Глава 46
ГОСУДАРЕВА КАЗНЬ ПРИ ГОСУДАРЕВОЙ ЦЕРКВИ

Есть прекрасная икона — св. Николай хватает меч, уже занесенный над головой безвинно казнимых.

Есть 7-е правило Сардикийского собора:

«Оcий епископ рек: безвременные, весьма частые и несправедливые прошения наши сделали то, что мы не имеем толикия благодати и дерзновения, каковые имети долженствуем. Ибо многие из епископов не пристают приходити в воинский стан, а наипаче африканские, которые, как мы уведали от возлюбленного брата нашего и соепископа Грата, полезных советов не приемлют, но презирают так, что един человек приносит в воинский стан прошения множайшия и различные, не могущие быти на пользу церквам, пособствует и покровительствует, не бедным и простолюдинам, или вдовицам, как было бы должно и прилично, но мирских достоинств и должностей ищет для некоторых. Таковое невежество причиняет нам ущерб, не без соблазна некоего и зазора. Приличнейшим же почитаю, чтобы епископ помощь свою подавал тому, кто от кого либо стесняется, или естьли которая вдова обиду претерпевает, или сирый кто либо лишается принадлежащего ему, есть ли притом и по сим предметам прошение будет справедливое. Аще убо, возлюбленные братия, угодно сие всем: то утвердите, яко ни: един епископ не должен приходите в воинский стан кроме тех, которых благочестивейший — царь наш призовет своим писанием. Но поелику многократно случается что некоторые, за преступления свои, на заточение или на остров осужденные, или иному какому либо осуждению подверженные, прибегают к церкви, требуя милосердия: таковым не надлежит отказывати в помощи, но немедленно и без сомнения просити для них снисхождения. Аще и сие угодно, преподайте на сие согласие все. Ответствовали все: да будет постановлено и сие».

В толковании Зонара:

Некоторые из епископов, и особенно африканские, то есть живущие в Африке, безпрестанно приходили к императорам со своими просьбами и требованиями, может быть, не несправедливыми. Итак, исправляя это, собор сей говорит, что наши безвременные просьбы, то есть то, что мы приходим к царям не благовременно, а безпрестанно, и несправедливые прошения сделали то, что мы не имеем толикия благодати, то есть, что мы не пользуемся таким благорасположением, и не считаемся достойными почтения, и не можем иметь дерзновения, сколько должны. Ибо многие из епископов не престают приходити в воинский стан, а наипаче африканские (а о воинском стане упомянуто потому, что императоры по большей части занимались военным делом); — каковые епископы не приемлют полезных советов, но так пренебрегают соборными увещаниями, что один человек (то есть епископ) приносит в воинский стан прошения многие и различные, то есть разнообразные, которые не могут быть в пользу церквам, и бывает не так, как долг повелевает делать епископам и как прилично. Что же это значит? То, что они не пособствуют и не защищают, не покровительствуют и не помогают бедным и вдовам, или простолюдинам, но ищут (то есть приходят им на ум) мирских достоинств и таковых же должностей, и просят о сем. Таковое невежество, зло, лукавство, по словам правила, причиняет нам ущерб, то есть сокрушает наши силы, так что мы не можем иметь дерзновения, ибо люди соблазняются нами и осуждают нас. А я думаю, говорит, что епископу наиболее прилично помогать тому, кто терпит от кого-либо насилие, и вдовам, претерпевающим обиду, и сиротам, которых лишает кто-нибудь принадлежащего им; но и этим сиротам, и вдовам, и страдающим от насилия помогать тогда, когда они просят справедливого; ибо если ищут чего несправедливого, то и их епископы не должны защищать в несправедливых делах. Итак, если угодно это всем, говорит Осий, то присудите, то есть утвердите это мнение, что ни один епископ не должен приходить в воинский стан, то есть к царю, кроме призываемых царскими грамотами. А поскольку многие прибегают к церкви, требуя милосердия и быв осуждены за преступления на заточение, или в ссылку на остров, или подвергшись осуждению на другое наказание, таковым, говорит, епископы не должны не помогать, но без отлагательства, то есть немедленно и без сомнения просить для них снисхождения».

