снаружи его встретил яркий, на удивление влажный воздух. Ошарашенный, Джек брел по тротуару. В полумиле от него, на другом конце автостоянки, патрульный автомобиль сворачивал к торговому центру. Джек развернулся и пошел вдоль стены. Чуть впереди семья из шести человек пыталась протащить шезлонг через следующий вход в торговый центр. Джек сбавил шаг и наблюдал, как муж и жена наклоняют длинный шезлонг, чтобы он прошел в дверь. Их задерживали попытки детей усесться на шезлонг или помочь родителям. Наконец, словно солдаты со знаменитой фотографии, водружающие американский флаг над Иводзимой, семейство преодолело входную дверь. Патрульный автомобиль неспешно ехал по автостоянке.

Чуть дальше двери, через которую суматошная семья все-таки протащила шезлонг, сидел на деревянном ящике чернокожий старик, положив на колени гитару. Подойдя ближе, Джек увидел у его ног металлическую кружку. Лицо старика скрывали большие запыленные солнцезащитные очки и широкие поля грязной фетровой шляпы. Складчатые рукава джинсовой куртки напоминали слоновью шкуру.

Джек двинулся к краю тротуара, собираясь обогнуть музыканта по максимально широкой дуге, заметил висящий у него на груди кусок белого картона с надписью большими неровными буквами. Еще через пару шагов смог прочитать:

 

СЛЕПОЙ ОТ РОЖДЕНИЯ

СЫГРАЮ ЛЮБУЮ ПЕСНЮ

ДА БЛАГОСЛОВИТ ВАС БОГ

 

Он уже почти миновал старика с потрепанной гитарой на коленях, когда услышал, как тот произнес хрипловатым, звучным шепотом:

– Ей-бо.

Отправить