1. Магнитогорск, Советский Союз. Канун Рождества, 1933 г. (одиннадцать недель спустя)

С закрытыми глазами Авроре почти верилось, что она снова в Монтане. Глубокий сухой снег приглушал все звуки, кроме скрипа снега под валенками. Онемевший от сухого морозного воздуха нос не ощущал запахов. Голодные спазмы в желудке были ей знакомы по дням американских скитаний. И лишь качающиеся под ногами доски лесов подтверждали, что промерзшая земля Великих равнин осталась далеко.

Глаза, однако, можно было прикрыть лишь на несколько секунд, иначе потом не разлепишь. Пар, рвущийся из легких – подниматься на леса было тяжело, – пробивался из-под шарфа, замотанного до половины лица, и застывал на ресницах и бровях. Ресницы у нее были длиннее, а брови короче, чем у остальных членов ударной рабочей бригады – сплошь мужчин. За четверть часа с тех пор, как они вышли из бытовки и начали взбираться на птичье гнездо из тросов, досок и проволоки вокруг шестидесятиметровой громады домны № 4, брови у мужчин покрылись густым инеем. Это доставляло легкое неудобство и выглядело по большей части комично.

Менее забавным и более опасным был лед на лесах. Заводское озеро – подпруженный плотиной участок реки Урал, – разумеется, замерзло еще несколько месяцев назад, причем на такую глубину, что на нем разместился целый городок домиков для подледного лова. Однако рядом с железобетонным основанием домны располагался охладительный бассейн для кипящей воды из мартеновских печей. Когда они работали, от бассейна поднимались столбы густого пара, и, если ветер дул в эту сторону, на веревках, досках и жердинах с неснятой корой, составлявших леса, нарастал многосантиметровый слой льда. Леса эти изначально не были особенно прочными – их возвели недавно, уже в морозы, когда магнитогорские работники тащили пиломатериалы и вообще все, что могло гореть, с товарных поездов и выросших рядом с подъездными путями штабелей под открытым небом. Каждая деревяшка, не сожженная на пути к домне и вносившая свою хиленькую лепту в сооружение, была крохотным чудом. Однако чудеса в Советском Союзе отменили, поэтому лед и сила тяжести усердно старались обрушить построенное.

Всякий вменяемый человек сейчас задавался бы вопросом, не окажется ли коллективный вес ударной бригады той соломинкой, что сломает спину верблюду. Физматов пытался успокоить их на сей счет, быстро сосчитав в уме общую массу льда на конструкции и сообщив, что в сравнении с ней суммарная масса бригады – шести недокормленных мужчин и одной относительно здоровой и крепкой Авроры – пренебрежимо мала.

Бригада остановилась. Впереди мостки упирались в грубо сколоченную лестницу, а за ней ныряли как бы под мышку четырехметровой ширины подъемнику, подходившему к домне под углом. Там скапливался пар, так что теперь проход загораживала стена сосулек, красновато мерцающих в отблесках расплавленного чугуна, текущего из домны № 3. Грязнов ушел вперед, взобрался по лестнице и на четвереньках пролез туда, где мог, лежа на спине, сбить сосульки молотком. Остальные работники встали на жердочке чуть шире их валенок, прислонились к клепаной обшивке шахты и закурили огромные «козьи ножки», которые перед выходом соорудили из махорки и старых номеров «Правды».

В начале этого года, когда Аврора притворялась обычной американской девушкой в Чикаго, они с ее парнем, Диком, раза два ходили в киношку. Дик любил гангстерские фильмы, так что они посмотрели картину с Джеймсом Кэгни. Авроре все эти автоматные перестрелки слишком живо напоминали недавние события, и она в отместку заставила Дика высидеть «Ярмарку штата» – комедию про американских кулаков. Так или иначе, перед фильмами показывали короткие мультипликационные журналы, чтобы развлечь более пунктуальных зрителей, пока опоздавшие занимают свои места. Стиль мультфильмов тяготел к юмористической гиперболизации – головы, ноги и руки рисовались вдвое больше натуральных. И теперь, глядя, как коллеги по ударной бригаде в огромных ушанках и огромных валенках, зажав в толстых рукавицах «козьи ножки» с сосиску размером, выдыхают в лунном свете дым пополам с паром – все это на шатких лесах, собранных из не пойми чего и держащихся на честном слове, – она вспомнила те мультики. Было бы смешно, не будь она здесь.