Толкование Аристена: «Прибегающим к церкви должно оказывать помощь. Настоящее правило предписывает епископу защищать сирот и вдов и беззащитных, если они терпят насилие, а равно и прибегающих к церкви по причине своих преступлений и просящих сострадания, и приходить из-за них к царю и просить защиты тем, которые терпят несправедливость, а осужденным за какое-либо преступление снисхождения. Но чтобы по таким причинам епископы оставляли свои церкви и удалялись в воинский стан, или в другое место, где находится царь, и беспокоили из-за таковых, этого правило не дозволяет, потому что этим, навлекается на епископов со стороны многих поношение и брань; а повелевает посылать к царю прошения чрез собственных их диаконов».

В XIX веке это правило пояснял автор греческого «Пидалиона» пояснял это правило из 19 века: «люди, заслуживающие милости, прибегают к Церкви оттого, что, например, за совершенные ими преступления подверглись изгнанию на какой-либо остров или в другие суровые места. Ради таких и подобных им осужденных епископы должны без замедления и приглашения приходить к императору, чтобы просить снисхождения к преступлениям таких лиц и, следовательно, освобождения их от наказания».

9 правило того же Сардикийского собора уточняет технкиу таких хадатайств: «Аще же кто из епископов имеет другов во дворе царева, и восхощет о чем либо подобающем просити: то да не возбранится ему, чрез своего диакона и просити и заповедать им, да подадут ему в его прошении благую помощь».

Модет показаться, что это и есть знаменитое «право печалование» за невинно обвиняемых. На деле правило говорит о традиции раздачи милостыни (финансовой помощи). В толковании митр. Никодима Милоша оно говорит «о благотворительности епископов». Того же собора 8 правило предписывает самим епископам с целью раздачи милостыни не ходить, но посылать диаконов. Интересно, что славянский перевод этого правила настолько искажает смысл его текста, что очень многие русские комментаторы видят в нем некую внесудебную защиту, а не административное и финансовое покровительство. В реальности правило говорит о том, что милостыня должна оказываться сироте и вдове, а не богатым людям и чиновникам, если только последние не окажутся в заключении. Тогда им уделяется милость. Естьтакже 75 правило Карфагенского собора: «Заблагоразсудили все, по причине притеснения убогих, которые непрестанно стужают церкви жалобами, просити от царей, да избираются для них, под смотрением епископов, защитники от насилия богатых».

Никодим Милош поясняет: «Видя, что некоторые богачи притесняют убогих и причиняют им всякое зло, а в то же время епископы не обладают достаточной силой, чтобы защищать их от насилия, карфагенские отцы постановляют в данном правиле ходатайствовать у императоров о назначении особых защитников-экдиков (έκδίκους, defensores), которые имели бы возможность вместе с епископами оберегать бедных от насилия богачей и тем избавить церковь от непрестанных выслушиваний жалоб, с которыми обращались к ней притесняемые богачами. То же ходатайство было возобновлено и в 97 правиле данного собора. Просьба отцев была удовлетворена императорами Феодосием II и Гонорием, постановившими, что при каждой епископской кафедре должен находиться особый экдик, совместно избираемый епископом, духовенством и видными гражданами».

Так в римском праве юридически было закреплено служение «экдиков» — юридических защитников, которые за счет Церкви предоставлялсь для: вдов и сирот, для гонимых властьимущими, для тех, кто молет потерять свободу, для пленников и рабов и простодля преступников, если они обратились к церкви с просьбой о смягчении наказания (jus intercessionis) или воспользовались правом убежища (jus asyli).

Статус экдиков регулировался 15 Новеллой Юстиниана. В процессе защиты экдик имел широкие полномочия, вплоть до права возбуждать новое рассмотрение дела в суде, самостоятельно вести следствие и вызывать свидетелей. По своему иерархическому положению экдики принадлежали к клиру, то есть были церковнослужителями или даже священнослужителями, и подчинялись архонту, который назначался на должность непосредственно патриархом. Патриарший «архонт прошений» (ὁ ἐπὶ τῶν δεήσεων), ведавший принятием и передачей жалоб, согласно списку патриарших чинов, принадлежащему Георгию Кодину (ΧΙV в.), занимает четырнадцатое место в составе всех архонтов патриаршего двора.

Итак, в праве и в опыте древней Церкви были не только случаи личных правозащитных инициатив, но и целая «правозащитная деятельность», своего рода бюро бесплатных адвокатских услуг для социально незащищенных. И эти адвокаты или были клириками, или приравнивались к ним в своем правовом статусе.

