Глава 45
О ТАЙНЕ ИСПОВЕДИ

В ранней церкви исповедь была публичной, перед всей общиной. И «падшие» кающиеся ярко обозначали свой статус, стоя у входа в храм, не имея права в него войти («припадающие»).

Тайные исповеди появились еще в IV веке. Папа римский Лев I Великий в 459 г. запретил публично перечислять свои грехи (Послание 168, 2).

Но вот именно канона эпохи Вселенских соборов, регламентирующего эту сторону исповедальной практики, я не встретил. Похоже, канона, который обязывал бы священника к неразглашению услышанного на исповеди, в православии не существует.

Такой канон есть только у католиков (21-й Латеранского собора).

У православных 147 правило Карфагенского собора скорее считает нормальным, если епископ вслух рассказывает про то, что узнал о человеке на его исповеди: «Постановлено и сие: аще епископ глаголет, яко некто ему одному исповедал свое преступление, а тот не признается: то епископ да не обращает себе в обиду того, что не полагаются в сем на него единаго. Аще же речет, яко по возмущении совести своея, не хощет имети общения с непризнающимися: то, доколе отлученнаго по сему случаю не приемлет в общение свой епископ, дотоле сего епископа да не приемлют в общение прочие епископы: да тем паче блюдется епископ, да не глаголет о ком либо, чего пред другими не может утвердити доказательствами».

Это правило не столько об исповеди, сколько о том, что для обвинения всегда нужно два свидетеля или объективные доказательства.

О чем и говорит толкование Вальсамона: «Правило признает неприемлемым свидетельство епископа, как одного человека, согласно с законом, который говорит: „свидетельство одного не принимается, хотя бы это был кто из синклита“. А что свидетельство одного не принимается, прочти еще 75-е правило св. апостолов. Впрочем, святейший патриарх кир Лука подвергнул епитимии неслужения игумена Гиротрофской обители, бывшего архиепископа Ираклия, за то, что он дал подобное свидетельство против духовного своего сына».

Но впервые эту ремарку Вальсамона в пользу тайны исповеди вообще обратил русский Номоканон XVII века:

«Аще епископ или иерей исповесть грех на сына своего духовнаго, на исповеди от него слышаныи, никако же подобает верити сицевому свидетельству, по правилу 133-го, собора Карфагенскаго. Святейшии патриарх Лука запрещение положи, на игумена обители Гиротрофия, сущаго архиепископа Ираклийскаго еже не литургисати. зане свидетельствова на духовное свое чадо».

Именно в этой книге (русском Номоканоне при Большом Потребнике) содержится самый ранний запрет, что я смог найти — 120-е правило: «Духовныи отец, аще кому грех исповесть исповедавшагося, имать епитемию, три лета да есть празден, токмо да причащается в месяц единою, и да творит на всяк день поклонов сто. Гражданскии же закон глаголет ископати язык созади сицевому».

Как отмечает Павлов, упоминание «гражданского закона», устанавливающего телесное наказание в виде вырывания языка раскрывшему такую тайну, попало в Номоканон, видимо, из норм Прохирона (tit. 39, cap. 46) относительно ложной присяги и клятвопреступничества. Более того, составители номоканона, рассматривая преступление духовника более тяжким, чем клятвопреступление, заменили простое отрезание языка на «ископание языка созади».

При этом Номоканон хоть и ссылается на 133-е правило Карфагенского собора (которое никакого отношения к исповеди не имеет), но по сути отсылает к правилу 147, которое в его переводе звучит так: «Глаголяи епископ, яко мне единому причетник грех исповеда. Аще же причетник запрется, не не верен есть».

Сам этот русский Номоканон — книга поздняя, ограниченная в своем действии временем и пространством (только Россия).

Далее на защиту тайны исповеди встал уже петровский Духовный Регламент (1721). Возможно, под католическим влиянием.

В его 9-м пункте постулировалась защита и неприкосновенность тайны исповеди, а также строгие санкции за его нарушение.

