8. Чикаго. Июнь 1933 г

Детективы Чикагского полицейского управления расследовали кражу из висконсинского автомобиля двух столетних ульев с живыми пчелами; в каждом было по двадцать пять фунтов меда. Кражу пчел, очевидно, совершили, не планируя ее заранее, воры, специализирующиеся на автомобильных деталях; на ульи они наткнулись, когда раздевали автомобиль до осей.

Дон Рэй О’Фаолейн, она же Дон Глендайв, она же Аврора Максимовна Артемьева, спала на чердаке в двух кварталах от места преступления. Было начало июня, ночи стояли теплые, и окна она оставила открытыми. Ночная кража автомобильных деталей потревожила ее сон не больше сверчков. Однако вопли пасечницы в шесть часов утра оказались посильнее любого будильника. Дон, чувствуя, что все равно больше не заснет, накинула халатик, сунула ноги в стоптанные мужские тапки и начала спускаться на улицу – узнать, что происходит. Первый и самый опасный отрезок пути проходил по шаткой конструкции, больше похожей на стремянку, чем на нормальную лестницу. По ней Дон попала с чердака на верхний этаж и, прошлепав по занозистым половицам и преодолев два пролета лестницы для детей и слуг, достигла уровня, где у мелких буржуа Позолоченного века, первых хозяев дома, располагались спальни. Теперь Дон шла по ступеням вишневого дерева между обшитой деревянными панелями стеной и резными перилами. Книзу лестница расширялась и поворачивала, изливаясь в вестибюль, смотрящий витражными окнами на авеню. Раздвижные двери отделяли его от гостиной, где, заглушая происходящее на улице, храпели немецкие коммунисты. Они только что прибыли, и от их одежды еще пахло сожженными книгами. Все они были люди храбрые – чтобы оставаться коммунистом в Германии, требовалась изрядная храбрость, – но трудно всерьез продвинуться к мировому пролетарскому раю в стране, где коммунистов и даже социалистов безнаказанно забивают до смерти в ресторанах. А именно это происходило там в последние месяца три.

Два месяца назад Гиммлер созвал пресс-конференцию, чтобы объявить о создании нового концентрационного лагеря специально для коммунистов в Дахау, недалеко от Мюнхена. Тогда-то мужчины и женщины, спящие сейчас в гостиной, и рванули к границам Третьего рейха. В следующие недели те, кто не разбредутся, станут просачиваться все выше и глубже в дом-коммуну, который Дон про себя называла коммуналкой, настоящий американский плавильный котел. Здесь они будут делить комнаты, еду и мыло с двумя-тремя десятками более или менее постоянных обитателей: аспирантами Чикагского университета, составлявшими что-то вроде местного политбюро, их друзьями – писателями и художниками, воббли, мигрировавшими с сортировочных станций Энглвуда на западе или с Иллинойской Центральной железной дороги, идущей по берегу озера, американскими коммунистами, русскими, оказавшимися здесь либо потому, что держатся неправильной версии марксизма, либо из нежелания умереть с голоду, а также различными товарищами, которых привлекли в Саут-сайд свобода слова, дешевая арендная плата, аппетитные студенточки, буйный и многочисленный пролетариат, джаз и обилие в районе людей, умеющих готовить их еду и говорящих на их языке – польском, литовском, немецком, украинском, сербохорватском, венгерском или идиш.

Дон отперла входную дверь и ловко увернулась от всегдашней лавины газет на всех упомянутых языках. Некоторые из них, просто листки, не уносило ветром лишь потому, что их придавила своей тяжестью «Чикаго трибьюн». Сегодня огромный заголовок на ее первой странице извещал об открытии «Века прогресса», как назвали всемирную выставку.

Дон мгновение помедлила, прежде чем выйти на улицу в халате и тапочках. Ее раннее детство прошло в другой коммуналке, в Петрограде, теперешнем Ленинграде. После того как родители развелись и мама уехала в Монтану, самой дорогой для нее женщиной стала Вероника, пулеметчица по роду занятий, боец Красного женского батальона смерти. Из-за некой неприятной истории с белоказаками во время Гражданской войны Вероника жила в состоянии сверхповышенной бдительности и перед миром или, по крайней мере, перед улицей не расслаблялась ни на миг. Она не вышла бы из дому, не надев шинель Рабоче-крестьянской Красной армии, не натянув сапоги с ножом за правым голенищем и не проверив затвор самозарядного пистолета на правом бедре. В те бурные послереволюционные дни большевики часто ходили вооруженными.

С тех пор Дон выросла и тоже научилась управляться с автоматическим оружием. Неведомо для остальных в доме она хранила в тайнике под скатом крыши разобранный пистолет-пулемет Томпсона и заряженный магазин на сто патронов. Однако попутно она узнала о жизни женщины – высокой и приметной женщины – в сложном городском обществе кое-что, с чем так и не освоилась Вероника. Дон знала, что в шесть утра, когда какая-то другая женщина воет на улице, вполне допустимо выйти в халате поверх ночной рубашки и что ее, как Флоренс Найтингейл на фронте, не тронут мужчины и, как монахиню на свадьбе, не осудят дамы. Она любила Веронику, думала о ней каждый день, гадала, жива ли еще та в России. Однако она пришла к пониманию, что не должна во всем до последней мелочи быть в точности как Вероника. И она считала, что именно суровость Вероники, ее нежелание чувствовать себя уязвимой в конечном счете сделали ее уязвимее.

Оставшись без матери, Дон усваивала все это из наблюдений за женщинами, с которыми сталкивали ее причудливые перипетии жизни, – не только ковбойками и коммунистками, но и светскими дамами, генеральскими женами, певичками, нищенками и проститутками. Чтобы добиться уважения (поняла она), надо вести себя так, словно его заслуживаешь, и в то же время делать вид, будто оно тебе безразлично. И она догадывалась, что теоретически могла бы пройти по ближайшим улицам в ночной рубашке и не нарваться ни на что плохое. Это ужаснуло бы обитателей коммуналки, которые, несмотря на любовь к джазу и политические лозунги, побаивались негров. И это разгневало бы Веронику. Однако Дон верила, что такое возможно, и в подтверждение указывала взглядом на негритянок в чистых платьях и белых перчатках, ждущих воскресным утром трамвая на остановке.

Прежде чем ступить на тротуар, она крепко схватила «Трибьюн» обеими руками и тряхнула, разворачивая – нет ли в подвале первой полосы чего-нибудь о Бонни и Клайде. Увидев только материалы о Гитлере, Муссолини и депрессии, Дон облегченно выдохнула. Странноватая увлеченность Бонни Паркер – восхищение и каждодневный страх узнать, что закусившая сигару бандитка убита в перестрелке (или, еще хуже, взята живой), – привела к некоторой интроспекции или, как сказали бы в доме, откуда она только что вышла, психоанализу. У более правильно воспитанной юной леди навязчивое отождествление себя с женщиной, которая раскатывает по Среднему Западу в угнанных восьмицилиндровых автомобилях, решетя пулями служителей закона, действительно настораживало бы и заслуживало внимания. Однако в случае Дон те же симптомы были довольно банальны. Чтобы стать загадочной женщиной с тайными противоречиями, ей следовало бы заняться более глубоким самокопанием.

Про Клайда Бэрроу говорили, что он был заурядным малолетним преступником, пока в восемнадцать лет (на год больше, чем сейчас Дон) его не отправили отбывать срок на Истхемскую исправительную ферму, где он воспылал полубезумной обидой на Техас, тамошних полицейских и тамошние тюрьмы и сделался самым опасным бандитом в Америке. Или, говоря словами самой Бонни:

Хотя в газетах такого не писали, те немногие американские негры, которых приглашали обедать в коммуналку, прямо и откровенно высказывались об очевидном для них обстоятельстве: на тюремной ферме Клайд подвергся насилию, возможно многократному, и это объясняет его, в точности как (по мнению Дон) история с белоказаками объясняла Веронику.

