Глава 8
Позже Леха пытался придумать вариант ответа на вопрос «Кто там?», который не заставил бы насторожиться занятого нелегальной деятельностью человека, в квартиру которого поздним вечером пытаются проникнуть трое незнакомых серьезных мужчин. Ну, ладно, двое. Допустим, Николая он не видел.
Так ничего и не придумал. Похоже, что таких ответов попросту не существовало, ведь если трое незнакомых серьезных мужчин позвонят в квартиру вполне добропорядочного гражданина, даже он, волей-неволей, начнет нервничать.
Или хотя бы недоумевать.
Абашидзе недоуменно спросил:
— Что?
Стас развернул ксиву и помахал ею перед дверным глазком.
— Госбезопасность, Дато. Открывай.
Когда дверь открылась, сперва тихонько щелкнув замком производства «Чебоксарского агрегатного завода», Леха испытал некоторое разочарование. Несмотря на заверения Николая, что сегодня не начнется, он все равно ожидал от своего первого задержания чего-то более захватывающего. Необязательно погони и перестрелки, но хотя бы чтобы дверь пришлось выбить…
Дато Абашидзе, высокий, статный, немолодой, с короткой бородкой, которую чуть тронула седина, либо только вернулся откуда-то, либо собирался куда-то пойти, потому что вряд ли он обладал привычкой ходить по квартире в костюмных брюках, белой рубашке и с небрежно повязанным галстуком, переброшенным через плечо.
Он сделал шаг назад, словно приглашая сотрудников войти, и даже провел рукой в символическом жесте.
— Чем я могу вам помочь, господа?
— Господ у нас с семнадцатого года нет, — мимоходом заметил Николай, просачиваясь в квартиру и осматриваясь. — А те, что остались, в Лондоне сидят. Чисто.
— Товарищи…
— Это еще надо выяснить, какой ты нам товарищ, Дато, — сказал Стас. — Терзают меня по этому поводу некоторые сомнения, знаешь ли. Надевай пиджак, с нами поедешь.
— Можно еще раз удостоверение посмотреть?
— Конечно, — сказал Стас и снова достал ксиву. — Седьмой отдел.
— А здесь мы поговорить не можем?
— Нет, — покачал головой Стас. — Потому что разговаривать ты будешь не с нами.
— А с кем?
— С Папой Карло, — объяснил Николай. — Он тебя помнит, а вот ты его — вряд ли. Такой, знаешь ли, большой, лысый, со шрамом на башке. Такого запомнить трудно, он из памяти моментом улетучивается.
Но Абашидзе, видимо, Бунге таки не забыл, потому что выражение его лица сменилось с досадливо-недоуменного на испуганное. Впрочем, он быстро совладал с собой и потянул руку за пиджаком.
— Вещи брать? Зубную щетку, полотенце…
— Если потребуется, тебе все выдадут, — пообещал Стас. — Наше государство обращено лицом к человеку, и ни один слой населения не остается без его внимания.
Абашидзе собрался, закрыл дверь, вложил ключи от квартиры в протянутую руку Николая и с видом приговоренного к высшей мере социальной защиты, отправился вниз по ступеням в сопровождении сотрудников седьмого отдела. Николай шел первым, Стас караулил спину задержанного, Леха замыкал шествие.
Старушки у подъезда наверняка могли бы что-то заподозрить и пустить по двору новую волну слухов, но скамейка была пуста.
Бдительный караул разошелся по домам, варить борщи, смотреть сериалы и нянчить внуков.
Увидев, что они уже возвращаются, Шура заметно приободрился и завел двигатель. Николай открыл боковую дверь и легонько подтолкнул Абашидзе в салон, указал, куда сесть, сам устроился напротив.
— А чего это он у вас без наручников? — поинтересовался Шура. — Бережете подверженное износу казенное оборудование?
— А на что мы вчера, по-твоему, пили? — сказал Николай.
Леха залез в машину последним и задвинул дверь.
— Дато у нас пока в статусе свидетеля, — объяснил Стас. — Каковой может измениться по итогам разговора. А может и не измениться. А до того у нас с ним действует негласное соглашение: он не пытается выкинуть какую-нибудь глупость, а мы не портим его репутацию у соседей, пакуя его у них на глазах.
— Я свидетель? — приободрился Абашидзе. — А что случилось?
— Папа Карло тебе все расскажет.
