Было за полночь, когда Грип отпер дверь своего дома на Фагерливейен в Дисене. Старый деревянный дом достался ему от родителей. Более двухсот квадратных метров на двух этажах плюс сад — для одного человека, конечно, непомерно много: и для жизни, и для содержания на фрилансерский доход в низкооплачиваемой отрасли.

В темноте он прислушался, прежде чем включить свет в прихожей. Джеронимо, французский бульдог, выкатился ему навстречу. Не из восторга от того, что хозяин наконец вернулся, а чтобы удостовериться, что всё как надо и можно возвращаться к любимому занятию — сну.

Тогда, когда они заводили собаку, никто вокруг не сказал этого вслух, но Грип знал, о чём все думали. Что это заменитель ребёнка, которого они не могут иметь. Которого, как выяснилось, не мог иметь он: с Андреа всё было в полном порядке.

Их брак начался со священника, у которого так дурно пахло изо рта, что, произнося «да», им пришлось отвернуться друг от друга, и продолжился тем, что через три месяца Андреа вернула себе прежнюю фамилию: фамилию Грип она ненавидела — слишком короткая, как она утверждала.

Когда выяснилось, что бесплоден он, Грип понял: это лишь вопрос времени — когда она его оставит. И действительно, она променяла его на парня с постоянным доходом, более длинной фамилией и хорошим качеством спермы. Она была настолько уверена в качестве его спермы, что позволила Грипу оставить Джеронимо. Тоже кое-что.

Он стянул ботинки и пошёл к кухонному уголку в глубине гостиной.

— Идём, Джеронимо, еда.

Ответила не собака, а темнота в гостиной.

— Я не понимаю команды.

Грип перестал дышать и машинально схватился за грудь. Джеронимо начал лаять.

— Спокойно, — сказал Грип, глядя на два красных огонька, зажёгшихся у кресла в глубине гостиной. — Никакой опасности.

Джеронимо перестал лаять, а Грип снова задышал.

Он всего лишь активировал голосовой датчик нового робота-пылесоса, стоявшего под книжной полкой. Ну что ж, в каком-то смысле приятно иметь хоть кого-то, с кем можно поговорить.

Он наполнил миску Джеронимо и поставил на плиту кастрюлю с водой. Опустил туда порционный пакет Fjordland с мясными котлетами, картошкой и гороховым пюре. Можно было воспользоваться микроволновкой — так было бы быстрее, — но он был согласен с Черно, который утверждал, что кастрюля вместо микроволновки — это то, что отделяет нас от животных. Пока Грип смотрел на воду и ждал, когда на дне появятся пузырьки воздуха, он думал о точке кипения. И о Черно.

Это было вскоре после того, как Черно приняли в компанию и в «Пайнвуде» устроили вечеринку. Все были там, кроме него. Потом Антон и Роберт объявили премьеру короткометражки и показали запись: Черно сидел, приклеенный скотчем к креслу перед пультом, шорты и трусы спущены до икр. Он дёргался, пытаясь освободиться, кричал и визжал, а Антон входил в кадр, поднимал к камере банку мёда из кладовой, приседал перед Черно и намазывал ему член мёдом. На мониторе позади Черно включили запись с Фелисией, кресло повернули к экрану, и Антон потащил к Черно свою собаку — овчарку.

Больше им посмотреть не дали: Фелисия вскочила и закричала, Полковник тоже поднялся, багровый от ярости, оттолкнул Антона и Роберта и выключил плёнку, пока те двое сгибались пополам от смеха. Полковник и Грип отправились в город, расспрашивали о парне в шортах и нашли его в жалком состоянии под мостом у площади Шоус. Черно был под чем-то, угрожал им маленьким ножом и, заикаясь, твердил, что всех их убьёт. Вместе Полковнику и Грипу удалось успокоить мальчишку и уговорить его вернуться в «Пайнвуд». Но только после того, как Полковник накинул на Черно своё шерстяное пальто и пообещал, что Антон и Роберт пожалеют.