Но в 11-м пункте этого же документа делалось исключение: в случае, если священник узнавал из исповеди о готовящихся измене или бунте против государя, а также о планируемом воровстве, то он обязан был произвести донос в органы охраны государства с целью предотвратить преступление.

Через год вышел указ Синода о раскрытии тайны исповеди:

«1722, мая 17. Синодский.

Об объявлении священником открытых им на исповеди преднамеренных злодейств, если исповедающиеся в оных не раскаялись и намерения своего совершить их не отложили. С приложением особенной формы присяги для духовных лиц.

Понеже известно ныне в Синоде учинилось, что некоторые злодеи, исповедываяся духовным своим отцам, грехов своих, объявляют на исповеди и злодейственное свое намерение, не с раскаянием и отложением умышления, но с непременным злаго того действия желанием; а отцы духовные объявлять того никому не дерзают, вменяюще то грех быти, что не есть грех, но полезное хотящаго быть злодейства пресечении, и от такого необъявления многия происходят вредные действа; того ради, по Именному Его Величества, Всепресветлейшего, Державнейшего, Петра Великаго, Императора и Самодержца Всероссийскаго, указу, Святейший Правительствующий Синод судил за благо сим объявлением показать ясно:

Дабы каждый священник ведал, что если кто при исповеди объявит духовному отцу своему некое несделанное, но еще к делу намеренное от него воровство, наипаче же измену, или бунт на Государя, ли на Государство, или злое умышление на честь или здравие Государево и на фамилию Его Величества, а объявляя толикое намеряемое зло, покажет себе, что не раскаевается, но ставит себе в истину и намерения своего не отлагает и не яко грех исповедует, но паче дабы тако согласием или молчанием духовнаго (отца) своего в намерении своем утвердиться; что отсюда познать мощно: если повелит ему духовный отец именем Божиим отстать всеконечно от намерения своего злаго, а он молча и аки бы сумняся, или оправдая себя, в том непременен явится: то должен духовник не токмо его за прямо исповеданные грехи прощения и разрешения не сподоблять (не есть бо исповедь правильная; аще кто не всех беззаконий своих кается) но и донести вскоре о нем, где надлежит, следуя состоявшемуся Апреля 28 числа нынешняго 1722 года Именному Его Императорскаго Величества указу, каков о таких злодеях печатными листы публикован, по которому и за слова, до высокой Его Императорскаго Величества чести касающияся, и Государству вредительныя, таковых злодеев в самой скорости имая, в определенныя места приводить повелено.

Чего ради таковаго, кто злое и нераскаянное свое намерение на исповеди покажет: тотчас, по содержанию онаго Его Императорскаго Величества Именнаго указа, кому надлежит, должен духовник объявить; однакож в том объявлении, важности того на исповеди показаннаго, не открывать; понеже по оному указу, таких злодеев, которые и в вышеозначенных злых словах явятся, нигде кроме Тайной Канцелярии и Преображенскаго приказа расспрашивать не повелено; но токмо в том объявлении тайно сказать, что такой-то человек (показав тем чин и имя) имеет злую на Государя, или на прочее, что выше сего помянуто, мысль и нераскаянное намерение, от чего великой вред быть хощет: за что без всякаго медления пойман и заарестован быть должен.

И понеже по оному Его Императорскаго Величества Именному, указу и доносителей, для надлежащаго таких злодеев обличения, в помянутыя Тайную Канцелярию или Преображенской приказ за поруками, или будет порук не будет, за провожатыми, под честным арестом высылать повелено, того ради и священнику, объявив оное, и дав по себе поруку, ехать по высылке в указное место неотложно и неотбывательно. И тамо уже, где о таких злодействах следование бывает, всё о оном злом намерении слышанное, объявить именно без всякаго прикрывательства и сомнения. Ибо сим объявлением духовник не объявляет совершенной исповеди, и не преступает правил, но еще исполняет учение Господне, тако реченное: аще согрешит к тебе брат твой, иди и обличи его между тобою, и тем единым, аще тебе послушает, приобрил еси брата твоего, и проч. Аще же не послушает, повеждь церкви.