На тротуаре лежал изящный полумесяц пыли, часть дюны, образовавшейся во дворе неделю назад, во время черной бури. Это была почва из Канзаса или Небраски. С тех пор дюна постепенно мигрировала по участку, вслепую продвигаясь на восток к озеру Мичиган. Днем ее растаптывали входящие и выходящие, а пока они спали, восстанавливал ветер. Дон перешагнула через дюну, отчасти потому, что не хотела нагрести Небраски пальцами ног, но главным образом потому, что не хотела портить эту обтекаемую форму, этот угол естественного откоса.

Редкий кордон женщин в банных халатах, мужчин в пижамах, озадаченных бездомных и любопытствующих собак окружал двух полицейских, из которых один составлял описание украденного имущества со слов северных пасечников, а другой с некоторым профессиональным восхищением созерцал остов автомобиля. Воры поработали так основательно, что Дон сама не поняла, каким чутьем опознала в машине «Виллис Уиппет», – как опознают труп по стоматологической карте.

Ей трудно было воспринимать чикагских копов с должной серьезностью. А все потому, что она, как почти все на планете, видела их главным образом в гангстерских фильмах. Требовалось усилие воли, чтобы напомнить себе: они не актеры, ждущие команды, чтобы ухватиться за воображаемую огнестрельную рану и рухнуть на мостовую.

Над местом преступления шальными пулями носились пчелы – очевидно, они вылетели из улья во время ограбления и остались неприкаянными, когда пчелокрады смылись на манер Клайда Бэрроу. Это возносило отчаяние пасечницы на еще более оперные высоты, когда она оплакивала их неизбежную участь – умереть, но прежде обезуметь и бессмысленно жалить всех без разбора. Дон гадала, не это ли ждет лишившихся родины немецких коммунистов.

К тому времени, как она вернулась в коммуналку, на кухне шло пленарное заседание, посвященное будущему завтраку. Дон не увлекала ни здешняя кормежка, ни политические страсти, которыми сопровождалась готовка. У каждой национальности имелся собственный набор ритуалов, связанных с кухней нищеты: кашей для восточно-европейцев, мамалыгой для южан, овсянкой для северян. На самом деле все это не имело особого смысла, поскольку даже обитатели этого дома – примерно три десятка хобо, беженцев и аспирантов, объединенных в коммуну, – не были по-настоящему бедными и голодными. Во всяком случае, по меркам мира в целом и особенно России, чье молчание было красноречивей громких новостных кинолент о голоде и массовых смертях. Даже в разгар Великой депрессии на краю Пыльного котла еды было вдоволь, если вы не против сухарей и бобов с подливкой.

Женщины, которые оказались на общей кухне и от которых мужчины ждали еды, за отсутствием общего языка кое-как выработали систему коммуникации, по крайней мере жестовую. Это не были вопросы типа «что будем готовить на обед?» и уж тем более «не добавить ли капельку уксуса?»; вся коммуникация относилась к иерархии, старшинству, уважению. Среди женщин попадались образованные – жены и коллеги, но костяк кухни составляли тещи, дальние родственницы, деревенские бабушки и неграмотные бродяжки. Именно между ними политическая борьба у плиты и кухонного стола обретала накал, выходящий за рамки всякого вероятия. Драма, сопровождавшая приготовление каждого завтрака, обеда и ужина, напоминала московские показательные процессы: действо являло собой не то, за что выдается, а сцену, на которой участники могут принимать позы, декламировать реплики и получать от зрителей политические сборы. Если бы ежедневное пропитание Дон и впрямь зависело от кухни, ее, возможно, склонили хотя бы к номинальному участию. Однако у нее имелись кое-какие средства, о которых другие не знали, и она не отказывала себе в удовольствии тратить их в кафе и столовых вокруг университета. Деньги были коминтерновские (отец доверил их ей перед тем, как прошлым летом пал смертью храбрых в двух шагах от американского Капитолия), то есть, строго говоря, не ее. В доме были люди, которые, возможно, экспроприировали бы эти деньги, если бы про них проведали, и Дон не смогла бы возразить. Поэтому каждая слойка, купленная ею в кафе, была маленьким грехом против Революции. Воспитание Дон – не большевистское в Петрограде, но американское в Монтане – говорило ей, что она даст ответ за каждый глоток кофе, за каждый откушенный кусочек бекона. Когда-нибудь в Кремле или на Лубянке состоится суд: комиссары, листая толстые огэпэушные досье, запишут в два столбца ее достижения и издержки, сопоставят их по некой строгой научной методе и вынесут вердикт.

В тот день она позавтракала с остальными – казалось лишней морокой идти переодеваться и снова выходить на улицу, когда тарелку овсянки можно получить прямо здесь. За столом с американцами и несколькими немцами, которые еще только пытались усвоить английский, Дон рассказала про пасечников. Она допустила ошибку, упомянув, что они из Висконсина. Чикагцы ненавидели висконсинцев нутряной ненавистью сродни той, что существовала между белыми и красными или евреями и казаками. Они рядили ее в магические одеяния политического дискурса, но Дон знала, что источник (или, по крайней мере, следствие той же общей причины) – футбольное соперничество между «Чикаго Беарз» и «Грин-Бэй Пэкерс». О пострадавших пасечниках говорили свысока, безо всякой пролетарской солидарности. То, что они ехали демонстрировать свои ульи на выставку «Век прогресса» – само это название собеседники Дон произносили не иначе, как заключая его в интонационное подобие кавычек, – превращало равнодушие в нескрываемое презрение. Во всяком случае, у чикагцев. Немецкие коммунисты только настороженно слушали и перешептывались между собой, споря о значении незнакомых терминов вроде «улей» (у этого слова, очевидно, нет похоже звучащего немецкого аналога) и «Пэкерс», пытаясь изогнуть губы в «дабл-ю» и выговорить «уисконсин».

Из-за этого всего Дон и пошла на «Век прогресса».

До выставки было всего несколько миль, и она, судя по всему, притягивала не только пасечников. Однажды, например, Дон видела карлика, покупающего на улице газету, а на следующий день двух в трамвае, и внезапно они оказались повсюду, многие в баварских народных костюмах. Индейские вожди или, по крайней мере, индейцы во впечатляющих уборах из перьев. Автобусы девиц из варьете, исполнителей йодля, ветеранов войны Севера и Юга и пляжных красоток, старинные паровозы на автомобильных платформах, грузовики с аллигаторами и страусами, исполинскими тыквами, холодильниками, рикшами, рентгеновскими аппаратами, флоридскими апельсиновыми деревцами в кадках – всё двигалось на север по Дрексел-авеню и обратно не возвращалось. Некий К. Ч. «Слим» Уильямс прогнал по улице собачью упряжку, на которой приехал из своего дома в Коппер-Сентере, Аляска, из них первые тысячу восемьсот миль – по снегу, остальное – на колесном устройстве, отделившем сани от мостовой. Квотербек из Далласа прошагал по Дрексел-авеню со стотридцатипятифунтовым тюком хлопка на спине – он тащил этот груз тысячу двести миль, чтобы мир не прозябал в неведении о сельском хозяйстве Техаса. Следом проехала машина для уборки хлопка, занимавшая в ширину весь бульвар. Ее тянул самый большой тягач в мире (ВМ); утверждалось, что она заменяет сорок восемь негров. Все это паломничество создавало почти ощутимую силу тяготения, влекущую Дон к «Веку прогресса», хотя в конечном итоге заманили ее туда хаски Слима: они не только тащили сани так быстро, как только могли, но еще всю дорогу дрались и спаривались между собой, а также оставляли на асфальте дорожку изумительно пахучего дерьма. Не пойти за ними был бы грех.