Физматов, которому в его возрасте не следовало вызываться добровольцем, догонял остальных, морозное дыхание из его ноздрей тут же уносил ветер.

– Давай-давай, поживей! – крикнул ему сверху Тищенко. – Бригада должна держаться в плотном строю, дабы мы не понесли ненужные потери!

Аврора гневно зыркнула на него, но даже будь Тищенко склонен обращать на такое внимание, он бы ничего не заметил за клубами морозного пара из-под шарфа, которыми сопровождался ее возмущенный вздох. Она воспользовалась передышкой, чтобы осмотреться. Ей еще не доводилось видеть Магнитогорск с высоты, если не считать того раза, когда она прыгала с парашютной вышки, а когда прыгаешь с парашютом, мысли заняты другим. По карте Аврора знала, что на западе лежат Уральские горы, но обычно они различались лишь как белая припухлость на горизонте, когда луна светила с восточной стороны. Тот факт, что сейчас они к востоку от Уральских гор, означал, что технически они в Сибири. Однако Аврора недавно проехала через Сибирь на поезде и знала, что до Тихоокеанского побережья отсюда много тысяч километров, а до Европы – рукой подать.

Заводское озеро очерчивало западную границу комплекса – язык не поворачивался пока назвать его городом. Комплекс занимал четырехкилометровую полосу бывшей степи между Заводским озером и уникальной залежью богатой железной руды, по которой гора Магнитная получила свое название. Северной частью полосы Магнитогорский металлургический комбинат, или ММК, контачил с остальным Советским Союзом, ибо, хотя в такую морозную ночь это казалось невероятным, бо́льшая часть СССР простиралась севернее. По крайней мере, в той стороне были аэродром и железнодорожная «станция» – место под открытым небом посередь степи, где останавливались поезда с людьми. Чтобы тут сойти, как обнаружили Аврора и те американцы, с которыми она прибыла, требовалось совершить некоторый прыжок веры.

Отсюда, если вы не против тащиться через завод минеральных удобрений, можно было дойти до элитных коттеджей магнитогорского революционного авангарда. Главная железнодорожная ветка продолжалась на юг, разрезая скопление бараков и палаток, где ютились заключенные вроде Физматова, до промышленного комплекса, созданного по подобию металлургического завода в Гэри, штат Индиана, только больше. Ибо Гэри был самым большим металлургическим заводом в мире, а товарищ Сталин хотел его переплюнуть.

Даже если вы, как Аврора, попадали в Магнитогорск, ничего не зная о производстве железа, вы успевали составить общую картину, идя вдоль путей к Социалистическому городу в южной части комплекса. Уголь привозили вагонами из других частей СССР и загружали в коксовые печи. Там его обжигали, превращая в высококачественное топливо, необходимое домнам, из которых первая, вторая и третья уже действовали. Домны работали за счет силы тяжести – железную руду и кокс засыпали сверху подъемниками. Материал постепенно оседал в нижнюю часть печей, претерпевая по дороге различные трансформации, пока не оказывался в зоне очень близко к уровню земли, где в него вдували перегретый воздух, и получался чугун. Он тек на юг к мартенам, где из него выплавляли сталь, а дальше ей на прокатных станах придавали те формы, какие находил желательными Народный комиссариат тяжелой промышленности, чьи указания поступали сверху, примерно как руда в домны, через Главное управление металлургической промышленности и Магнитогорский металлургический комбинат. Во всяком случае, ряд доменных печей располагался точно посередине комплекса и первым привлекал взгляд любого новоприбывшего, так что с наблюдательного пункта Авроры, пусть холодного и шаткого, открывался наилучший возможный вид.