И от сего можно разсуждать, что когда уже так о братни согрешении, до единой точию обиды, или до подобнаго той касающемся, в котором кто не кается и пребывает не послушлив, поведать церкви Господь повелевает: то кольми паче о злодейственном на Государя, или на тело церкви умышлении, и о хотящем от того быть вреде, доносить и объявлять должно есть. К тому ж и сие кийждо духовник да памятствует, что всякому Иерею, рукоположивший Архиерей, в данной ему от себя ставленой грамате, по древнему отеческому преданию, завещавает от своего лица тако: исповедавших ему своя совести, вязати и решити грехи разсудно, по правилом и прочая; и по нашему Архиерейскому благословению же и повелению. Вящшия же и неудоборазсудныя вины нам приносити да имать. И аще тако вящшия и неудоборазсудныя вины, с разскаянием уже исповеданныя, до Архиерея духовнику приносить издревле уставися, то кольми паче о нераскаянном намерении и злодейственном на Государя, или на Государство умышлении объявлять надлежит, и сим объявлением не порокуется исповедь. Понеже объявление беззакония намереннаго, котораго исповедающийся отстать не хощет и в грех себе не вменяет, не есть исповедь ниже часть исповеди, но коварное к прельщению совести своей ухищрение.

И был таковаго лукавства образ в прошлых годах, когда вор Талицкий объявил при исповеди духовному своему свое злейшее намерение, а именно: написал письма, которые хотел везде подметывать к возмущению, ставя себе то за истину и не отлагая онаго и не каяся, и священник хотя ему в том и претил, однако же причастил Святых Таин и не донес, где надлежит, чая грехом бытии то доношение; а тот вор пошел с тем намерением оное делать. И ежели б не пойман был, и в дело произвел, от чего какие б бедства и крови произошли, то какое ж покаяние, что на горшее зло обратилося и Талицкому и отцу его духовному, а потом уже и злейшее всего и весьма безприкладное инаго духовника в 718 году показалось, не токмо необъявление сказанного ему, но еще и прощение тому сказавшему и равное с ним злодейственное умышление, а именно:

Сын Его Императорскаго Величества Царевич Алексей ответом своим показал, что он духовнику своему Якову Игнатьеву на исповеди сказывал: что он желает Отцу своему (Его Императорскому Величеству) смерти, и тот духовник в том Его Божиим именем прощал и сказал, что и он смерти Ему желает; в чем и сам тот бывший духовник, рострига Яков с розыску винился, как то в печатном онаго 718 года объявлении ясно показано: и за такое злодейство оной рострига и казнь достойную восприял.

Но и в нынешнее время скаредный того ж злодейства образ, с великим не токмо православных соблазном, но и всех инославных человек со ужасным удивлением, и церкве нашея пороком, не на одном из духовных отцев показался, а именно: в нынешнем 1722 году марта в 19 числе некоторой злодей, пришед в город Пензу, кричал всенародно многия злыя, до превысокой Его Императорскаго Пресветлаго Величества чести касающиеся, и весьма вредительныя Государство слова, о которых и следование ныне в Тайной Канцелярии идет; а по тому следованию явилося, что тот злодей, будучи на исповеди объявлял те свои злые слова отцам своим духовным, которые ему в том никакого запрещения не чинили; но паче некоторые из них тем его зловымышленным словам и согласовались, как ныне розпопа Никифор Терентьев, прозванием Лебедка, в расспросе и с розыску виновна себе в том признал. А которые отцы ж его духовные, тем его злым словам и не согласовались, однако же никакого ему возбранения в том не чинили, но и Святых Таин его приобщали, за что и казни жестокой повинны суть.

