— Привет, приятель, — бледно улыбнулся Грип, когда Харри и Витт вошли в палату. — Я говорю «приятель». Два визита за день — это уже тянет на приятеля, разве нет?

— Мм.

— Или ты просто что-то забыл?

Харри сел рядом с больничной койкой.

— То, что мы где-то забываем, как правило, можно найти. И именно поэтому мы здесь. Это Хильде Витт, она психолог и специалист по восстановлению памяти под гипнозом.

— Вот как? — сказал Грип и непонимающе посмотрел на неё.

— Мы хотим, чтобы ты позволил загипнотизировать себя, — сказал Харри. — Чтобы доктор Витт смогла заглянуть в то, что у тебя спрятано в подсознании.

Грип дважды моргнул.

— Она может?

— Да, может, мы уже пробовали это на свидетелях.

— Правда? — спросил он и посмотрел на Витт с выражением, похожим на смесь заворожённости и испуга.

— Мы даже добивались признаний под гипнозом, — сказал Харри. — Жаль только, что в суде мы, конечно, не могли их использовать.

Грип почесал лоб.

— Я…

— Да?

Он надул щёки, выпустил воздух.

— Дайте мне подумать.

— Ты чего-то боишься, Грип?

Грип бледно улыбнулся.

— Когда кто-то собирается инспектировать твой подвал… ты бы тоже немного насторожился, Харри?

Харри криво улыбнулся.

— Как я уже сказал, ничего из того, что ты скажешь, мы не сможем использовать против тебя. Так что, если ты присваивал деньги на работе или спал с женой коллеги, это останется тайной между тобой и Витт: она обязана хранить профессиональную тайну. Но мы пытаемся остановить серийного убийцу.

Грип примирительно поднял руки.

— Я чертовски хорошо это понимаю, Харри, и всё, о чём прошу, — дайте мне немного времени. Пусть вся эта дрянь выйдет из организма, чтобы я мог яснее думать.

Дверь открылась, вошла медсестра и объяснила, что ей нужно сменить пациенту повязки, а это они предпочитают делать без посторонних в палате.

— Может, память вернётся сама, — сказал Грип. — Если нет, я, наверное, соглашусь на гипноз. Ладно?

Харри медленно кивнул.

— Хорошо, Грип. Отдыхай. Мы вернёмся.

— Что это тебе дало? — спросила Витт по дороге к парковке.

— Подтверждение, что он лжёт, — сказал Харри. — Он знает, кто пытался его убить. И по какой-то причине он больше боится рассказать нам об этом, чем того, что убийца вернётся и доведёт дело до конца.

Харри достал телефон. Убрал его обратно.

— Кто это был? — спросила Витт.

— Бывший работодатель.

— Ты врёшь.

— Да?

— Это женщина. Ты ухмыляешься.

— Работодатель — женщина, да, но я не ухмыляюсь.

— Ты ухмыляешься внутри. Я же вижу, я психолог.

— Господи.

Хильде Витт громко рассмеялась.

 

— Спасибо, что нашли время, — сказала Софи Гулльстранд.

— Да что вы, — сказал Харри. — «Эскорту» полезно немного полазить по подъёмам. И мне тоже.

Они припарковали машины у Трюванна и поднялись к башне, где стояли вдвоём, выдыхая морозный пар в луч света от фонаря. Оттуда открывался вид во все стороны: на юг — к городу и фьорду, на север — туда, где лес и необитаемая глушь тянулись во тьму на многие мили.

— Ужасно всё это, с убийствами, — сказала она. — Но по большей части это хороший и мирный город.

— По большей части, — сказал Харри и достал пачку сигарет. — Не возражаете, если я?..

Она кивнула. Он сунул сигарету между губами, заметил её взгляд и протянул пачку ей. Она рассмеялась.

— Хотите испортить двадцать лет воздержания?

— Простите, — сказал он и уже собирался убрать пачку в карман, когда почувствовал её руку на своей.

— Да плевать.

Она щёлкнула пальцем по пачке и вытащила сигарету.

— Дети только что съехали из дома, так что…

Харри прикурил ей.

— Белая зажигалка? Вы знаете, что Джими Хендрикс…

— И вы туда же? — вздохнул Харри.

Она затянулась, втягивая пламя.

— Значит, знаете и всё равно ею пользуетесь.

— Видимо, люблю жить опасно, — сказал Харри и прикурил свою сигарету.

Они выдохнули дым в темноту.