У канониста Феодора Вальсамона сохранилось сообщение о судебном разбирательстве по вопросу о том, может ли некий столичный диакон быть защитником на суде. Патриарх Лука Хрисоверг запретил ему выступать в этом качестве (RegPatr, № 1099), однако императорский суд отменил решение патриарха, признав роль защитника не «общественной должностью», а «свободным занятием», не запрещенным для клириков.

 

При этом надо иметь в виду, что в 4–5 веках имело место массовое уклонение светской знати от их «литургических», то есть общественных обязанностей. Города лишались автономии. Началось «бегство куриалов». Местная знать свои социальные обязательства переваливала на плечи епископов.

Понятно, что епископ не «беспокоил слух царя» ради обычной бедной вдовицы. Скорее всего он включался в защиту своих родственников, спонсоров и иных «социально близких». И имел при этом в виду не столько помощь конкретному человеку, сколько выгоду для «дела церковнаго».

Например, в 856 году патриарх Игнатий печаловался перед императором Михаилом III в пользу его матери Феодоры и четырех сестер. Дело в том, что император Михаил, тяготясь опекой своей матери и сестер, принимавших участие в управлении византийской империей, захотел, по внушению Варды, удалить их от власти и даже насильственно постричь в монашество. Понятно, что через благочестивых женщин Игнатий мог лучше контролировать 16-летнего императора, и потому отказался отсылать их в монастырь.

Жития византийских патриархов в качестве общего места сообщают, что их герой был милостивым заступником за обижаемых. Но если называются конкретные имена и случаи, то неизменно оказывается, что предметом их заступничества были очень знатные особы, попавшие в царскую опалу. Или богатейший константинопольский банкир по имени Каломодий. Есть рассказ о настойчивом, вплоть до бросания патриаршего жезла на пол, ходатайстве патриарха Иоанна Векка. Но в «царе было неприятное чувство к защищаемому» (Георгий Пахимер. История о Михаиле и Андронике Палеологах. 5,24). Это значит, что и этот человек был из элитного круга личных знакомых императора.

В иных случаях иерархи прекрасно умели молчать и не замечать беззаконий и страданий.

Император Михаил Палеолог в публичной речи к жителям столицы, произнесенной с балкона своего дворца, объяснил, почему он сместил патриарха Арсения: «При другом пастыре вам будет даже лучше. Припомните хорошенько), кому из вас, при прежнем пастыре, приходилось пользоваться нашими благодеяниями, если не принимать в расчет случаев исключительных. Я собрал вас и говорю не затем, чтобы обвинять себя, — виноват в этом не я, а бывший патриарх: он по ненависти не обращался к нам с ходатайством, а мы, не видя расположения к себе с его стороны, не приходили к нему, да и не были бы приняты, если бы явились. Значит, не у нас не доставало расположения делать добро, а у него не доставало доброй воли склонить нас к этому» (Георгий Пахимер. История о Михаиле и Андронике Палеологах. 4, 11).

На деле Арсений в тайных беседах с узурпатором заступался за маленького принца Иоанна. Но если Михаил публично обвинял патриарха в том, что тот не печаловался за простых жителей столицы, то, пожалуй, в этом ему было бы опасно соврать.

 

В 1047 году в Адрианополе Лев Торник, племянник императора Константина IX Мономаха, поднял мятеж, распространяя слухи о смерти императора. Император впал в отчаяние: в столице не было войск. Его утешал патриарх Михаил Керулларий. Восставшие всё же не смогли взять город, встретив сопротивление отрядов, сформированных из добровольцев и освобожденных из тюрем военных преступников (Михаил Пселл. Хронография 6, 112).

Мятежник Лев и оставшийся ему верным полководец Иоанн Ватац укрылись в одном из храмов, а затем, получив обещание неприкосновенности от императора, сдались. «Самодержец не хотел помнить зла и причинять страдания никому из повстанцев; он обещал это Богу и призвал на себя страшные кары, если не проявит сострадания и милости ко всем, поднявшим на него руку. Но как только те двое появились перед городскими стенами, в памяти Константина сразу всплыли все их бесчинства, и он без всяких колебаний дал волю чувствам и приговорил их к лишению глаз» (123).

Привезенные в столицу, оба они были ослеплены 27 декабря 1047 года. Когда же их сторонников стали вешать на столичной площади, патриарх Михаил собственноручно снимал их с виселиц и останавливал казни.