В километре южнее прокатных станов начинались пологие холмы, и там Государственный институт проектирования городов старался показать себя с наилучшей стороны. Землянки, которые возвели самостроем различные национальные меньшинства и заключенные на разных стадиях расконвоированности плюс целая деревня, пришедшая пешком из Польши, сносили, и на их месте росли капитальные дома по проекту западных архитекторов, увлеченных лучезарными перспективами социализма. В этот час комплекс был ближе, чем когда-либо, к картине тихой Рождественской ночи. Домны и мартены работали круглые сутки, но внизу почти не было людей или машин. Самое примечательное исключение составляла штрафная бригада православных священников под надзором двух вооруженных парней не старше Авроры. Священники работали всю ночь, долбя ломами и заступами длинный курган мерзлой земли, который тянулся между подъездными путями и канавой, ведущей к озеру.

Физматов, видя полнейшее недоумение Авроры, объяснил ей, что происходит. Два года назад, когда строительство Магнитки только начиналось, проектировавшие ее западные инженеры заказали у «Сименса» некие турбины и заплатили за них советским золотом. Оборудование привезли из Германии и сгрузили рядом с путями – там оно и простояло под снегом и дождем 1932 и 1933 годы, так как по причине различных задержек устанавливать его было некуда. Тем временем потребовалась канава, и новоприбывших рабочих отрядили ее копать. Им нужно было куда-то девать вынутый грунт. Кучи земли вокруг сименсовских турбин росли и росли, пока не скрыли их целиком. Теперь турбины понадобились, чтобы запустить домну № 4, и откапывать их поручили этим изможденным священникам, которые в атеистическом Советском Союзе остались не у дел, но упорно не желали состригать длинные бороды и волосы. На морозе и то и другое покрылось густым инеем и тяжело раскачивалось, когда они долбили самодельными орудиями смерзшуюся в камень землю. Аврора, которую вообще-то крестили в их церкви (против воли родителей, но это другая история), пожалела несчастных попов, вынужденных трудиться в канун Рождества. Впрочем, они по-прежнему держались юлианского календаря, так что для них сочельник наступал двумя неделями позже.

Впереди Грязнов вскрикнул и ругнулся. Ритмический стук его молотка умолк.

– В чем дело, товарищ? – вопросил Тищенко. – Мы все тебя ждем.

– Молоток сломался, – проныл Грязнов. – Мне осколок в глаз отлетел.

– Положи боек в карман, насадим потом на новую рукоятку.

– Да в том-то и гадство, – объяснил Грязнов. – Рукоятка цела. Боек раскололся.

Он задом прополз к лесенке, спустился по ней очень осторожно – когда задубевшей рукой в толстой рукавице берешься за перекладину, трудно понять, крепко ли за нее ухватился, – протянул Тищенко вещественное доказательство, а затем совершил экстраординарный шаг – снял рукавицу, чтобы смахнуть слезы. Не дело, чтобы на таком морозе они текли по щеке.

– Куда ты бил?! – допытывался Тищенко. – Лед сам по себе не мог вызвать такую поломку.

– Должно быть, задел кожух подъемника. Там большие заклепки, они очень прочные. – До Грязнова начало доходить, что его допрашивают. – Это было случайно!

Физматов наконец догнал остальных и теперь протиснулся мимо Авроры, учтиво кивнув ей ушанкой. Он был вдвое старше остальных, и у него из-за обморожения не хватало двух пальцев на ногах.

– Товарищ Тищенко, если позволите? – спросил он. У него был серьезный голос, тихий и спокойный, без тени настороженной тревоги, которую привыкли слышать такие, как Тищенко. Акцент в его речи Аврора уже научилась узнавать как украинский.

После недолгого тягостного молчания Тищенко протянул ему несколько осколков металла.

– Если подъемник повредили – по неосторожности или с умыслом, – сказал Тищенко, – это серьезное дело. Дело для ОГПУ.

Грязнов напрягся.

– Не то чтобы я выдвигал такое обвинение, – продолжал Тищенко тоном, который, вероятно, считал успокаивающим и рассудительным, – но могут выдвинуть другие. Как говорят теперь там… – он кивнул ушанкой в сторону Соцгорода, но все поняли, что он имеет в виду нависавший над поселком отдел ОГПУ на вершине холма, – в каждом отстающем подразделении есть вредитель!