Чего ради сим объявлением дается всем священникам знать, дабы ведали, как в таковых случаях поступать надлежит, и не токмо намеренное зло, которое в действо произвестися хощет, должны объявлять, но и сделанной уже народной соблазн, на пример: ежели кто вымыслив где каким либо образом, или притворно учинив, разгласит ложное чудо, которое от простаго, и малоразсуднаго народа приемлется за истину, и потом такой вымыслитель, тот свой вымысл на исповеди объявит, а раскаяния на то не покажет и опубликовать того (дабы неведущии той лжи за истинну не принимали) не обещается; а та ложь по неведению за истину приемлемая, к числу истинных чудес приобщаться, и от времени всем в звание и в память утверждаться будет: то духовник должен, где надлежит, без всякаго медления о том объявить, дабы такая лжа была пресечена, и народ, тою лжею прельщенный, неведением не погрешал, и лжи за истину не принимал; понеже таковых ложных чудес употреблением не точию какое либо иное чинится безстрашие, но и заповедь Божия, не приемли имене Господа Бога твоего всуе, дерзостно разоряется: ибо в тех вымышленных чудесах Божие воспоминается имя, которое теми, яко лжею, не прославляется, но яко всуе приемлется, а на благочестие происходит от инославных порицание. Чего ради такое законопреступное и благочестию вредительное действо весьма пресецать надлежит; и духовники о таких случаях, как выше сего воспомянуто, объявлять нескрытно и неукоснительно должны суть.

И таковые духовнии, которые как о вышеозначенном злом и нераскаянном намерении, так и о содеянном лонных и притворных чудес разглашении объявят, и по изследованию явится то объявление истинно, награждены будут достойною, по мере верности, Его Императорскаго Величества, милостию.

А ежели кто из священников сего не исполнит, и о вышеозначенном услышав, вскоре не объявит, тот без всякаго милосердия, яко противник, и таковым злодеям согласник, паче же Государственных вредов прикрыватель, по лишении сана и имения, лишен будет и живота.

А дабы в такое бедство священники не впадали, того ради сим объявлением всем им извествуется, чтоб каждый знал, как в таких случаях поступать надлежит; и для лучшаго известия и незабытной ради памяти, каждой бы священник сие объявление у себя имел, инепременно в предъявленных случаях действовал, а неведением бы отговариваться не дерзал.

А ежели которой священник сего объявления у себя иметь и по нем, как выше изображено, действовать не будет, то таковый, яко преслушник, сана извержен, имения лишен и от гражданскаго суда, по жестоком на теле наказании, в галерную работу послан, а ежели что важное явится, и смертию казнен будет.

ПРИСЯГА

Аз, нижеименованный, обещаюся и клянуся Всемогущим Богом, пред святым Евангелием,

Что должен есмь, и по долженству хощу, и всячески тщитися буду, моему природному и истинному Государю Императору Всепресветлейшему Державнейшему Петру Великому, Императору и Самодержцу Всероссийскому и прочая и по Нем Его Императорскаго Величества высоким законным наследникам, которые по изволению и самодержавной Его царского величества власти определены и впредь определяемы и к восприятию Престола удостоены будут, и Ее Величеству Всемилостивейшей Великой Государыне Императрице Екатерине Алексеевне, верным, добрым и послушным рабом и подданным быть и все, к высокому Его Императорскаго Величества самодержавству, силе и власти принадлежащие права и прерогативы (или преимущества), узаконенные и впредь узаконяемые по крайнему разумению, силе и возможности предостерегать и оборонять, и в том живота своего, в потребном случае не щадить, и притом по крайней мере все, что к Его Императорскаго Величества верной службе и пользе Государственной и церковной во всяких случаях касатися может, старатися споспешествовать и вспомогать со всяким усердием и ревностию, елико конечная возможность достигнет; о ущербе же Его Императорскаго Величества интереса, вред и убытке, как скоро о том уведаю, не токмо благовременно объявлять, но и всякими мерами отвращать, препятствовать, и не допущать тщатися буду.

Когда же к службе и пользе его величества, какое тайное дело, или какое б оное ни было, которое приказано мне будет тайно содержать, и то одержать в совершенной тайне, и никому не объявлять, кому о том едать не надлежит, и не будет повелено объявлять.

К сему же еще обязуюся, в звании моем поступать, как при хиротонисании моем завещано и в данном мне от рукоположившаго меня во Иерейство Архиерея, печатном поучении, и в ставленной грамате объявлено, и как от Святейшаго Правительствующаго Всероссийскаго Синода в Духовном Регламенте, и в собственном духовном и священном чину, печатном Маия 17 числа 1722 года, о исповеди объявлении изъяснено и утверждено, и о чем по тому объявлению доносить повелено: то буду доносить и объявлять самою сущею правдою без всякаго лжи прилога, и без употребления лукавственных вымыслов, имея страх лишения чести и живота, и памятуя незабытно неумытный суд Божий.