Так что Дон позволила потоку себя увлечь под предлогом, что ведет прогуляться недавно прибывших немцев. Как преследуемые члены партии, они едва ли могли купиться на пропаганду. Да и в любом случае их дети вертелись под ногами, а их не говорящие по-английски женщины пытались навести чистоту и порядок в помещениях, на взгляд старожилов коммуналки, не требовавших такого вмешательства. Теперь же они обратили свою энергию (которой у них было не меньше, чем у хаски) на предстоящее посещение выставки. Дон предложила пойти пешком, чтобы не ехать в набитом трамвае и чтобы маленькие фрицы могли выпустить пар. Переведенные на немецкий, ее слова приобрели значимость, для самой Дон не вполне ясную, но очень понятную матронам. Они тут же принялись укладывать корзинки и чинить рюкзаки, как будто собирались уходить от коричневорубашечников через Альпы. Эти люди брались за прогулку, как машина мощностью в сорок восемь негров – за уборку хлопка.

Дон пришлось задуматься об одежде. Из походной обуви у нее были только мужские рабочие ботинки, которым недавно заменили подметки. Надеть их с платьем она не могла, если не хотела оказаться в ярмарочной палатке с табличкой «Поразительная деревенщина из Монтаны», поэтому надела джинсы, рубашку с длинным рукавом, чтобы не сжечь руки на солнце, и соломенную ковбойскую шляпу. В деловом центре Чикаго на нее бы косились, но на выставке она надеялась затеряться среди лилипутов, квотербеков, самого толстого фермера Соединенных Штатов, мисс Японии, вождя Вечнозеленое Дерево и герцога-одзикуро Квей Кунту с Золотого Берега, который вместе со своими воинами-танцорами ашанти должен был демонстрировать церемонию Золотого Трона внутри экспозиции «Чернейшая Африка».

Отчасти проникшись бестрепетным духом немцев, Дон предложила пойти менее прямой, но более живописной дорогой прямо на восток и пересечь Иллинойскую Центральную железную дорогу раньше, а не позже. По дороге она тихо забавлялась, воображая, как бы ее подопечные восприняли мысль проехать часть пути зайцами в товарном вагоне. Впрочем, немцев уже и без того слегка напугало число бродяг и вонь от их поселений, так что Дон повела свою группу на восток до самого озера. Дальше они двинулись вдоль чистой голубой воды по правую руку через череду парков, соответственно увидели «Век прогресса» издалека и продолжали видеть еще долгое время, пока шагали по дороге, размахивая альпенштоками и бодро распевая немецкие дорожные песни.

Выставка ошеломляла масштабами. Дон была слегка подавлена мыслью, что нечто настолько большое – больше значительной части так называемых городов – выросло, совершенно для нее неведомо, из ничего в нескольких милях от места ее обитания. Странным образом это напомнило ей, как год назад она приехала с отцом в Вашингтон и впервые увидела лагерь Бонусной армии на берегу Анакостии. Но там был вонючий гувервилль, а здесь – дивная страна фей, какой бы та выглядела, будь у фей вместо волшебных палочек логарифмические линейки и твори они магию из электричества. За последний час их ходьбы температура поднялась с семидесяти двух градусов Фаренгейта до семидесяти шести. Дон знала это по термометру компании «Хавелин», двухсотфутовому обелиску с красной неоновой трубкой, такой яркой, что показания читались даже в прямом солнечном свете. И термометр был далеко не самым высоким сооружением на выставке. Рекорд принадлежал двум ажурным стальным башням, каждая – в три раза выше термометра. По канатам между ними скользил воздушный поезд из гондол в форме ракет. Еще выше висело серебристое семя аэростата компании «Гудъер» и роились аэропланы – к одним были прицеплены транспаранты, с других прыгали отчаянные парашютисты. За полмили Дон и ее спутники начали различать объявления, транслируемые через самый большой частный телефонный коммутатор ВМ на самые большие ВМ-репродукторы. В должное время они приобрели билеты (50 центов взрослый, 25 – детский), по которым прошли за самую большую и дорогостоящую металлическую ограду ВМ на Главную аллею выставки между двумя статуями – надо думать, ее домашними божествами. Однако не в пример праздным богам или героям древности обе фигуры не красовались в торжественных позах, а склонялись над работой. Слева лысый бородатый ученый изучал пробирку у себя в руке, а указательным пальцем свободной руки водил по странице раскрытого на коленях тома. Слева мускулистый юноша восседал на исполинской шестерне и двумя руками поворачивал маховик некоего важного клапана.

Это напомнило Дон то, о чем она прочла в «Трибьюн» день или два назад.

Какой-то важный чинуша на открытии сказал в речи, мол, вся выставка основана на великой теореме, а именно, что промышленность, производство и торговля «почти непосредственно» определяются фундаментальной наукой.

До того, как нагромождение прогресса скрыло от них термометр фирмы «Хавелин», тот показывал восемьдесят два градуса. Время от времени он снова выскакивал перед ними, когда они огибали очередной угол; неон все так же неумолимо полз вверх. С территории выставки обозреть общую картину было невозможно, чем, вероятно, объяснялась необходимость ракето-гондол и воздушных судов. Только на то, чтобы пройти ее из конца в конец, требовалось полдня, не столько из-за расстояния, сколько из-за невозможности просто шагать вперед. Труппа из ста танцовщиц в матросках столкнулась с контингентом конной полиции в проливе между копией деревенской хижины с плато Озарк и толпой, смотрящей, как чикагские пожарные тушат загоревшийся ларек с попкорном. Озаркское фермерское семейство с любопытством наблюдало, как конные полицейские, приподняв шляпы, дают девушкам-матроскам протиснуться между информационным центром негритянской выставки и «Вигвамом», где демонстрировали графин для виски, принадлежавший некогда Аврааму Линкольну. Дон воспользовалась случаем пристроиться за матросками. Немецкие коммунисты дисциплинированно последовали за ней. Вскоре они уже пробирались между гудящими трубами, по которым вода поступала в искусственный альпийский водопад Деревни лилипутов, но вынуждены были остановиться и пропустить санитаров, бегом выносящих на носилках укротительницу львов.

За отсутствием другой ясной цели они несколько часов пробирались в направлении Немецко-американского павильона. По пути миновали павильоны югославов, итальянцев, болгар и Южно-Маньчжурской железной дороги (туда стояла очередь, потому что внутри находилась мисс Япония). Хорошо одетые светские девушки – добровольные гиды, вызвавшиеся водить по ярмарке орду обездоленных детей, – силились помешать малолетним экскурсантам сорвать чемпионат по поеданию арбузов. С потекшим от жары макияжем и безнадежно помятыми прическами, в съехавших набок шляпках, они одолевали неподъемную задачу – сохранять приличия на таком мероприятии в мире, где столько голодных. Наконец впереди показался строгий фасад Немецкого павильона, и Дон с ее спутниками устремились туда в обоснованной надежде найти внутри побольше порядка. Однако немцы застопорились у входа, внезапно предпочтя жару и толчею тому, что могло оказаться внутри. Дон, убежденная, что ничего страшного в павильоне нет, провела своих подопечных через дверь в прохладную тень. После недолгой паузы немцы разразились негромкими, но радостными восклицаниями. Видя любопытство в глазах Дон, доктор Фогт сделал к ней полшага и позволил себе чуть расслабить лицевые мышцы, что в его случае было ближайшим подобием улыбки.

– Нет свастик, – объяснил он.

Дон это ничего не сказало.

– Оглядитесь! – объяснил профессор. – Нет свастик.

Она, видимо, по-прежнему смотрела недоумевающе, так что он объяснил:

– В Германии они теперь везде. Здесь – ни одной. Кто-то решил, что их тут не будет. И уверяю вас, кто-то другой очень из-за этого зол.