Рассказ об этом удивительном деянии патриарха сохранен лишь в одном источнике — у Михаила Пселла, но не в Хронографии, а в эпитафии (энкомии) по этому патриарху. Сложность в том, что эта речь была произнесена в присутствии императора, женатого на племяннице патриарха Михаила. А за несколько лет до этого тот же Михаил Пселл написал ядовитейший памфлет на патриарха Михаила. Но тогда и император был другой. Так что останавливал казни патриарх Михаил на самом деле или лишь в хвалебной речи Михаила Пселла — не знаю. Церковная же память точно предпочла не сохранять этот эпизод в своих «священных преданиях».

В 1079 году император Никифор Вотаниат издал новеллу, кторой он повелевал вселенскому патриарху три раза в году напоминать царю о ссыльных и заключенных, дабы царь делал соответствующие о них распоряжения, — или освобождал их от изгнания, или вновь оставлял в заключении.

Всякие следы «печалования» угасают с воцарением русского императора Петра Великого и без попыток возрождения в нынешнем бурном церковном ренессансе.

Заступничество св. Николая — это легенда.

А вот реальная история. Тоже своего рода «икона» — казнь майора Глебова.

Расследование деятельности Царевича Алексея, предпринятое в 1717–18 гг. специально учрежденной «Тайной канцелярией», дало Петру I информацию о том, что его первая супруга — Евдокия Федоровна Лопухина (в постриге инокиня Елена) имела любовную связь с майором Степаном Богдановичем Глебовым. Связь эта началась около 1714 г. или несколько ранее, когда Глебов, будучи комиссаром по набору рекрутов, посетил монастырь, где содержалась в заточении опальная царица. Царь чрезвычайно болезненно воспринял это известие; скорее всего, оно задевало его мужское самолюбие. Во всяком случае Глебов, не игравший никакой политической роли в кружке оппозиционеров, подвергся пыткам не в пример более мучительным, нежели его более влиятельные подельники (епископ Досифей, Александр Кикин, Федор Пустынный и др.).

Из следственного дела известно, что майора Глебова пытали четыре раза. Петр добивался от Глебова признания факта интимной близости со своей прежней супругой. Чтобы сломить сопротивление Глебова, Петр приказал привязать его к доске, утыканной гвоздями. Офицер пролежал без движения на этой доске трое суток, после чего сознался в выдвинутых против него обвинениях. Помимо сознания в любовной связи с царицей Евдокией, Глебов дал разоблачительные показания против епископа Ростовского Досифея, которые фактически предопределили жестокий приговор в отношении последнего.

Казни были проведены 15 марта 1718 г. на Красной площади в Москве и растянулись более чем на три часа. Петр обязал присутствовать при исполнении приговора своего сына Алексея. На глазах последнего его друзья и единомышленники приняли мученическую смерть. Глебов был живым посажен на кол.

Искусство палача состояло в том, чтобы острие кола или прикрепленный к нему металлический стержень ввести в тело преступника без повреждения жизненно важных органов и не вызвать обильного кровотечения, приближающего конец. Кол с преступником закреплялся вертикально. При казни Степана Глебова к колу была прибита горизонтальная рейка, чтобы казнимый под силой тяжести тела не сполз к земле. Кроме того, поскольку Глебова казнили в 20-градусный мороз, по приказу Петра, смотревшего на казнь из отапливаемой кареты, его одели в шубу, чтобы он не замерз, и тем самым продлили его мучения.

Казнь свершилась в третьем часу пополудни. К смертнику были прикомандированы архимандрит Спасского монастыря Феофилакт Лопатинский (он же — ректор Славяно-Греко-Латинской академии), иеромонах Маркел и священник того же монастыря Анофрий. Они должны были напутствовать умирающего на пороге в иную жизнь.

Из рассказов священников известно, что Глебов во время чудовищной экзекуции ни проронил ни слова; на все призывы к покаянию отвечал, что каяться ему не в чем. Ночью офицер попросил иеромонаха Маркела принести ему Святые Дары, умирающий хотел причаститься. Неизвестно, выполнил ли эту просьбу иеромонах; боясь гнева самодержавного самодура, он никому этого не сказал. Смерть Глебова последовала в половине восьмого утра 16 марта 1718 г. Через три с половиной года — 15 августа 1721 г. — Петр повелел Святейшему Синоду предать Степана Глебова вечной анафеме за то, что тот якобы отказался причаститься перед смертью.