Клянуся и еще Богом живым, что во всю мою жизнь церковным раскольникам сообщаться, и никаких с ними согласий употреблять, ни под каким подлогом, отнюдь не дерзну. Но вся раскольническия согласия, а именно: Поповщину, Ануфриевщину, Софонтиевщину, Диаконовщину, Безпоповщину, иже суть перекрещеванцы, Феодосиевщину, Андреевщину, Христовщину, и прочая множайшая, елика где ныне суть, или впредь будут, проклинаю и всех их отчуждаюся, и не точию от вреднаго их согласия отчуждаться, но и согласующихся им, и самих их противников по всем моим возможностям изыскивать и обличать, всеусердно потщуся, и которых в приходе моем раскольников, чрез удаление от покаяния, и от святой Евхаристии, или чрез иные приметы усмотрю или уведаю, не буду утаивать молчанием, но без всякаго медления буду о них Архиерею моему письменно объявлять и кому надлежит, обязуюся нескрытно и неотложно доносить, страшася тяжкаго за неисполнение сей моей должности наказания.

К сему же еще и клянуся, что всегда памятствуя страшное слово его: проклят всяк, творяй дело Божие с небрежением, во всяком деле сего моего звания, яко в деле Божии, ходити буду безленостно, со всяким прилежанием, по крайней моей силе, пренебрегая всякия угодия, и упокоения моя, действуя по совести моей, не работствуя лицеприятию, не болезнуя враждою и завистию, упрямством, мздоприимством, и просто никаковыми же пленяяся страстьми, вся же, сия яко же днесь словом обещахся, тако и делом, долженствую до последняго моего издыхания, ради будущих благ, исполняти.

Клянуся еще всевидящим Богом, что вся сия мною ныне обещаваемая, не инако толкую во уме моем, яко провещеваю устнами моими, но в той силе и разуме, яковую силу и разум написанная зде слова чтущим и слышащим являют, утверждаю клятвою моею, буди мне сердцеведец Бог, обещания моего свидетель; яко не ложное есть. Аще же есть ложное, и не по совести моей: буди мне тот же правосудный отмститель. В заключение же сей моей клятвы целую слова и крест Спасителя моего. Аминь.

Сию присягу каждый священник должен у себя иметь, незапной ради памяти, дабы всегда ведал, на что присягал, и как во звании своем поступать обязался, а неведением или забвением извиняться бы уже не дерзал. К сему же и предпомянутое о исповеди объявление, яко весьма к знанию нужнейшее, приобщается».

При этом есть в синодском указе мало ныне вспоминаемое не ограничение, а, напротив, расширение: священник присягает, что откуда бы к нему ни пришла информация о раскольниках, равно и «о ущербе же Его Императорскаго Величества интереса, вред и убытке <…> или чрез иные приметы усмотрю или уведаю, без всякаго медления о них кому надлежит обязуюся нескрытно и неотложно доносить». То есть любую информацию о раскольниках, пришедшую к нему помимо исповеди, он всё же обязан доносить властям.

Вот едет священник в метро и видит, что сидящий перед ним или рядом с ним пассажир в своем телефон ищет или уже читает некую информацию «в ущерб Его Императорскаго Величества интересам», и должен батюшка о том немедля сообщить ближайшему полицейскому…

А именно канона, запрещающего священникам доносы, не было и нет.

16 ноября 1882 года. Петербургский митрополит Исидор делает запись в своем дневнике:

«Странное в Петербурге поверье: кто желает избавиться от воинской повинности, должен отслужить панихиду по Павле I. К Потемкиным приехал молодой человек, очень смущенный предстоящей очередью поступить в военную службу. Ему кто-то сказал, чтобы отслужить панихиду по Павле I. Он отправился в Петропавловский собор и исполнил. Вечером того же дня неожиданно получил весть из министерства, что освобожден от воинской повинности. Узнали это при дворе и присылали к Потемкиным расспросить о сем. Замечательно, что в соборе спрашивают имена тех, кто служит панихиду по Павле, и записывают в книге».