Женщинам и детям не хотелось покидать место, где говорят по-немецки, не приветствуют нацистов и подают пиво (Рузвельт легализовал его в тот самый день, когда Гиммлер открыл Дахау), так что они построили в биргартене небольшую крепость из стульев и укрылись в ней, а Дон и некоторые мужчины тем временем совершали разведывательные вылазки. Пока они шли от входа, она ощущала что-то сродни тошноте – из-за сочетания жары, влажности, толчеи, хаоса, запаха масла, карамели и горячего жира. Посидев минутку в сортире, чтобы прийти в себя, Дон вспомнила олицетворения Науки и Техники по бокам ворот… и теорему. Когда они вышли в следующий раз, она постаралась не отвлекаться на ближнее, низкое скопление ярмарочных забав: автодром, огромные овощи, выложенные на подушках, словно отрубленные царские головы, прилавки с едой и музыкантов, бренчащих на банджо. Она подняла взгляд и стала выискивать вещи более высокие и грандиозные, связанные с теоремой. Они обнаружились сразу, поскольку высились над Главной аллеей, словно колоссы, воздвигнутые научными фараонами. Только в отличие от египетских памятников они создавались всего на пять месяцев. Не обремененные требованием, чтобы их творения простояли хотя бы одну чикагскую зиму, фантасты – язык не поворачивается назвать их архитекторами – употребили на истинную цель все те ресурсы, что при обычных обстоятельствах ушли бы на практичность и долговечность. На фасадах красовались набранные модными рублеными буквами названия: «Форд», «Дженерал моторс», «Вестингауз», «Файрстоун». Дон знала, что думают немецкие коммунисты и что сказали бы жители коммуналки: вся выставка – не более чем пропаганда капитализма. Однако Дон выросла на пропаганде и видела, что это не вся правда. Легко можно было вообразить, что отправляешься на партийный съезд в СССР или на торжества в Германию и видишь такие же здания, посвященные тому же, только шрифты будут отличаться. Как бы ни хотели государства думать, будто соревнуются между собой, они работали по общей программе теоремы. Первого ноября после закрытия выставки статуи от входа можно было бы упаковать в ящики и отправить дирижаблями в Берлин или Москву – вдохновлять нацистов или коммунистов на те же самые свершения.

На островке, связанном с Улицами Парижа полукруглой дамбой, если миновать Голливуд, ресторан «Пабст Блю Риббон казино», сельскохозяйственный павильон, где демонстрировали цветную капусту размером с тыкву и тыквы размером с корову, сразу к северу от Заколдованного острова, располагался подковообразный Электротехнический павильон. Он стоял под одной из башен канатной дороги и потому издали в сравнении с ней казался приземистым, вблизи же не уступал величайшим творениям итальянского футуризма, а многоцветьем превосходил любое здание в истории. Ибо в продуманном контрасте с Белым городом чикагской всемирной выставки сорокалетней давности «Век прогресса» сиял красками, и более всего – гудящий, потрескивающий Электротехнический павильон с его радугой неонового водопада и органом Американской радиовещательной корпорации, который превращал музыку в перетекающие оттенки и проецировал их на экран. Как ни аляповато это было, Дон, воспитанной красными, читавшей про появление чернорубашечников в Италии, коричневорубашечников в Германии, а в прошлом году наблюдавшей самозарождение хакирубашечников среди ветеранского гетто в Вашингтоне, приятно было оказаться там, где дозволено больше одного цвета. Она вернулась в Немецкий павильон, забрала нескольких старших детей, которым пора было проветриться, и отвела их испробовать чудеса в Зале электрического быта компании «Вестингауз» с его научной игровой площадкой. Ей самой больше всего нравился рентгеновский аппарат, позволявший увидеть кисти рук на просвет. Она несколько раз к нему возвращалась, прижималась лицом к маске с окулярами и вставляла ладони в теплую щель. Рентгеновские лучи из трубки в основании светили через ее руки на флюоресцентный экран, и каждая маленькая косточка проступала черным на спектральном зеленом поле.

Дон для забавы делала вид, будто что-то пишет, наблюдая, как фаланги пальцев обхватывают воображаемую ручку, когда ее наконец настиг человек, несколько раз кричавший ей вслед: «Эй, ковбойка!»

Дон знала его только по голосу. Да, она была красной революционеркой и боготворила Бонни, однако все равно твердо держалась правила не оборачиваться к незнакомому мужчине, который тебя окликает, и не встречаться с ним взглядом. Однако то, что она видела краем глаза, реакция окружающих и что-то в голосе незнакомца убедили ее, что он – всего лишь назойливый приставала. Теперь деваться было некуда. Она вынула руки из аппарата, выпрямилась во весь рост, задрала веснушчатый нос и посмотрела прямо на дядьку лет за пятьдесят, на голову ее ниже, с темными глазами навыкате и большой лысиной, которую уже не скрывало аккуратное канотье, поскольку он в качестве приветствия обнажил голову. На нем были гетры поверх двуцветных оксфордов, начищенных в последние несколько часов. Он приметил ее в начале дня и принялся окликать, начав с «Эй!» и продвигаясь по нарастающей от «Эй, привет!» к «Эй, ковбойка!» и «Эй, высокая ковбойка!», а теперь, когда удача, электричество и рентген свели их наконец вместе, к «Эй, высокая красивая ковбойка!».

– А. Т. Грин, – представился он и, хотя сохранял почтительную дистанцию, согнулся в поясе, то ли изображая рудиментарный поклон, то ли пытаясь дотянуться до расстояния рукопожатия, не передвигая начищенных оксфордов.

– Дон Глендайв, – ответила она.

Наступила неловкая пауза. Дон сделала полшага вперед и протянула руку. А. Т. Грин взял ее в свою и поцеловал воздух шестью дюймами выше – жест настолько чудной, что ближайшие посетители выставки смущенно захихикали.

– Вы очень настойчивы, мистер Грин. Как вы можете видеть, я тут с детьми – иностранными гостями.

– О, как мило!

– Я уверена, вам хочется произвести на них хорошее впечатление.

Ее слова имели целью отшить А. Т. Грина. Вместо этого он стукнул каблуками, прижал канотье к груди и почти водевильно щелкнул пальцами, как мюзик-холльный певец перед новым номером.

– О, у меня есть как раз то, что вам нужно! – воскликнул он.

– Правда? – чуточку неосторожно спросила Дон.

– О да! Для девушки, которая, как вы, интересуется соединением анатомии с электротехникой? Безусловно.

Во фразе чувствовалась какая-то загадочная двусмысленность, но они были на выставке и вокруг толпились люди. В конце концов Дон с немцами пошли за ним. Ее мысленная карта «Века прогресса» окончательно скомкалась. Они прошли по дамбе под натянутой стальной паутиной канатной дороги, мимо гордо реющих на ветру флагов, и обошли северное крыло величественного здания с высокой центральной башней – Иллинойского павильона. Пройдя между ним и своего рода языческим храмом «Сирс Роубак», а потом пробившись через толпу, осаждающую Павильон науки, они вошли в вечернюю тень стадиона «Солджер Филд», где стоял ряд ларьков, торгующих сувенирами, галантереей, патентованными лекарствами, фотопленкой и другими мелочами.

А. Т. Грин не пытался идти рядом с Дон или вести разговоры, а шагал футах в двадцати перед ней и ее немецкими коммунистами, ничего не понимающими, но готовыми к любым приключениям. Он ни разу не обернулся. В другом человеке это выглядело бы самомнением, но в его случае казалось наивностью. Дон шла за ним лишь потому, что, обернувшись и не увидев их, он бы почувствовал себя жертвой жестокого розыгрыша и навсегда разочаровался в высокой красивой ковбойке.

Он торговал обувью.

Вернее, он владел палаткой, где толстая, потная, краснолицая женщина (его жена? сестра? мать?) торговала обувью. От прочих обувных лавчонок заведение А. Т. Грина отличали два новшества. Во-первых, он продавал лишь один вид обуви: «практичные, но изящные и модные дамские оксфорды», разработанные специально, чтобы ходить по выставке целый день. Главным элементом его бизнес-стратегии было донести информацию об этом товаре до женщин, имевших глупость посетить выставку на каблуках. И во-вторых, у него имелся рентгеновский аппарат вроде того, в котором Дон полчаса назад изучала свои руки, но устроенный так, чтобы просвечивать стопы для демонстрации покупателям, как располагаются в обуви пальцы их ног. Дон была в разношенных ботинках; ее призрачные ноги в аппарате были окружены аккуратными рядками сапожных гвоздей, а положение плюсневых костей более или менее соответствовало фотографии с подписью «здоровые стопы», закрепленной на крышке аппарата. Почти всю площадь крышки (что неудивительно) занимали фотографии менее здоровых стоп, и за исключением нескольких особых случаев («косолапость», «обморожение», «шрапнель»), помещенных здесь для курьеза, нездоровость их была вызвана неправильной обувью. Всякий посетитель выставки, изучая фотогалерею на крышке, не мог не подивиться опрометчивости среднестатистических дам. Аппарат стоял перед палаткой на улице, так что буквально создавал пробку. Все немцы проверили свои ноги и убедились, что их плюсневые кости тоже, как и следовало ожидать, в полном порядке.