Во исполнение этого повеления преосвященный Варлаам, епископ Суздальский и Юрьевский, издал 22 ноября 1721 г. архиерейский указ, в котором привел форму провозглашаемой анафемы:

«…по имянному своего царского величества указу, каков в святейшем правительствующем синоде записан и руками всего синода закреплен, Степана Глебова в бесприкладном преступлении и бесстрашии и в племенном против его царского величества народном возмущении явившегося, который, по жестокости своей я непокаянному сердцу, когда, по его царского величества правам, достойная ему, Глебову, казнь чинена, свойственного по христианской должности покаяния не принес и причастия Святых Тайн не точию не пожелал, но и отвергся и клятве церковной, яко злолютый преступник и таковые святые тайны презиратель и отметник, сам себя подверг — иметь от святейшего правительствующего синода во анафематстве вечно и с протчими проклятию и анафеме подпадша, во всех российских церквах, где в недели православные проклятие таковым бывает повсягодно, его, Глебова, анафематствовали.

По возглашении анафематствования, древние анафеме подпадшим, возглашать сице: По сих тому-ж-де подпадает злолютый закона Божия преступник и царского величества противник Стефан Глебов, который в бесприкладном преступлении и в племенном против его царского величества народном возмущении повинен, по жестокосердию своему ни пред смертию, во время достойные по делом его казни, свойственного Христианом покаяния не принес и причастия Святых Таин отвергся и сим клятве церковной, яко лютейший благочестия преступник и презиратель, сам себя подверг и за сия церкви и отечеству богоненавистные противности, во веки да будет анафема! Ноября 22 день 1721 г.»

Глебов, как Пугачев или Разин, не был еретиком. Но симфония предоставляет царю право проклинать от имени Бога.

Священник обязан присутствовать при казни, и никак не может уменьшить ее жестокость.

Через сто лет после казни Глебова состоялось оглашение приговора декабристам:

«Наконец мы достигли запертых дверей, охраняемых каким-то чиновником. Он же растворил их при нашем приближении, и глазам нашим представилось необыкновенное зрелище. Огромный стол, накрытый красным сукном, стоял покоем. В середине его сидели четыре митрополита, а по фасам Государственный совет и генералитет; кругом всего этого на лавках, стульях, амфитеатром — сенаторы, в красных мундирах. На пюпитре лежала какая-то огромная книга, при книге стоял чиновник. Без всякого предупреждения чиновник, стоявший за пюпитром, стал читать: „Генерал-майор Фон-Визин, по собственному признанию в том-то и в том-то, лишается всех прав состояния: чинов, орденов и ссылается на каторжную работу на 12 лет и потом на вечное поселение“, и так далее до конца; последним был князь Одоевский».

«Четыре митрополита» — это ошибка. Подписанный Николаем I 1 июня 1826 г. указ Сенату определял, в который вошли 18 членов Государственного совета, 36 сенаторов, 3 митрополита от Синода и 15 особо назначенных высших военных и гражданских чинов. Всего в него входило 72 человека, представлявших собой высшую бюрократию. Три члена Синода в составе суда — митрополит Новгородский и Петербургский Серафим, митрополит Киевский Евгений, архиепископ Ярославский Авраам.

Есть мемуар другого декабриста о том же:

«Мы вдруг очутились в большой зале перед всеми членами Верховного уголовного суда, сидевшими на скамьях в два яруса около большого стола, покрытого красным сукном и установленного покоем (П). Их всех тут было человек сто. Посреди стояло зерцало, а против зерцала сидело духовенство, митрополиты и епископы (члены Синода), потом члены Государственного совета и сенаторы. Перед столом, по эту сторону зерцала, стояло нечто вроде налоя, за которым экзекутор или секретарь Сената прочел громогласно сентенцию каждого из нас. Мы решительно ничего не слушали и смотрели только друг на друга: так были обрадованы нашим свиданием. Я заметил, что духовные особы привстали, чтобы посмотреть на нас, потому что зерцало мешало им нас видеть».

Правда, протоколы суда показывают, что архиереи каждый раз предлагали более мягкое наказание, чем генералы и ни разу не поддержали смертную казнь.

К протоколу этого суда приложено и такое заявление:

«Члены святейшего синода, в верховном суде присутствовавшие, при заключении общего протокола сообразно с правилами их и прежними примерами, изъявили мнения следующими словами: слушая в верховном уголовном суде следствие о государственных преступниках Пестеле. Рылееве и других их сообщниках, умышлявших на цареубийство и введение в России республиканского правления, и видя собственное их во всем признание и совершенное обличение, согласуемся, что они, государственные преступники, достойны жесточайшей казни, — следовательно, какая будет сентенция [приговор], от оной не отрицаемся, но поелику мы духовного чина, то к подписанию сентенции приступить не можем».