* * *
Леха смотрел в монитор.
Ничего не происходило.
Абашидзе сидел за столом в комнате для допросов. Стул, на котором он сидел, был прикручен к полу. Металлический стол, на котором лежали его руки, был прикручен к полу. Зеркало на стене напротив было односторонне проницаемым, из-за него на Абашидзе смотрела камера и двое сотрудников, готовые в любой момент ворваться и не допустить.
В углу комнаты мигала красным индикатором еще одна камера.
— Сколько он так уже маринуется? — спросил Стас, входя в кабинет и хлопая Леху по плечу.
— Чуть больше часа.
— Значит, скоро дозреет, — сказал Стас. — Ты, в принципе, можешь уже домой идти.
— А если он укажет на убийцу?
— То брать этого убийцу, согласно инструкции, поедет спецназ, — сказал Стас. — И если все сложится хорошо, то утром ты уже ознакомишься с протоколом допроса.
— Ставлю трешку, что ни на кого он не укажет, — сказал Николай. — Он вообще не знает про убийства, иначе бы сразу лыжи смазал.
— Есть такая вероятность, — согласился Стас. — Так что шел бы ты домой, Леха.
— А вы-то сами почему не идете?
— Если мы уйдем, кто, по-твоему, будет тому спецназу ценные указания давать? — поинтересовался Николай.
— Не будет же никакого спецназа, — напомнил Леха.
— Это предположение, основанное на богатом профессиональном опыте умудренного жизнью сотрудника, — объяснил Стас. — И, скорее всего, предположение верное. Но пока оно не превратится в факт, мы обязаны сидеть здесь.
— Во избежание, — сказал Николай.
— А у тебя, как у стажера, такой обязанности нет.
— Все равно пока здесь побуду, — сказал Леха. Дома его не ждало ничего, кроме телевизора, быстрой еды из кулинарии и вчерашней немытой посуды, и на свидание ни с чем из вышеперечисленного он не торопился.
— Как знаешь, — сказал Стас.
Николай посмотрел на часы.
— А ведь Папа Карло уже минут тридцать, как из кабинета ушел, — заметил он. — Заблудился, что ли?
— Просто завернул по дороге в буфет, — сказал Стас, указывая на монитор.
Бунге вошел в комнату для допросов. В одной руке у него была совсем тонкая папка для бумаг, в другой — запеченная в тесте сосиска, которую полковник только что надкусил.
— Что за тигр этот лев? — провозгласил Бунге, усаживаясь на стул напротив Дато и небрежно бросая папку на столешницу. — Дато, ты ли это?
— Здравствуй, Карл.
— Ну что же ты так, Дато? — сокрушенно сказал Бунге. — Я же еще в две тысячи третьем тебе говорил, чтобы ты сидел тихо и не высовывался. Зачем же ты высунулся?
Леха заметил, что на руках полковника нет перчаток. Их с Абашидзе разделял стол, но что там того стола? Достаточно только руку протянуть…
— Я высунулся, Карл?
— А как это еще назвать? — спросил Бунге. — Ты попал в сферу моего внимания, а туда попадают только те, кто высовываются.
— Не понимаю, о чем ты говоришь, но готов сотрудничать и оказать любую помощь государственным органам.
— Все ты понимаешь, — Бунге откусил еще кусок булки, тщательно его прожевал. — А теперь рассказывай.
— О чем, Карл?
— О террористической молодежной группировке, которую ты основал и куда старательно вербуешь новых членов.
Абашидзе всплеснул руками.
— Какие террористы? Какая группировка? Я никого не вербую, Карл, ребята сами приходят.
— И как вы это называете?
— Общество поддержки и взаимопомощи.
— То есть, факты ты не отрицаешь, — сказал Бунге. — Расхождения у нас с тобой только в терминологии.
— Ты же знаешь, как это бывает, Карл. Они — молодые ребята, узнавшие о себе такое… они растеряны, сбиты с толку, некоторые просто ошарашены. Они не знают, что с этим делать и идут за советом к старшему товарищу.
— И что же ты им советуешь?
— Ну, разное… по ситуации. В основном, дело касается исключительно бытовых вопросов.
— В основном?
— Как правило, только их и касается, — сказал Абашидзе. — Многие интересуются, как они могут развить свои способности.
— Что ты об этом знаешь? Ты же айболит.