Однако мистер Грин рассчитывал не просто на случайных прохожих, образовавших затор перед его палаткой. Его стратегия была глубже. На нее намекало определение «красивая», добавленное в качестве последнего средства к существительному «ковбойка». Дон отлично знала, как выглядит на фоне остальных девушек, и понимала, что «красивая», если это не наглая ложь, означает что-то вроде «ты выделяешься в толпе».

На следующий день она расхаживала по выставке поразительно легкой походкой в практичных, но изящных и модных оксфордах. На голове у нее красовалась широкополая ковбойская шляпа с заправленной под ленту табличкой «Спроси меня про мою обувь!». Всем, кто спрашивал (и некоторым из тех, кто не спрашивал), она вручала листовки.

Ковбойский наряд был первым из-за простоты и очевидности. Время от времени Дон видела другую девушку в такой же обуви, с теми же листовками в руках, но одетую грацией, валькирией, принцессой или ангелом и в целом более модную и ухоженную, чем она сама. А. Т. Грин при посредстве миссис Грин (то есть либо жены, либо матери, но уточнить Дон не решилась) нашел относительно необидный способ развернуть ее оксфорды к парикмахерской, которых на выставке было несколько. Там ее оценили и начали приводить в порядок женщины, способные на полном серьезе выговаривать фразы вроде «кардинальная реформа силуэта в конце двадцатых» и «прорыв в искусстве укладки волос». Ибо как дамские парикмахеры на выставке они были своего рода миссионерами и не проповедовали уже обращенным городским дамам, а несли радикальное подрывное учение провинциальным матронам и юным фермершам. Дон предполагает носить шляпку? Значит, ее потребуется модно сдвигать на правый глаз, а следовательно, подойдет асимметричный вариант боб-каре «Век прогресса» – новой прически, обрамлением мягких кудрей в духе финдесьекль, намекающей на моду прошлой выставки, но со здоровой современной перчинкой.

По пути домой в трамвае Дон немного растрепала укладку, но преображение было столь очевидным, что ей оставалось лишь сознаться во всем, и будь что будет.

Ей во всех смыслах нечего было больше делать. Теоретически она все еще принадлежала к воббли, но ИРМ сперва раскололи внутренние разногласия, затем обескровили правительственные репрессии и, наконец, сменила более мощная и лучше финансируемая компартия. То, что Дон в роли продажной девки рекламирует обувь на выставке «Век прогресса», не могло понравиться коммунистам. Однако еще раньше Дон уяснила: почти что угодно сойдет ей с рук, если назвать это конспирацией и намекнуть, что она собирает разведданные о привычках и слабых сторонах буржуазии.

Не каждой молодой революционерке такое бы простили, но из-за событий прошлого года в Вашингтоне Дон стала чем-то вроде местной знаменитости и таким образом оказалась на длинном поводке. Да и непонятно было, кто должен держать поводок, учитывая, что мать и отец у нее умерли и ни на кого конкретно она не работает.

Ей все больше казалось, что прошлого лета в Вашингтоне вообще не было. Она растеряла связи со всеми выжившими, за исключением некоего Боба Оверстрита, висконсинского инженера лет тридцати, работавшего теперь на металлургическом заводе в Гэри, штат Индиана. Он был из тех пламенных социалистов, которым удается полностью слиться с истеблишментом. Аккуратно подстриженные каштановые волосы, хорошие манеры, заботливое внимание к женщинам. Вероятно, голубой, но не так близко знаком с Дон, чтобы в этом сознаться. Инженерный бакалавриат в Висконсинском университете, магистратура в Ренселлеровском политехе. Да, когда руководству сквота РЛБВ требовался человек поговорить с полицейскими или юристами, неизменно отправляли Боба.

После фиаско в Вашингтоне Боб и Дон оказались в одном товарном вагоне вместе с десятком других беглецов. Боб дежурил, пока Дон спала, она в свою очередь дежурила, когда спал Боб. Если бы вооруженные бродяги напали на спящего Боба, Дон оставалось бы только открыть скрипичный футляр, старательно собрать «томпсон», вставить магазин на сто патронов и устроить бойню. И все же самый факт, что она это может, придавал ей особую уверенность, которая вроде останавливала тех, кто посматривал на бумажник и чемодан храпящего Боба. Дон гадала, обладала ли Вероника той же усмиряющей силой. Она же не везде ходила с пулеметом.

Боб пригласил ее выпрыгнуть из вагона вместе с ним, когда поезд медленно полз через Гэри, и она без колебаний согласилась. Боб на несколько дней поселил Дон у себя, дав ей возможность вымыться и купить новую одежду, пока сам он ходил на работу, будто и не провел летний отпуск за разжиганием коммунистической революции. На чердаке его большого старого дома в Гэри валялся пустой фанерный чемодан, брошенный прежними владельцами, поскольку спускать такую огроменную развалюху по чердачной лестнице было себе дороже. По предложению и с помощью Боба Дон перетащила чемодан в аккуратную подвальную мастерскую, где инженер занимался мелким ремонтом. Судя по всему, какие-то немцы полвека назад эмигрировали с этим пароходным кофром в Штаты. Система внутренних отделений наводила на мысль, что сколотивший его баварский плотник был одержимцем и располагал неограниченным временем. Дон плотником не была, но как всякая девушка с фермы умела держать инструмент, и переделала чемодан так, что скрипичный футляр поместился внизу. Сверху она приспособила второе дно и другие внутренние перегородки. Туда она уложила одежду, какую смогла купить в благотворительных магазинах и ломбардах Гэри. Чемодан заполнился всего на треть, но это было начало.

Бдительным соседям Боб сказал, что Дон – деревенская кузина, заглянувшая на летних каникулах. Прежде чем в этой истории усомнились, он проводил гостью на станцию, и она уехала пассажирским поездом, так что в Чикаго прибыла американской провинциалкой, пусть небогатой, но куда более приличной, чем Дон, ехавшая на товарняке от Потомакской станции вообще без вещей.

Поселившись в коммуналке, она обнаружила, что чемодан еле-еле влезает в застенное пространство под скатом крыши на чердаке, который ей предстояло делить с несколькими другими девушками. Для защиты от пыли, сквозняков и летучих мышей оно закрывалось съемной панелью. Дон вытащила из чемодана всю одежду, кроме одного комплекта, который держала в рюкзаке на случай, если придется уходить в спешке. Рюкзак отправился в чемодан, а чемодан – за панель, которую Дон задвинула своей кроватью. Остальные даже не узнали, что там есть тайник.

Все это она проделала за первые два часа после заселения в коммуналку и, пряча чемодан, думала, что кто-нибудь из Коминтерна скоро обратится к ней с вопросом, где двадцать четвертый «томми». На триумфальной пресс-конференции, которую ФБР устроило в спрингфилдском амбаре через несколько дней после разгрома лагеря Маркс, показали двадцать три автомата. Дон прочла газетные статьи в публичной библиотеке Гэри, изучила фотографии, пересчитала «томпсоны», аккуратно разложенные на брезенте. Очевидно, Немой Эл воспользовался новоприобретенным умением их собирать, чтобы обеспечить более угрожающие кадры. Уж наверняка кто-нибудь из Коминтерна прочел те же статьи, рассмотрел те же фото, насчитал то же число автоматов, заметил расхождение. Как только коминтерновцы заявятся в коммуналку, Дон отдаст им скрипичный футляр и ключик на розовой ленточке, который обычно носила с собой, чтобы кто-нибудь не отпер замочек из любопытства. Она ни разу не открывала футляр с той минуты, как Немой Эл помог его закрыть.