«В соборе спрашивают имена тех, кто служит панихиду по Павле, и записывают в книге» — это сыск и политика.

Павел был убит. Не без ведома его сына Александра Павловича. С той поры в российской историографии господствовал черный миф о Павле. Симпатия к нему считалась знаком политической неблагонадежности. Точно так же в советские годы органы требовали записывать имена всех, кто венчался или крестил своих детей.

Пояснение к решению синода от 17 мая 1722 года было в 1724 году дано в другом решении синода: если раскаяние искренне — священник не обязан ничего доносить. Имен соучастников не спрашивать, только их количество и место заговора.

Через неделю это решение было дополнено: священник обязан проводить исповедника в полицию, чтобы тот повторил свой рассказ. Но если он сам не донесет куда надо, то сообщить о нем синоду и городской власти.

В 1776 году в Санкт-Петербурге издается пособие для священников «Книга о должностях пресвитеров церковных» (автор — святитель Георгий Канисский). В ней говорится о непрекословном сохранении тайны, услышанной во время исповеди. Даже по смерти исповедника тайна исповеди не подлежит разглашению. Не разрешается открывать родителям грехи их детей, даже если они преступны. Но вновь обозначены два исключения, когда сведения, услышанные на исповеди, подлежат сообщению духовному начальству и органам порядка: первое — в случае посягательства на государственную власть либо в случае подготовки террористического акта; второе — когда человек исповедует еретические взгляды, верит в ложные чудеса и этим может соблазнить народ.

Прежде всего отмечу два важных ограничения этого Указа.

1. Речь идет только о государственных преступлениях (измена, шпионаж, покушение на государя) и о выдумывании ложных чудес.

2. Речь идет только о тех замыслах, которые сам исповедник не считает греховными и от которых он не намерен отказаться. А зачем тогда про них говорил? Чтобы сделать попа своим соучастником? Но тогда это акт вербовки, а не исповеди. Чтобы получить благословение на теракт? Но это тоже не исповедь. Указ Синода говорит лишь о такой ситуации, когда исповедь используется мирянином для вербовки сторонника своего замысла в лице духовника: «Я, батюшка, затеял вот что и думаю так-то, грехом это не считаю, так что ты просто поддержи меня».

Это ясно понимал св. Филарет Московский:

Некий Николай Львов, обвиняемый в убийстве, перед смертью исповедовался священнику Изировскому. Полиция пожелала, чтобы священник раскрыл содержание этой исповеди в той части, что касается убийства. Точнее — были ли у него сообщники. Епископ Смоленский обратился в Синод, а Синод поручил ответить митрополиту Московскому Филарету.

Он пишет в ответ:

«Вы требовали моего мнения, по вопросу из Смоленска: должно ли спрашивать священника о том, что открыто ему на исповеди подсудимым пред смертью?

Полагаю, что не должно — по следующим причинам:

1) Изъятие из тайны исповеди, по весьма важным причинам в 9 и 10 пунктах прибавления к Духовному Регламенту. Но под сии правила далеко не подходит случай представляемый из Смоленска. Там дело идет о безопасности священной Особы Царя, Церкви и Государства: а здесь частном преступлении частного лица. Там о таинстве покаяния не совершившемся, по причине неоставления злого намерения: здесь о покаянии совершившемся.

2) Допрошение священника требуется напрасно. Положим, что Львов на исповеди призвался, что один совершил убийство, и что другой подсудимый, Долотовский, невинен. Как правила исповеди повелевают, чтобы кающийся исправил, если можно, зло, которое сделал, или которое, по вине его, может сделаться: то в сем случае священник обязан не давать Львову разрешения, доколе он при свидетелях не объявит, что Долотовский за него страждет безвинно. Таким образом суд без нарушения тайны исповеди узнал бы то, что ему нужно.