Немного позже столь же хитро митрополит Филарет отвечал на вопрос о розгах…

В конце марта 1861 г. кн. Орлов, посол России в Брюсселе подал через министра иностранных дел кн. Горчакова записку Царю, в которой настойчиво доказывал необходимость отмены жестоких телесных наказаний. «Телесные наказания суть зло: в христианском, нравственном и общественном отношениях. Закон милосердия и кротости безусловно осуждает всякие насильства и истязания. Святители всех вероисповеданий постоянно защищали личность существа, созданного по образу и по подобию Божию. Нет христианского равенства, нет христианского братства там, где рядом в одном храме могут стоять два человека, совершившие один и тот же проступок, но наказанные: один легким арестом, другой розгами. В христианском государстве не может быть лицеприятий, и правосудие верховной власти должно быть подобно правосудию Божию, то есть равным для всех».

Для рассмотрения вопроса, как всегда, был создан Комитет. «Предположения Комитета были разосланы на заключение министров и главноуправляющих отдельными частями. Из поступивших 17 отзывов — 15 (в том числе военный министр (ныне граф) Д. А. Милютин, вел. кн. Константин Николаевич, министр внутренних дел П. А. Валуев и шеф жандармов кн. Вас. Ан. Долгоруков, мин. государ. имущ. М. Н. Муравьев и др.) вполне или отчасти отнеслись благоприятно к проекту Комитета, полагавшего немедленно отменить жестокие наказания и временно, впредь до устройства тюрем, сохранить розги. Против заключений Комитета высказались: государственный контролер Анненков, министр юстиции гр. Панин и — высокопреосвященный Филарет, митрополит Московский».

В своей Записке в Святейший правительствующий Синод «о телесных наказаниях с христианской точки зрения», поданной 12 сентября 1861 года, св. Филарет писал: «Вопрос об употреблении или неупотреблении телесного наказания в государстве стоит в стороне от христианства. Если государство может отказаться от сего рода наказания, находя достаточными более кроткие роды оного — христианство одобрит сию кротость. Если государство найдет неизбежным в некоторых случаях употреблять телесное наказание — христианство не осудит сей строгости, только бы наказание было справедливо и не чрезмерно».

По этому же принципу построен и ответ об отношении к смертной казни в современной социальной доктрине РПЦ: «Помня, что милосердие к падшему человеку всегда предпочтительнее мести, Церковь приветствует такие шаги государственных властей. Вместе с тем она признает, что вопрос об отмене или неприменении смертной казни должен решаться обществом свободно, с учетом состояния в нем преступности, правоохранительной и судебной систем, а наипаче соображений охраны жизни благонамеренных членов общества» (IX.3)

Ко времени принятия этой доктрины (2000 год) в России уже три года как действовал мораторий на осуществление смертной казни. Но епископам этот вопрос еще казался неясным.

Во всех этих трех случаях вместо того, чтобы быть ясным моральным маяком, иерархи предпочли положение ведомых: «оно, конечно, и хорошо бы, но не нам решать…»

 

А как могло быть иначе, если 43-я статья «Основных законов Российской Империи» гласила: «В управлении церковном Самодержавная власть действует посредством Св. Синода, ею учрежденного»? Это — ответ на недоумение протопопа Аввакума — «В коих правилах писано царю Церковью владеть?»

Еще пример соседства Евангелия с изуверством:

В 1852 году один священник отказался причастить 15 прикованных к стене арестантов, полагая, что причащение арестантов в таком виде, то есть в кандалах и на стенной цепи, «противно духу священного писания».

Священник ссылался на 38-й пункт высочайше утвержденного в 1840 году мнения Государственного совета, согласно которому «преступники (т. е. прикованные к стене) никогда из тюрьмы ни для работы, ни по болезни не выводятся и от оков не освобождаются иначе, как по особому разрешению высшего начальства, вследствие докторского засвидетельствования о решительной по состоянию здоровья осужденного к тому необходимости. Сила этого постановления относительно временного снятия оков применяется и ко всем случаям, в коих на основании настоящих правил преступники употребляются в работу скованными».