Однако день этот так и не наступил. Сутками, потом неделями Дон не вспоминала о том, что хранится по другую сторону панели за ее кроватью. Иногда мужчины внизу смело обсуждали, что будет, если в коммуналку нагрянет ФБР, и тогда у Дон на миг холодело сердце: она видела, как агенты обыскивают чердак, замечают панель, вытаскивают чемодан, вскрывают подозрительно тяжелый скрипичный футляр. Но и этот день не наступил. Дон поняла, что разговоры про ФБР относятся к области фантазии. Беглецы из Германии, правда боявшиеся рейдов секретной полиции, разжигали пыл доморощенных революционеров, которым наскучило сидеть в коммуналке и ждать, когда что-нибудь произойдет.

Не имело смысла бороться с пропагандистской частью выставки, поскольку этим занимались все. Куда полезнее или, по крайней мере, интереснее было изучать те ее части, которые представлялись общими для пропагандистов всех стран. К тому же это оказалось куда веселее для семнадцатилетней девушки без друзей и без каких-либо иных занятий. И вновь Дон испытывала то сладкое чувство мелкой шкоды, с которым тратила коминтерновские деньги на чашку кофе и пончик с джемом. На каждой листовке, которую она вручала, стояли ее инициалы, и каждая женщина, дошедшая до лавочки мистера Грина, приносила Дон десять центов, так что скоро у нее завелись собственные деньги на кофе. Она приходила рано и уходила поздно, потому что работа была легкая и на каждом шагу встречалось что-нибудь увлекательное – в том-то и смысл ярмарок. Скоро Дон знала выставку, словно старый город, в котором жила от рождения: могла направлять заблудившихся посетителей туда, где стояли рикши и молодые люди с креслами-каталками (именно там лучше всего ловились женщины со стертыми ногами), к Индейской деревне (на самом деле пяти деревням разных племен), к Самой Большой Картине всех времен и народов (панораме Великой войны, для которой выстроили целый отдельный пантеон), к Храму майя, к Итальянскому павильону со святилищем Муссолини, к Украинскому павильону, откуда раздавались звуки Чикагского украинского хора в одни дни, Цыганского украинского струнного оркестра – в другие, создавая конкуренцию еженедельным хоровым собраниям в Павильоне науки и знаменитому радиоведущему Сету Паркеру с его шоу, в котором обычные люди исполняли религиозные гимны. Поток слов из репродукторов резко сократился на второй неделе, когда оглохшее руководство запретило передавать личные любовные послания молодых людей подружкам. Дон знала, как найти «Чернейшую Африку» с каннибалами из племени убанги, водное родео на бревнах, камеру хранения инсулина, где посетители-диабетики могли оставить лекарство в холодильнике, маленькую, но совершенно настоящую фабрику в павильоне компании «Файрстоун», где у вас на глазах изготавливали шины для автомобилей, которые по вашему индивидуальному заказу собирали на экспозиции «Дженерал моторс», так что уже вечером того же дня вы могли укатить домой на своей покупке. Стильные оксфорды несли ее по авенидас Старого Мехико, по мостам через каналы Венецианского карнавала, по Улицам Парижа, где в «Кафе де пэ» выступал «Оркестр Золотого Берега» Фредди Уильямса – единственный негритянский ансамбль на выставке. Ее энциклопедические знания росли и скоро уже включали менее известные достопримечательности: установленный на трех ногах миллионовольтный искровой разрядник Массачусетского технологического института, самую большую карту ВМ (рельефный макет США площадью шестьдесят три на сорок три фута), самую большую выставку миниатюр ВМ, самую длинную стойку для продажи содовой ВМ (которую сотрудникам аптечной сети «Уолгрин» пришлось в панике удлинять, так как ее не хватало на всех любителей газировки), Страну механических чудес, аттракцион «Попади в черномазого», где можно было искупать негра в чане с водой, если попасть мячом в цель, и Деревню лилипутов, где лилипуты-шоферы гоняли на автомобилях с одноцилиндровым мотором, а лилипуты-боксеры лупили друг друга на крошечном ринге.

Как и задумывалось, все это привлекало посетителей: 600 торговых агентов компании «Нордж» специальным поездом железной дороги Балтимор-Огайо из Филадельфии, 176 разносчиков газет из Буффало специальным поездом Нью-Йоркской Центральной железной дороги, 60 епископов Епископальной церкви, 180 работников Гражданского корпуса охраны окружающей среды по пути на юго-восток в лагеря по добыче сосновой смолы, 100 солдат Национальной гвардии Миннесоты. Руководители студии «Парамаунт» из Голливуда, члены благотворительного клуба «Лайонс» из Сент-Луиса, масоны из Форт-Смита, рабочие завода «Плимут» из Детройта, кредитные агенты из Милуоки, труженики резиновой промышленности из Акрона, розоводы из Пасадены – все прибывали специальными поездами железных дорог Рок-Айленд, Санта-Фе, Питсбург и озеро Эри, Чикаго и Восточный Иллинойс. Пятьсот служащих фабрики копировальной бумаги из Стерджиса, штат Мичиган, приехали тем же поездом, что и 270 членов Еврейского социалистического союза из Нью-Йорка. Нью-Йоркская центральная линия приняла обратно 5000 рабочих, уволенных из-за Великой депрессии, только чтобы удовлетворить потребность в специальных поездах. Избегая перегруженных железных дорог, целая армия фармацевтов из Огайо погрузилась на озерный лайнер, который вошел прямо в разветвленную систему бухт и причалов выставки, разметав флотилию гребцов, разминавшихся перед полуфиналом гонок на каноэ. Высадившись, они прямой наводкой перебросились в Павильон пищевой и сельскохозяйственной продукции, где 300-фунтовая негритянка тетушка Джемайма накормила их оладьями. Волна оголодавших огайских аптекарей хлынула в помещение, где хранилось 200 000 представленных на конкурс образцов консервированных и бутилированных продуктов, и некоторые дождались торжественного разрезания арбузов из Джорджии, прежде чем рассеяться и безнадежно смешаться с остеопатами из Миссури, Ассоциацией Техасской оперы, Чикагским клубом любителей кактусов, делегацией завода по выпуску кофезаменителя «Постун» из Батл-Крика и Ассоциацией производителей кирпича – все они были здесь в полном составе. На следующий день прибыли Ассоциация военных хирургов, батальон детей в инвалидных колясках из интерната для детей-калек Ла-Кросс, Итальянский национальный фашистский синдикат инженеров, Объединенные печатники Новой Англии, Нью-Йорка и Нью-Джерси, Гильдия брайлевского театра и «Ансьен комбатан» – группа ветеранов из Франции.

Как ни велики были эти группы, их численность не могла сравниться с теми, кто приезжал на ярмарку семьями на поездах, автобусах и автомобилях со всего континента. «Трибьюн» отправила тайных репортеров, замаскированных под обычных посетителей выставки, разоблачить происки кассиров, которые, сея слухи о пробках и невозможности припарковаться, отговаривали людей ехать в Чикаго на своих машинах. Представитель автобусной компании принес формальные извинения, провинившихся наказали.