3) Исполнить требование суда было бы сколь противно правилам церковным, столько же вредно для подсудимых и для суда. По наблюдению за содержимыми в местах заключения, известно, что они не во всем открываются духовнику, боясь обнаружения их дел, если недовольно в нем уверены, и что исповедь их становится более полною и чистою, когда о духовнике между заключенными, по опытам, составилось мнение о ненарушимости чрез него тайны исповеди. Итак, если допустить, что духовник может быть спрошен судом об открытом ему на исповеди: то нельзя не опасаться, что сие не скроется от подсудимых, что они будут скрывать свои преступления от духовника, ко вреду и погибели душ их, а суд из ложной исповеди будет выводить ложные заключения.

4) Суд не знает, чего просит. Положим, что священника спросили и он показал, что Львов объявил на исповеди невинность Долотовского. Что приобретает суд? Пред законом это свидетельство по слуху. Это один свидетель, хотя и по священству, что равно покаянию под присягою. Закон требует более. Филарет М. Московский. 25 Ноября 1849 г.»

Зато его младший современник митрополит Макарий (Булгаков) в «Догматике» (1883) благомудро ни слова не сказал о тайне исповеди.

Указ 1722 года, однако, страшен своей безразмерностью. В том столетии преступлением против Государя считалось всё что угодно, то есть не только дело, но и слово.

Чуть позже некий архимандрит был сослан в Сибирь за то, что в частном письме, сообщая другу-епископу об аудиенции у Екатерины Алексеевны, назвал ее «государыней», а не «императрицей». Бывшая прачка очень уж нервничала на тему «Царь я или не Царь?».

А при Анне Иоанновне весьма доставалось тем, кто московский храм на Якиманке так и называл — вместо официального «Иоакима и Анны». Ведь это был единственный храм, освященный в честь святой патронессы императрицы.

 

Далее стоит отметить, что наличие закона ничего не говорит о его исполняемости. Были ли случаи доносов духовников?

Я пока встретил лишь один такой случай: жертвой доноса духовника стал будущий святой — Игнатий Брянчанинов. Еще будучи юным студентом инженерного училища, он обратился к своему преподавателю Закона Божия, настоятелю церкви Инженерного замка протоиерею Алексию Ивановичу Малову, магистру богословия.

«Неудачный выбор этот имел самые скорбные последствия. Исповедающийся сказал духовнику, что он борим множеством греховных помыслов. Духовник, поняв исповедь по — своему, заподозрил воспитанника в преступных политических замыслах и счел себя обязанным довести об этом до сведения начальника училища генерал — лейтенанта графа Сиверса. Лютеранин по вере, граф вместе с инспектором училища генерал — майором бароном Эльснером, совершенно не понимавшим русского языка, призвав Брянчанинова, подверг его строгому допросу: в чем именно заключаются его замыслы, которые он сам признал преступными или греховными. Немалого труда стоило разъяснить немцам — лютеранам различие между преступными замыслами и греховными помыслами, но аскетические понятия не были вразумительны для лютеран, и тень подозрения была наброшена на юношу — подвижника. За Брянчаниновым стали следить. Неудачный выбор духовника имел крайне неблагоприятные последствия: юноша заболел, по словам о. Михаила Чихачева, никогда уже после этого не оправлялся».

Но и этот случай остался неизвестен автору советской агитационной брошюры: Венедиктов Д. Г. Попы: провокаторы, тюремщики, погромщики. — М., 1930 (в 1933-м переиздана под названием «Палачи в рясах: Прошлое русского духовенства». Книга стоит внимания, так как основана по большей части на работе с архивом Синода, а не на пересказе публикаций предреволюционных лет).

Диомид Григорьевич Безюк смог привести лишь один случай с Алексеем Жуковым, о котором я далее расскажу в Приложении к этой главе. Он приводит интересные архивные документы о том, как тюремные священники убеждали арестантов дать признательные показания следствию, как священники писали отчеты полицейскому начальству о своих беседах с заключенными. Но примеров разглашения сведений, полученных именно во время исповеди, Венедиктов всё же не нашел.