– По счастью, это место находится в ведении Комиссариата черной металлургии. – Физматов хохотнул. – И могу заверить вас, товарищ Тищенко, и любого, кого заинтересует этот вопрос, что у нас тут… – он показал обломки бойка на ладонях рукавиц, – чисто металлургический феномен! Я мог бы изложить техническим языком, но простыми словами дело обстоит так: при сильном охлаждении сталь становится хрупкой. Товарищ Грязнов, я верно предполагаю, что молоток хранился на улице?

Грязнов задумался над ответом.

– В очень холодном месте? – подсказал Шаймат, стоявший между Физматовым и Тищенко. Татарин, до приезда в Магнитогорск не видевший даже лестницы, не то что доменной печи, теперь благодаря комсомольской программе ликвидации безграмотности мог читать и писать. И он умел читать людей и ситуации лучше большинства.

– Да! – ответил Грязнов. – Холод страшный, как все мы знаем!

– А поднимающийся снизу пар, конденсируясь на подъемнике, нагревает его, – продолжал Физматов.

– Нагревает?! – фыркнул Тищенко. – По-вашему, здесь тепло?!

– Нет, но если бы мы принесли из лаборатории термометр, то, смею заверить, увидели бы, что подъемник значительно теплее вот этого… – Физматов вновь продемонстрировал на ладони обломки бойка. – Когда хрупкий от экстремального холода боек ударил по более теплой стали подъемника, он разлетелся, как разлетелось бы стекло от удара о чугунные перила.

– Тут вам виднее, – уступил Тищенко.

Учитывая, что сам Тищенко был от сохи, а Физматов получил докторскую степень в парижском университете, сказано было чересчур мягко, но Физматов, разумеется, благоразумно не стал на это указывать. Не стал он упоминать и о том, что разница между ними куда глубже. Ему уже вынесли смертный приговор, который потом заменили десятью годами в Магнитогорске. Тищенко, возможно, спрашивал себя: если меч революции решил пощадить Физматова, кто такой Тищенко, чтобы того изобличать?

– Думаете, эта… теория пройдет проверку в ОГПУ?

– Без всякого сомнения, – заверил Физматов. – Если им правда нечего больше делать, кроме как расследовать поломку молотка.

– Значит, все улажено! – воскликнул Шаймат. Он мимо Тищенко и Грязнова протиснулся к лестнице и начал взбираться по ней так, будто не замерз, а она не обледенела. – Я, пока сюда не попал, вообще молотка не видел! Когда мы вбивали колья для юрт в мерзлую землю, мы работали этим! Дешевле молотка – и искать не надо!

Он сунул руку в карман ватника и с гордостью продемонстрировал камень.

За несколько минут энергичной долбежки Шаймат расчистил проход. Тищенко, чтобы не терять времени даром, за эти минуты провел аналогию между их нынешним положением и тем, что он видел – или только слышал? – во время Гражданской войны, когда наступающие красные (они всегда наступали) встретили некую преграду в виде земляных укреплений, оставленных (всегда отступавшими) белыми, и вынуждены были ждать, когда саперы уберут препятствие. Шаймат в этой аналогии, разумеется, был доблестным сапером. Однако препятствием, которое требовалось устранить, были каким-то совершенно логичным для Тищенко, но недоступным для Авроры образом не просто ледяные наросты, но мировой капитализм, групповщина, евреи, пережитки крестьянской отсталости, оппортунисты, хулиганы, неистребимая контрреволюционность православной церкви, вредители, диверсанты, кулаки, петлюровская сволочь, национал-уклонисты, предатели, иностранные агенты, недобитые буржуи и белогвардейские элементы, а также их вольные или невольные пособники. При этом он иногда недоверчиво косился на Физматова и делал умоляющие жесты в сторону Авроры, как будто она уже почти завербована. Аврора со своей стороны дивилась его бешеной энергии и начинала подозревать, что пламенная речь для Тищенко – на самом деле способ согреться. Тищенко был агитатором – в СССР существовала такая должность. Возможно, ее удостаивался только тот, кто изначально находился в ажитации.