— Джим Моррисон, — сказала она. — Разве многие его тексты не просто немного банальные попытки казаться глубоким? Вроде «Let’s swim to the moon, у-у…»

— «Let’s climb through the tide», — улыбнулся Харри. — Согласен. Но парню только-только стукнуло двадцать, можно сделать ему небольшую скидку.

— Двадцать, и он отчаянно хотел быть Рембо. Кем вы хотели быть, когда вам было двадцать?

— Трудно сказать. Дедом. Во всяком случае, всем тем, чем не был мой отец. Хотя он в этом не виноват. А вы?

— Я хотела быть лучшей. Лучшей в школе, лучшей в картинге, самой популярной. Именно в таком порядке.

— Вы всем этим были?

— Я уделывала всех по всем предметам в школе и, будучи единственной девочкой в своей картинговой категории, обгоняла всех мальчишек. Ergo…

— Популярнее всех вы не были.

— Именно, — рассмеялась она и затянулась. — И это было совершенно нормально.

— Мм.

— Ладно, — сказала она. — Я хотела рассказать вам, что Ламай Неслунд завтра получит выплату по страхованию жизни.

— Вот как. И зачем рассказывать это мне?

— Причина, по которой я начальница таких, как Ксавье Клементс, в том, что я умнее. Я знаю, что вы приложили к этому руку и не рассказали нам всего, что знаете об этой смерти.

Харри ничего не ответил.

— Я хочу знать, что эти деньги не достанутся тому, кому они не должны достаться.

— Потому что, если это всплывёт, вы окажетесь в дурном свете?

— Мне вообще не нужен свет, Харри. Мне нужны перемены, и я собираюсь уйти с этой работы. Нет, я просто хочу услышать это от вас, потому что терпеть не могу несправедливость.

— Это не несправедливость, — сказал Харри. — Это соответствует замыслу страхового договора в том виде, в каком он заключён сторонами. Возможно, есть техническая деталь, которую страхователь неверно понял, но, мне кажется, вам не обязательно о ней знать.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда будем считать, что всё так.

Они продолжали курить в тишине, и, странным образом, это не казалось неловким.

— Кстати, раз уж мы заговорили о том, что это хороший город, — сказала она и кивнула на огни внизу. — Вы когда-нибудь чувствовали желание… смыться? Уехать от всего этого совершенства.

— Не потому, что всё было идеально, но пару раз я сбегал. А потом возвращался. Вы чувствуете такое желание?

Она пожала плечами.

— Видимо.

Она подняла сигарету как доказательство. Они пошли обратно к машинам.

— Эта встреча… — сказала она перед тем как сесть в «Теслу».

— …никогда не происходила, — закончил Харри и понадеялся, что «Эскорт» заведётся.

Когда «Тесла» бесшумно исчезла вниз по склонам к Хольменколлену, Харри остался сидеть и думать. Он нащупал бумажку в заднем кармане, вытащил её. Набрал номер, который был на ней написан.

— Да?

— Это Харри Холе. Мы встречались в сортире у «Шрёдера». Вы сказали, что должны мне услугу или что-то в этом роде.

 

Никто не сможет меня найти. Я так глубоко под землёй, за такими толстыми запертыми дверями, что они могут хоть сбрасывать бомбы, искать тепловыми дронами или спустить всех собак мира. Никто, никто меня не найдёт. Потому что это тайное место. Место, где мы с тобой можем монтировать наш фильм и придавать ему форму, чтобы нам никто не мешал, как скульптор, который отсекает от камня всё, чему там не место. Пока он не станет совершенным, пока не станет тем, чем и должен был стать.

Стэнли Кубрик и Найджел Галт непрерывно монтировали Eyes Wide Shut четыреста дней, Ричард Линклейтер потратил на Boyhood двенадцать лет. У меня нет столько времени. Честно говоря, я не знаю, сколько времени у меня есть, но часы тикают. Здесь так мёртво тихо, что я слышу, как стрелка каждую секунду дрожащим рывком перескакивает и замирает.

Грип уставился на меня, когда я стоял снаружи у его террасной двери, словно я был ему чужим. Но когда он наконец узнал меня, я увидел по нему, что он понял. Что я пришёл забрать его. И всё равно он открыл, впустил меня. Конечно, впустил, а что ещё ему оставалось?

Сюда не проникает ни звука, и наружу не выходит ни звука. Ни сигналов, ни музыки к фильму, ни криков о помощи — ничего. Только ход часов, шум вентиляторов и свет аппаратуры.

Отправить