Другой исследователь нравов тайной полиции Евгений Анисимов в своей книге также не смог привести примеров доноса с исповедальни, зато рассказал про то, что было с теми, кто не доносил: «Исповедавший В. Кочубея поп Иван Святайло в 1708 году был сослан на Соловки, а московского попа Авраама, принимавшего исповедь у подьячего Докукина, в 1722 году наказали кнутом, урезанием языка, вырыванием ноздрей и ссылкой на каторгу в вечную работу. Новгородский распоп Игнатий Иванов по указу Петра I был казнен в 1724 году за недонесение слышанных им от других „непристойных слов“».

 

Как ни странно, появление петровского указа об ограничении тайны исповеди — это влияние европейского духа. Ибо тут несомненно влияние рациональной схоластики. Церковные юристы Запада учили, что одним из условий совершения таинства является наличие воли его совершить. В случае таинства исповеди речь идет о наличии воли не только священника, но и кающегося. А если этой воли нет? Если, говоря современным языком, человек пришел на исповедь „по заданию редакции“ или как пранкер с тайным диктофоном, или просто ради развлекухи? Если в конце концов священник догадывается и узнает об этом — должен ли он считать состоявшийся речевой контакт всё равно исповедальным и связан ли он традицией исповедальной тайны в случае этой псевдо-исповеди?

Указ Синода говорит лишь о такой ситуации, когда исповедь используется мирянином для вербовки сторонника своего замысла в лице духовника: «я, батюшка, затеял вот что и думаю так то, грехом это не считаю, так что ты просто согласись со мной и поддержи меня».

Современный российский Закон о свободе совести гласит: «Тайна исповеди охраняется законом. Священнослужитель не может быть привлечен к ответственности за отказ от дачи показаний по обстоятельствам, которые стали известны ему из исповеди» (ст. 13.7). Кроме того, органам дознания и ФСБ запрещено вербовать священнослужителей и запрещено требовать от них сообщения сведений, которые стали известными им в ходе пастырской деятельности (по крайней мере так было в 1990-х годах).

Уголовно-процессуальный кодекс РФ: пункт 4 ч. 3 ст. 56: «Не подлежат допросу в качестве свидетелей: 4) священнослужитель — об обстоятельствах, ставших ему известными из исповеди».

Гражданско-процессуальный кодекс РФ: пункт 3 ч. 3 ст. 69: «Не подлежат допросу в качестве свидетелей: 3) священнослужители религиозных организаций, прошедших государственную регистрацию, — об обстоятельствах, которые стали им известны из исповеди».

Сегодня считается, что если священнику по ходу исповеди стало известно о задуманном преступлении и он не смог уговорить человека оставить свой преступный замысел, то он может сообщить потенциальной жертве или полиции, но в такой форме, чтобы по его словам личность потенциального преступника всё же нельзя было установить.

А это из совсем современной церковной жизни:

«Указ № 110 от 31 июля 2025 года. Иерею Алексию (Алексею) Николаевичу Забелину

Настоящим иерей Алексий (Алексей) Николаевич Забелин запрещается в служении без права преподания благословения и ношения наперсного креста на полгода за разглашение тайны Исповеди и создание многочисленных конфликтов на приходе на основании следующих канонов 120 правило Номоканона при Большом требнике, правила 89 Василия Великого.

Прещение наложено на основании решения епархиального суда Симферопольской и Крымской епархии по делу о церковном правонарушении № 01-2025 от 10 июля 2025 года. + Митрополит Симферопольский и Крымский Тихон».

Указ опирается на 120 Правило Номоканона при Большом требнике. Оно как раз про нарушение священником тайны исповеди (и только про это). Значит, грех Забелина состоял именно в этом. Но то, что пришлось ссылаться на очень позднее и чисто русское правило, означает, что даже церковные судьи не смогли найти правила более древнего и авторитетного, которое защищало бы эту тайну. А в данном конкретном случае эта кара была наложена за внутрикорпоративный конфликт: Забелин громко озвучивал предсмертную исповедь другого священника. Причем — воспитавшего его самого. А старый священник всё же выжил…

* * *

Отправить