По счастью, Шаймат пробился на другую сторону под триумфальный хруст ломаемого льда, за которым последовал веселый перезвон падающих сосулек. Ближайший аналог рождественского благовеста, который Авроре предстояло услышать в 1933-м. «Ура!» – заорал Тищенко, бросаясь к лестнице, и опешил, увидев, что остальные предпочитают докуривать самокрутки или растирать снегом те части лица, где уже ощущались первые симптомы обморожения.

– Ура! – крикнула Аврора. – На штурм рубежа, товарищи!

Упомянутые товарищи были крайне удивлены, когда она в два часа ночи материализовалась в бытовке. Они сказали, что девушке тут делать нечего. Впрочем, теперь они приняли ее как своего рода талисман или чирлидера, так что наконец буркнули: «Ура!» – и двинулись к лестнице.

Подъем вывел их к верхней части домны. Часть оборудования здесь служила для загрузки в печь большого количества тяжелых компонентов – кокса, железной руды, различных минеральных присадок, часть – для вывода горячих газов, образующихся в процессе выплавки. Чтобы от них не загорелись подъемники и прочее оснащение, газы требовалось направить в газоотводы диаметром с туннели метро. Газоотводы варили из гнутых стальных пластин. Именно эти работы и тормозили пуск домны № 4 – отсюда замечание Тищенко про «отстающее подразделение». И потому-то в два часа ночи собрали ударную бригаду. Половину ее составляли сварщики – Грязнов, Иванов и Мышкин. Остальных придали им в помощь.

Они достигли «рубежа» – места, где обломанным суком торчал в пространство неоконченный газоотвод, – лишь с получасовым отставанием от графика, составленного агитатором. И все же слишком поздно для работника предыдущей смены, который – как стало ясно, как только Шаймат затряс его, пытаясь разбудить, – замерз насмерть. Он скрючился в обнимку со сварочным аппаратом, к которому прижимался в последние минуты жизни, пытаясь согреться. Силясь отделить закоченелое тело от аппарата, Шаймат дернул чересчур сильно, тело оторвалось, и он, потеряв равновесие, заскользил по незавершенному газоотводу. Ему удалось схватиться за кабель аппарата, но для этого пришлось выпустить мертвое тело. Через несколько секунд оно рухнуло на бетонное основание домны № 4 и разбилось.

– Что-то с Америкой неладно, – сказала Аврора, – вот я и поехала сюда.

– Насколько ж тогда худо в Америке, – заметил Шаймат, выразительно оглядывая сперва столовую № 30, затем свою хлебную пайку. – Пятьдесят грамм, Аврора. У тебя карточка в инженерную столовую, так ведь? Там ты получила бы сто.

– Я не голодная, – ответила Аврора, косясь в направлении домны № 4, где они с Шайматом и Физматовым полчаса собирали останки замерзшего сварщика. Потом Физматов ушел в зону. Обычные заключенные о пятидесятиграммовой хлебной пайке могли только мечтать. По счастью, Физматов был настолько очевидно важен для Магнитогорского металлургического комбината, что ему исхитрились выписать питание не хуже чем у любого комиссара.

Шаймат понял, что имеет в виду Аврора, и кивнул.

– Я боялся, ты заболела, – сказал он, изображая, будто чешет под мышкой.

Аврора узнала жест, преодолевающий все языковые барьеры. Она улыбнулась и мотнула головой, показывая, что у нее нет вшей – переносчиков тифа. Женское общежитие, где ее разместили, было относительно чистым.

– В Америке, если были сомнения насчет постели, я ложилась на полу.

Шаймат кивнул:

– Здесь в казахском поселке некоторые спят снаружи на деревянных скамьях.

Аврора подняла брови – они оттаяли и даже понемногу обретали чувствительность, так что она почти уверенно могла сказать, что не обморозилась.

– Там не сильно холоднее, чем внутри, – успокоил Шаймат.

Удостоверившись, что новенькая американка знает о профилактике тифа, Шаймат зачерпнул ложкой суп.

– Ты очень хорошо говоришь по-русски, – заметил он. – О, я бы не определил, потому что сам говорю по-русски так плохо! Но другие уверяют, не знали бы, что ты из Америки, думали бы, что выросла в Петербурге.

Теперь он звался Ленинградом, но в историческом контексте употреблять старое название было простительно.

– А я там и выросла, – ответила Аврора.