— Примерно так я им и отвечаю.
Целительство было довольно редкой специализацией среди «бывших». Обычно на сотню, а то и полторы одаренных приходился только один целитель, так что вероятность обрести учеников у Абашидзе была очень мала.
Большинство были телекинетиками или стихийниками. Пламя, вода, воздух, электричество, мысленно перечислил специализации Леха, идя по мере уменьшения распространенности. Адепты земли встречались редко, почти так же редко, как и целители.
Еще Леха подумал о терминологии и о том, что ее пора менять. Слово «бывшие», вошедшее в оборот сразу после революции, до сих пор использовалось, но уже не отражало сути.
Вот эти молодые люди, какие же они «бывшие»? Они не застали тех времен, их родители не застали тех времен, и никаких родственных связей между ними и Теми Самыми фамилиями уже не прослеживалось. Смутные годы и Вторая Мировая война внесли в это свою лепту и запутали и без того непростые родословные еще сильнее.
— Сколько их у тебя? — спросил Бунге.
— Всего около двух десятков, — сказал Абашидзе.
— А точнее?
— Двадцать шесть. Все из пятой категории, выше никого нет.
— И как ты объясняешь этот любопытный статистический феномен?
— Каждое новое поколение становится слабее. Все дело в крови, — сказал Абашидзе. — Кровь разбавляется, сила уходит. Скоро уже и «пятерка» станет недосягаемой вершиной, и вам придется продлевать эту шкалу вниз. Пока люди с силой окончательно не перестанут рождаться в этой стране.
Бунге прищурился. На картинке, которую давала угловая камера, это было хорошо заметно.
— Ты же вроде сам из княжеского рода? — спросил он.
— Да, — с ноткой гордости подтвердил Абашидзе.
— Но ты ведь всего лишь «четверка», — сказал Бунге. — Кто-то из дедов загулял с селянками, а потом признал бастарда?
Абашидзе скрипнул зубами. Это предположение полковника пришлось ему не по вкусу.
— Впрочем, эту пустое, — сказал Бунге, удовлетворенный произведенным эффектом. Он достал из тоненькой папки две фотографии и положил их на стол перед Абашидзе. Это были фото Сидорова и Телегина, взятые из их хранящихся в комитете личных дел. На этих фотографиях они были еще живы. — Узнаешь кого?
Абашидзе протянул руку, подвинул фотографии к себе.
— Эти ходили ко мне, — сказал он. — Они что-то натворили?
— А что ты им приказал натворить? — спросил Бунге.
— Карл, я же говорил тебе, мы…
— Ты не успел, потому что вы еще не дошли до активной стадии, — сказал Бунге. — Пока только вербовка, установление доверительных связей, мягкое промывание мозгов, так? Глупости по твоему приказу они должны были начать творить позже.
Абашидзе снова принялся размахивать руками и так крутить головой, будто она вот-вот отвалится. Леха даже начал верить в то, что созданная группировка на самом деле не преследовала никаких незаконных целей.
— Уверяю, ничего такого у меня и в мыслях не было…
— Вот тут верю, — сказал Бунге. — Потому что это не твои мысли, Дато. «Перо орла»?
— Не я придумал.
— Не сомневаюсь. А кто?
— Они сами, — сказал Абашидзе. — Вроде как символ преемственности поколений. Наследие…
— Орел был центральной фигурой старого герба, — сказал Бунге. — Значит, реваншизм. А реваншизм — это антисоветчина, Дато. Неужели ты думаешь, что я это не размотаю? Это ж без всего остального уже чистая семидесятая статья, от двух до семи, и ты, как «бывший», получишь по верхней планке. Были у тебя планы на ближайшие семь лет, Дато?
Даже через камеры было видно, как Абашидзе побледнел.
— Клянусь, Карл, это не я! Честью клянусь!
* * *
— Папа Карло взял его за причиндал, — констатировал Николай. Он не смотрел, только слушал, сидя за своим столом и помешивая ложечкой чай. — Теперь он будет с ним играть, сжимая и ослабляя хватку, и скоро уже выяснит все, что нужно. Однако, справедливости ради, я должен заметить, что противник ему попался не из его весовой категории. «Перышко» против супертяжа.
— Все равно, что конфетку у младенца отобрать, — сказал Стас. — Мы бы его могли и на месте раскрутить.