Точно не на автобусах прибывали такие видные люди, как английский вице-консул, отмечавший день рождения Георга V в Бухте историй на Заколдованном острове; князь Людовико Потенциани из Италии, проинспектировавший Итальянский павильон в преддверии страстно ожидаемого трансатлантического перелета воздушной армады маршала Бальбо; Джордж Феррис, создатель колеса обозрения; генерал Джон Томпсон, создатель пистолета-пулемета; мистер Файрстоун, шинный магнат; миссис Джонс, асбестовая вдова. Из интересных Дон: княжна Александра Кропоткина, ведущая род напрямую от Рюрика. Ее встретили у ворот Двенадцатой стрит конные казаки, они же сопровождали по выставке ее инвалидное кресло – потомок Рюрика в Айове растянула щиколотку. Келли, мэр Чикаго, получил миниатюрный ключ от Деревни лилипутов из рук лилипутского мэра. Губернатора Северной Дакоты, князя Токугава Иэсато, махараджу Бароды, а также поверенных в делах Ирландского свободного государства и Румынии встречали бо́льшим или меньшим числом выстрелов из артиллерийских орудий. Лейтенант Тито Фалькони, итальянский ас, знаменитый тем, что пролетел вверх тормашками из Сент-Луиса в Джольет, пронесся над землей «на спине», приземлился вниз колесами, весь день на выставке подогревал ажиотаж перед прибытием колоссальных гидросамолетов Бальбо, а всю ночь кутил в кабаре «Пиратский корабль» Мари Луизы Техас Гинан, где смотрел фантастические и комические номера: балет, каскадеров на льду, метание ножей и цирк лилипутов. Джек Джонсон боксировал со всеми желающими, платя двадцать пять долларов тому, кто продержится против него раунд. Маркиз Гульельмо Маркони посетил Павильон радиотехники и осмотрел механическую диораму, на которой бесконечно показывали кораблекрушения до и после радио: во втором случае число жертв снизилось до пренебрежимо малой величины. Он свободно говорил по-английски без всякого конспекта, но когда ему пришло время обратиться через свое изобретение к народу Италии, вытащил из кармана бумажку и под бдительным оком князя Людовико Потенциани зачитал что-то с частыми упоминаниями Муссолини.

Были на выставке и августейшие особы попроще. Дон приятно побеседовала о туфлях с мисс Миртл Суав, победительницей конкурса красоты в городе Айрон-Ривер. Ни одного выстрела из орудий не удостоились леди Антрацит из Майнерсвилля в Пенсильвании и Королева мехов, которая торжественно прошествовала по Улицам Парижа в счастливом неведении, что французский посол заявил в госдепартамент дипломатический протест с требованием взорвать это безобразие к чертям собачьим; мисс Берта Байндер, Королева сахарной свеклы из Сибавинга в Мичигане; мисс Ардот Шнайдер, Любимица родео Калифорнии; Фанни Нат, победительница конкурса красоты в Джорджии, и небольшой контингент победительниц из Саут-Сент-Пола. Хелен Джонсон, которую на Всеамериканской молочной выставке в Сент-Луисе выбрали самой типичной деревенской девушкой США. Старейший лилипут и самый юный радиолюбитель. Королева Вишневого фестиваля в Мичигане. Мисс Верна Сокет, Самая Очаровательная Девушка пляжа. Оклахомские тройняшки.

Дон свободно дрейфовала с приливами и отливами гостей, чистила оксфорды дважды в день, меняла их на новую пару каждые две недели. У «Века прогресса» возник собственный разум, сохранявшийся несмотря на то, что одни посетители сменялись другими. Два здания на территории выставки были оборудованы кондиционерами, в том числе Иллинойский павильон, и он сделался любимым прибежищем усталых посетительниц, страдающих различными женскими недугами. На его большой тенистой веранде с видом на Авеню Флагов можно было попивать лимонад и чувствовать себя разом в центре всего и одновременно в стороне от толчеи, а современный холл с прохладным кондиционированным воздухом давал укрытие перевозбужденным и малокровным. В другом конце располагалась копия гостиной Авраама Линкольна и святилище Великого Освободителя, а посередине – лекционный зал, расписанный коровами и прочими иллинойскими буколическими сценами. Время от времени кто-нибудь более или менее известный выступал с лекцией перед большей или меньшей аудиторией. Особенно много мероприятий происходило здесь в особые дни (День Лютера, Филиппинский, Болгарский, Еврейский день, День штата Юта, День американского дома и так далее). Дон они интересовали исключительно потому, что привлекали натрудивших ноги филиппинок и жительниц штата Юта – десять тысяч каждый день – на веранду и в холл, где они жаловались друг другу на гинекологические проблемы.

Палатка мистера Грина размещалась в двух шагах от Иллинойского павильона. Именно там Дон и ее легконогим коллегам, или конкуренткам, выгоднее всего было подстерегать женщин, пришедших в неудобной обуви. Настолько выгоднее, что миссис Грин пришлось для прекращения ссор установить график – какая девушка когда там может находиться. Дон в целом предпочитала ходить, а не стоять столбом, но прохладный воздух и легкие деньги любила не меньше самого прожженного капиталиста, так что почти все свои смены проводила в Иллинойском павильоне.

Датский физик Нильс Бор, который выступал как-то вечером в лекционном зале и собрал преимущественно мужскую аудиторию, выглядел практически бесполезным с точки зрения продажи обуви: немногие дамы на лекции были обуты куда практичнее среднего и в любом случае пришли послушать про физику, а не гулять по ярмарке. Дон сачканула работу и пошла на лекцию отчасти потому, что слышала про Бора, отчасти из уважения к фундаментальной теореме выставки. Как не особо ревностный христианин, ходящий в церковь только на Пасху, Дон чувствовала себя обязанной посетить бесплатную лекцию Нильса Бора, раз уж все равно кормится от выставки, которая, если вычесть итальянских воздушных асов, летающих вверх тормашками, водное родео на бревнах, лилипутов и фигуристов-каскадеров, как будто бы целиком посвящена науке.

К тому же ни у одной девушки не было более подходящего к случаю наряда. Мистер Грин поручил в точности скопировать его с рекламного плаката выставки, которым обклеили сейчас весь Чикаго. Центральной и главной фигурой плаката была высокая, стройная, но притом мускулистая молодая женщина, стоящая на глобусе. Палец ее ноги размером со штат Висконсин указывал точно на Чикаго; вскинув голые руки над головой, она вбирала сноп бьющей с небес лучистой энергии. Композиция была многим обязана церковным изображениям дев в миг сверхъестественного зачатия или хотя бы озарения, однако контекст явственно говорил, что это другое сияние, может быть вроде рентгена, которым аппарат мистера Грина просвечивал ноги клиенток, только шло оно сверху, как космические лучи. Так или иначе, одеяние на женщине с плаката было фантастическое: длинная прозрачная юбка, развевающаяся на астральном ветру, а над узкой талией – сверкающая кираса (костюмеры мистера Грина изготовили ее из папье-маше и покрасили серебряной краской) с обтекаемыми стальными чашечками на грудях. В промежутке между ними (груди у девицы были очень широко расставлены) красовался девиз «Буду». Из соображений приличия и коммерции в версии наряда, надетой сейчас на Дон, ниже было приписано: «рассказывать вам про мою обувь!» Ансамбль завершал головной убор в виде распростершего крылья молодого орла, который как будто вылетал прямо из мозга молодой женщины. Дон и другие девушки носили его по очереди. В жаркие дни кираса немного мешала дышать. На лекции Нильса Бора Дон постаралась сесть так, чтобы за спиной никого не было. Если бы ее попросили снять головной убор, ей пришлось бы уйти или встать у дальней стены, потому что орел (чучело из ломбарда) был неотделим от ее прически.

В любом случае ее вдохновляющий образ, хоть и привлек одобрительные взгляды многих, в том числе самого Нильса Бора, ничуть не оживил лекцию. Дон маялась и страдала в точности как ребенок, который ждал, что на пасхальной службе Христос во славе сойдет с небес, а теперь слушает, как скучный пастор что-то бормочет про единосущность.