Иркутский архиепископ Нил обратился к синоду с просьбой о разрешении на время исповеди и причастия расковать указанных арестантов:

«Сколько для проявления пред церковью со стороны правительства достодолжного благоговения к божественному таинству, столько же для возбуждения оного в преступниках, а равно и для приведения их, так сказать, осязательно к отрадной мысли о разрешении от уз греховных силой спасительной благодати, — надлежит безусловно допустить снятие с причастников оков, будут ли они принадлежать к разряду обыкновенных узников или к осужденным на безысходное заключение в тюрьме и к содержанию прикованным к стене.

Мера эта в отношении к последним тем более необходима, чем менее согласить можно с достоинством святых даров хождение с ними для причащения по каютам тюремных замков, в которых содержатся прикованные к стенам, особенно, когда арестанты разных вер».

Полиция сочла иначе: «Преступник, чувствуя на себе узы (т. е. оковы и цепи), гораздо более еще при покаянии должен восчувствовать всю греховность своего положения и принести истинное сознание и сердечное сокрушение в своих преступлениях».

Николай I всё же разрешил на время причастия снимать оковы с оговоркой: посторонние лица должны отсутствовать, а причастников должно быть немного. Впрочем, это повеление не было опубликовано, и арестанты не знали о своих новых правах.

Это был добрый шажок. Но мотивом его было не столько человеколюбие, сколько забота о достоинстве своей веры и святыни.

А должностные инструкции ставили священника в один ряд с палачом:

«Порядок исполнения смертных приговоров», выработанный после первой публичной казни на стенах Петропавловской крепости (апрель 1879 г.), определял:

«1. Перед совершением казни к осужденному приглашать духовное лицо по его вероисповеданию для приготовления, смотря по правилам его вероисповедания, или к исповеди и к святому причастию, или только к покаянию и молитве. <…>

5. Позади колесницы следуют священник с крестом в руках, должностные лица, два палача и два взвода пехоты».

Священник, однако, должен удалиться за минуту до казни через удушение: «Для исполнения приговора, напутствия преступника к открывавшейся перед ним здесь или в ином мире новой жизни, то есть священник обязательно уходит в то время, когда на преступника начнут надевать мешок».

Вот еще вопрос, появившийся по ходу исполнения церковно-государственной симфонии: как соотнести казнь и отпущение грехов в предсмертной исповеди.

Известен анекдот про попа, который не взял зонтик, пойдя служить молебен о ниспослании дождя. Этой деталью он показал свое неверие в свои собственные молитвы.

Если преступник исповедался, и священник прочитал над ним «разрешительную молитву», то по церковному учению он обновил свою душу и начал новую жизнь. Как после этого можно убивать эту новую жизнь за грехи уже прошлой и не-его жизни? А после казни как же ему желать упокоения «со святыми», если он по-прежнему считается преступником, что мгновение тому и было доказано громкими выстрелами?

Патриарх Никон выход из этой апории видел в запрете причащать осужденных: «Я разослал по всем городам грамоты, чтобы разбойники покаялись, прежде нежели будут пойманы и взяты, а о том, чтобы пойманных на разбое исповедовать и причащать, я нигде не нашел правила. Господь сказал: Ядый мою плоть и пияй кровь во мне пребывает, и аз в нем. Кто ж осмелится удостоить человека причастия и потом казнить?»

За это и сам впоследствии на Соборе 1667 г. подвергся осуждению.

Патр. Иоаким (в «Двенадцати статьях» царевны Софьи, продиктованных им самим) приказывал уже наоборот: «Причастив, казнить смертью без всякого милосердия».

В 1812 году Денис Давыдов рассказал о судьбе другого русского партизана, крестьянина Сергея Мартынова:

«Сергей Мартынов наводил на известных ему богатых поселян, убил управителя села Городища, разграбил церковь, вырыл из гробов прах помещицы села сего и стрелял по казакам. Мы захватили его 14-го числа. Эта добыча была для меня важнее двухсот французов! Двадцать первого сентября пришло мне повеление расстрелять преступника, и тот же час разослано от меня объявление по всем деревням на расстоянии десяти верст, чтобы крестьяне собирались в Городище. Четыре священника ближних сел туда же приглашены были. 22-го, поутру, преступника исповедали, надели на него белую рубашку и привели под караулом к самой той церкви, которую он грабил с врагами отечества. Священники стояли перед нею лицом в поле на одной черте с ними — взвод пехоты. Преступник был поставлен на колена, лицом к священникам, за ним народ, а за народом вся партия — полукружием. Его отпевали… живого. Надеялся ли он на прощение? До верхней ли степени вкоренилось в нем безбожие? Или отчаяние овладело им до бесчувственности? Но вовремя богослужения он ни разу не перекрестился. Когда служба кончилась, я велел ему поклониться на четыре стороны. Он поклонился… Взвод подвинулся и выстрелил разом. Когда кончилась экзекуция, Степан Храповицкий читал: „Так карают богоотступников, изменников отечеству и ослушников начальству! Ведайте, что войско может удалиться на время, но государь, наш православный царь, знает, где зло творится, и при малейшем ослушании или беспорядке мы снова явимся и накажем предателей и безбожников, как наказали разбойника, перед вами лежащего: ему и места нет с православными на кладбище; заройте его в Разбойничьей долине“. Тогда священник Иоанн, подняв крест, сказал: „Да будет проклят всякий ослушник начальства! Враг Бога и предатель Царя и Отечества! Да будет проклят!“».

И тут появляется масса вопросов:

Если Мартынов проклят — то зачем его отпевать? Если отпет (а отпевание — это малый чин канонизации: «со святыми упокой») — почему нельзя хоронить на церковной земле? Если в отпевании просили Бога о прощении всех его грехов — почему всё равно расстреляли? Знали, что Бог не простил?

Полным ли был чин отпевания? Вложил ли отец Иоанн в руку живого покойника Мартынова пропуск в рай со словами «да сотворит чрез мене, смиреннаго, прощено и сие по духу чадо Сергия от всех, елика яко человек согреши Богу словом или делом, или мыслию. Аще же под клятвою или отлучением архиерейским или иерейским бысть, или своему проклятию подпаде, или клятву преступи, или иными некиими грехи яко человек связася, но о всех сих сердцем сокрушенным покаяся, и от тех всех вины и юзы да разрешит его»?

Если он исповедался и над ним кроме обычной отпустительной молитвы прочитали и вот эту разрешительную — то зачем после этого опять проклинать?

Так что старообрядческий публицист Мельников справедливо уколол официальных иерархов, которые «признавали причащение не вполне достаточным, чтобы им спасти раскаявшихся людей и посредством него ввести их в жизнь вечную. Смертную казнь они сделали дополнительным таинством к причащению. Только по совершении этого кровавого таинства они получали уверенность, что удостоившийся его получить непременно войдет в Царство Христа. Веровать, что таинство причащения менее спасительно, чем смертоубийство, — это ли не кощунство?»

В 1880-х гг. вновь встал вопрос об отпевании казенных.

Возник он после казни офицера Дубровина: крепостной священник после окончания казни, когда труп был снят с виселицы и уложен в гроб, прочел над казненным молитву. Генерал-губернатор Гурко приказал коменданту крепости «сделать священнику внушение за допущенное им отступление от существующих постановлений по приведению в исполнение смертных приговоров над преступниками».

Несколькими неделями раньше тот же вопрос поднят был военным министром, который 10 марта 1878 года обратился к синоду с запросом: «Допускается ли правилами и постановлениями нашей церкви погребение тел казненных преступников на тех же самых кладбищах, на которых погребаются вообще умершие, а равно совершение над казненным обрядов, установленных церковью для погребения мертвых?»

Переписка возникла по следующему поводу: после казни разбойника Лукьянова в 1878 году, священник в присутствии собранных на месте казни войск и начальствующих лиц и огромного стечения народа «отслужил тут же, на месте казни, заупокойную панихиду по преступнике с провозглашением ему „вечной памяти“».

Не оскверняется ли религия провозглашением «вечной памяти» государственным преступникам?

Этот запрос Святейший синод разбирал целый год, и в своем заседании от 31 января 1879 г. постановил: «Обсудив изложенный вопрос, святейший синод находит, что учением и правилами православной церкви не воспрещается церковная молитва за казненных преступников, но что самое место казни, приобретая позорное значение для имени казненного человека, не может служить приличным местом для совершения церковной молитвы, а потому совершение обычных по умершим молитвословий о казненных арестантах на самом месте их казни не должно быть допускаемо. Что же касается погребения сказанных лиц, то святейший синод не встречает препятствий к погребению казненных преступников на общих кладбищах, если только гражданское начальство со своей стороны признает это возможным и удобным».

В реальности казненных просто хоронили под чужими именами и тайно.

Отправить