— Вот сразу видно, что у тебя детей нет, — сказал Николай. — Младенцы конфетки не едят.
— Тогда их еще проще отобрать, — сказал Стас.
— А если он правду говорит? — спросил Леха.
— Несомненно, он говорит правду, — сказал Николай. — Но не всю.
* * *
— Ладно, к этому мы попозже вернемся, — сказал Бунге. — Теперь про этих двоих. Что можешь сказать?
— Нормальные ребята, — сказал Абашидзе. — Они оба недавно пришли, я еще толком не присматривался. Так что они натворили-то?
— Ничего, — сказал Бунге и выложил следующую пару фотографий. На этот раз — с мест преступлений. — Ну, или что-то, как посмотреть. Позволили себя убить.
Эти фотографии Абашидзе к себе придвигать не стал.
— Кто их так?
— Как раз у тебя хотел спросить, — Бунге внезапно вспомнил про сосиску, засунул ее остатки целиком в рот и начал энергично работать челюстями.
— А… когда?
— То есть, типа, ты не знаешь?
— Я не знаю, Карл, клянусь.
— Тяни-толкай и дед мороз, — сказал Бунге. — Оба детдомовские, но воспитывались в разных домах, учились в разных институтах, инициацию прошли в разное время. Знаешь, что их связывало? Они оба состояли в твоем обществе добра и взаимопомощи. И теперь они оба мертвы.
— Я здесь ни при чем, Карл. Я не знаю, кто их убил. Если бы у них были какие-то проблемы, они могли бы прийти ко мне… Или ты думаешь, что это я? Ты же меня знаешь, я не убийца…
— С две тысячи третьего прошло много времени, — заметил Бунге. Он вытащил из папки лист бумаги и ручку и подтолкнул к Абашидзе. — Мне нужны полные списки членов вашего общества. Действительные, потенциальные, те, в чью сторону вы только начали смотреть. Запиши их в разные столбцы.
— Да, конечно, — Абашидзе схватился за ручку, как за спасательный круг.
— А пока ты пишешь, я расскажу тебе, как все было, — Бунге достал сигареты, зажигалку и маленькую карманную пепельницу. — К тебе пришли серьезные люди, Дато. Настолько серьезные, что ты должен был испугаться, но ты не успел испугаться, потому что они сразу предложили тебе деньги. Найди нам мальчиков, Дато, сказали они. Найди нам молодых мальчиков, недавно инициированных, растерянных, дезориентированных, с ветром в голове. Найди нам таких мальчиков, познакомь их друг с другом, сделай им что-то вроде клуба по интересам и пусть они варятся в этом котле, а мы потом скажем тебе, что с ними дальше делать. Так оно было, Дато? Я ведь действительно тебя знаю, ты не убийца, но ты и не организатор. Ты ведомый, исполнитель, подай-принеси, несмотря на княжеский род, который за тобой стоит. Может быть, они даже сказали, что дальше все будет без тебя, что твое дело — собрать, а потом они уже сами разберутся, но даже если так, ты все равно должен был догадываться, к чему все это придет. Но они предложили много денег, и, скорее всего, эвакуацию, и ты согласился.
Бунге закурил.
— Пиши, не отвлекайся, — сказал он. — Можешь даже не кивать. Я знаю, о чем говорю, потому что это стандартная их схема. Что было обещано? Выезд, новая личность, документы, дом, место в какой-нибудь клинике? Звучит очень неплохо, согласен. Но проблема в том, что там ты им не нужен. Там у них и без тебя все хорошо. Ты нужен им здесь, потому что здесь их поле битвы, а ты на нем — всего лишь еще один пехотинец. А теперь я задам тебе один вопрос, и хочу, чтобы ты ответил на него прямо, быстро и четко. Любую попытку уклониться от ответа я буду рассматривать, как декларацию враждебных намерений со всеми вытекающими. Готов?
Абашидзе судорожно кивнул, не переставая писать.
— Лондон или Мадрид? — спросил Бунге.
— Мадрид.
— Я так и думал, — полковник стряхнул пепел на пол, вспомнил про принесенную с собой пепельницу и досадливо поморщился. — А теперь я расскажу тебе, что будет дальше…
Стас перегнулся через Лехин стол и щелкнул мышкой, прекращая трансляцию.
— Вот теперь уже точно иди домой, стажер, — сказал он. — Рановато тебе пока такое слушать.