Про Бора она читала прошлым летом, когда просиживала долгие летние дни в Библиотеке Конгресса. Тысяча девятьсот тридцать второй год выдался для физики урожайным, так что писали о ней много – по большей части бойкие репортеры, которых интересовало одно: поможет ли наука выигрывать на скачках. Некоторые журналисты, впрочем, вроде понимали физику или, по крайней мере, умели занимательно о ней писать, что для Дон разницы не составляло. Сенсацией прошлого года стало открытие частицы под названием нейтрон, из которой состоит примерно половина материи во вселенной. Казалось бы, в таком случае наука должна была узнать о нем раньше. Однако из-за отсутствия заряда он долго оставался неуловимым. Его удалось вычислить, лишь распутав некую логически-математическую детективную историю, улики для которой требовалось добывать очень специфическими экспериментами. Жолио и Кюри проделали эти эксперименты в Париже, но неправильно истолковали результаты; Чедвик в Кембридже нашел верную разгадку, изобретя или открыв в процессе нейтрон, и подтвердил его существование еще серией опытов. Цепочку рассуждений, хоть и длинную, не составляло труда понять. Всё легко объяснялось аналогией с бильярдными шарами. Менее очевидной была часть, связанная с расщеплением атома. Чедвику и Жолио-Кюри требовалось выпустить протоны и нейтроны из ядерной тюрьмы. А для этого нужно было, чтобы шрапнель от разрушения нестабильных ядер била в цели иного типа и вышибала из них частицы. Широкой публике это объясняли аналогиями вроде «расколоть полено пулей».

Трудность заключалась в том, что, если следовать этой аналогии, щепки не просто падали на землю, а разлетались в стороны с энергией большей, чем сообщила пуля. Таким образом доказывалось эйнштейновское уравнение E = mc ² – энергия, приобретенная щепками, объясняла небольшую недостачу в массе полена. Массу можно превращать в энергию, более того, это превращение каждую секунду происходит в звездах. Что при этом получается фантастическое количество энергии, известно каждому по солнечному теплу, а ученым – по менее очевидным феноменам.

Все пересказанное обычные люди могли прочесть в газетах получше и в определенном смысле «понять» – это была физика бильярдных шаров, приправленная феноменом превращения материи в энергию. Однако Нильс Бор хотел говорить о других вещах, которые зрели в физике с середины двадцатых. По-видимому, он считал, что ленивые журналисты не уделяют им должного внимания, предпочитая писать о бильярдных шарах и пулях, что куда легче. Легче потому, что другие вещи понять трудно – настолько, что сам Бор, по его словам, не вполне их понимал. Длиннолицый датский ученый беседовал об этом с Эйнштейном в Англии и Бельгии, где Эйнштейн жил в последние месяцы, потому что на родине за его голову объявили награду в пять тысяч марок.

Заумность материала была бы не так страшна, умей Бор хорошо объяснять. Даже бестолковое объяснение дало бы слушателям хоть что-нибудь, работай микрофон как следует (или говори Бор чуть громче). Однако микрофон не работал, Бор говорил тихо, в зале плакал младенец, и Дон все труднее было убеждать себя, что она узнаёт из лекции что-то новое. Примерно то же можно было сказать почти о всех в зале – за исключением парнишки, сидящего перед Дон.

Парнишка был примерно ее сверстником и выглядел смутно знакомым. Он не первый раз нарочно попадался Дон на глаза. Он пытался поймать ее взгляд уже день или два. Ничего исключительного для выставки с миллионами посетителей, где работа Дон требовала быть как можно заметнее. Парни отличались по степени настойчивости. Трудно сказать, почему от некоторых ее воротило. От этого не воротило, хотя он и был назойливей многих. Пойти за ней на лекцию по квантовой механике было явным перебором, но Дон понравилось, что он сел впереди, где она могла его оценивать, а не чувствовать его взгляд затылком под боб-каре «Век прогресса». Он был худой, с густой шевелюрой, зачесанной назад с высокого лба и, видимо, давно не стриженной – от влажности отросшие волосы курчавились. И еще, что довольно необычно, он был в шортах. Нильс Бор вроде бы говорил о том, что некоторые объекты могут находиться в двух разных состояниях одновременно, и Дон подумала, что это вполне применимо к парнишке, чье положение на шкале мальчик-мужчина было неопределенным из-за шортов. Если теория доктора Бора хоть сколько-то верна, данный объект – мальчик и мужчина одновременно и, пристально за ним пронаблюдав и проведя некоторые эксперименты, она может узнать, кто именно. Более того: до ее эксперимента парнишка останется в неопределенном состоянии. Другими словами, речь не о том, чтобы ей выяснить, мальчик он или мужчина сейчас, ибо вопрос в такой формулировке не имеет смысла; просто она своим экспериментом вынудит его стать тем или другим, после чего его мальчишество или мужественность вместе с ее осознанием станут частью большего, запутанного состояния дел. Поэтому Дон продолжала его разглядывать. Ее удивило, что он внимательно слушает лекцию. Она-то думала, он пришел сюда с ней познакомиться. Еще больше Дон изумилась, когда парнишка вытащил из тощего портфельчика школьную тетрадку и принялся листать. Перед Дон кинетоскопически замелькали таблицы с числами, уравнения и схемы. Парнишка на миг замедлился на страничке, где (так крупно, что Дон смогла прочитать) было написано:

Несколько мгновений он уважительно смотрел на формулу, затем послюнил палец, перевернул еще несколько страниц уравнений, написанных, видимо, в прошлые два месяца (поскольку сейчас было 6/33), дошел до чистого листа и написал БОР.

Видимо, он почувствовал на себе взгляд Дон, так как обернулся и посмотрел ей прямо в глаза прежде, чем она успела их отвести. У него были изогнутые брови и красивое лицо эльфа, которое могло бы показаться озорным, не будь сейчас на нем написаны удивление и растерянность. Парнишка изобразил улыбку, пряча неловкость, и отвернулся, предоставив Дон наблюдать, как его шея и мочки ушей наливаются пунцовым оттенком красного. Она не знала, как это все понимать, но догадывалась, что там, где он учится, сачковать чемпионаты по поеданию арбузов и аттракцион «Искупай черномазого» ради лекций по физике и вести такие тетрадки – не метод нравиться девочкам. Дон невольно его пожалела, хоть и подозревала, что он по меньшей мере наполовину придуривается. Парнишка набросал несколько фраз, но минут через пять Дон заметила, что он вычеркнул фамилию «БОР» и еще крупнее написал «БРР!!! СКУЧНО!!!», после чего начал рисовать почеркушки в извечной традиции школьников на уроках. Сперва на бумаге появился летательный аппарат – некий гибрид ракетных гондол, скользящих по канатам высоко над ними, и огромного итальянского самолета из тех, что, если верить восторженным репортажам из самых больших репродукторов ВМ, взяли сейчас курс из ледяных широт к восточной Канаде. Ниже он набросал несколько зданий, которые, очевидно, должны были изображать выставку, а между ними – высокий пьедестал, на пьедестале – стройную длинноногую девушку с воздетыми руками, купающуюся в космическом излучении. Рисовальщик он был не великий, но точно ловил пропорции, так что получалось не совсем уж оскорбительно. По ходу дела он начал бросать на Дон взгляды – сперва короткие украдкой, потом, когда она не возмутилась, более долгие. Без сомнения, тут парнишка мог бы оправдаться тем, что рисует ее с натуры.

В качестве последней детали он изобразил нагрудник в форме двух артиллерийских снарядов и между ними слово «Буду», которое усилил цепочкой вопросительных знаков.

Это был первый ложный шаг. Должно быть, Дон поморщилась, потому что парнишка снова залился краской, превратил вопросительные знаки в восьмерки и приписал:

«пить с Диком содовую»

На это она никак не могла не улыбнуться. Тетрадка захлопнулась. Через несколько секунд (предварительно потревожив один ряд слушателей Бора по пути к проходу и другой – по пути к свободному креслу рядом с Дон) он уже говорил:

– Слышь, ты чо-нить разобрала? А то могу объяснить. И микрофон не понадобится.

Среди ветеранов из самых разных краев Дон научилась различать акценты и сразу определила в Дике бруклинца.

– Он говорит, что…

– Дон.

– Дик. Он пытается нам сказать… приятно познакомиться, Дон, – что истины образуют взаимоисключающие пары и нельзя получить одну без другой.

Дама перед ними, провинциальная матрона, до которой еще не добрались кардинальная реформа силуэта и прорыв в искусстве укладки волос, обернулась, глянула на Дика через очки в толстой оправке и недовольно шикнула.

Несколько минут спустя они уже шагали по Главной аллее к самой длинной стойке с газировкой ВМ.