Действие наркотика прошло, всё, казалось, было забыто и прощено, и с того дня Черно ходил за Полковником по пятам, куда бы тот ни шёл, и слушался малейшего его знака. Но заикание не исчезло. Оно держалось больше года и даже теперь — когда Черно прямо во время дубля мог заметить ошибку, например что частота кадров стоит на пятидесяти вместо двадцати четырёх, — могло возвращаться. Но, господи, кто хоть немного не заикается в стрессовой ситуации?

Грип вздохнул. Снова подумал о доказательствах, которые, возможно, сможет добыть. О риске, который это повлечёт. О том, не стоит ли просто позволить всему идти своим чередом. Может быть, это всё равно ничего не изменит, зато он сам не окажется втянут.

Пузырьки воздуха всё не появлялись, и вместо того, чтобы смотреть на воду, он стал наблюдать за Джеронимо, который беззаботно уплетал еду. Может, быть животным не так уж плохо. Может, пора перейти на микроволновку.

— Эй!

Грип снова застыл. На этот раз это был не робот-пылесос. Он посмотрел на террасную дверь, откуда донёсся голос. Почувствовал, как волосы поднялись по всему телу. К стеклу было прижато лицо. Сплющенное, с чертами, настолько растянутыми, что Грип сначала его не узнал. Но не лицо заставило его сразу понять, что он в опасности, а то, что этот человек держал в правой руке.

 

Теа Рууд плакала. Плакала с тех пор, как он ушёл в полночь, то есть больше двух часов назад, но слёзы всё равно продолжали течь.

Когда она услышала стук в дверь гостиничного номера, первой её мыслью было, что Кристиан передумал и вернулся.

Он объяснил, что им больше нельзя встречаться. Что все эти смерти заставили его остановиться и как следует подумать о том, что важно в жизни. И что это — surprise, surprise — семья. Что она, Теа, правда, занимает почётное второе место, но так уж вышло. Им лучше не общаться. Во всяком случае, какое-то время.

— Ты имеешь в виду, пока всё это не уляжется? — спросила она. — Ты боишься внимания прессы, что оно снова поднимет все слухи обо всех на площадке?

— И этого тоже, — ответил он. — Мы всё равно рано или поздно дошли бы до конца пути, Теа. Так что сейчас хороший момент, чтобы закруглиться.

Ей хотелось сказать, что в её голове «закруглиться» означает последний круг, но она этого не сделала. Не умоляла, не плакала, не говорила, что она же его Мэрион. Только кивнула, сказала «хорошо» и выпроводила его за дверь, пока у неё ещё оставалось хоть немного достоинства.

Она вытерла слёзы о пододеяльник, оставив на нём длинные чёрные полосы косметики, встала и подошла к двери. Перед тем как открыть, в голове мелькнула мысль: полиция предупреждала всех на съёмочной площадке быть осторожными; два часа ночи; надо бы спросить, кто там. Но дверь она уже открыла.

Это был не Кристиан.

— Привет, — сказала она, глядя на стоящего перед ней человека. — Вот это сюрприз.

— Можно войти на минуту? Это не займёт много времени.

Теа на мгновение помедлила, потом отступила в сторону и распахнула дверь. Гостья вошла, откинула глубокий капюшон, расстегнула куртку и села в кресло. Теа опустилась на край кровати.

— Ты, наверное, тоже не смогла заснуть, — сказала Кида Ширер, медленно стягивая перчатки.

Теа не знала, имеет ли новая режиссёр в виду её опухшее от слёз лицо или то, что она всё ещё полностью одета. Она покачала головой.

— У тебя кровь на руках.

Кида подняла одну руку к свету.

— У тебя острый глаз. Я думала, что всё смыла. Ты, может быть, не знаешь, Теа.

Она вертела руку так, будто разговаривала с ней, а не с Теей.

— Но вообще-то ты сейчас должна была быть мертва.

Теа вдавила пальцы в матрас под собой. Почувствовала, как её собственная голова кивает, будто тело знало что-то, чего мозг ещё не вполне понял. Кида взяла салфетку с подноса room service, вытерла руку и сунула салфетку в карман пальто.

— Да? Значит, Антон успел тебе это сказать?

— Да, — прошептала Теа. — Он сказал, что убьёт меня. Теперь это должна сделать ты?

Кида медленно кивнула.

— Он рассказал, как тебя должны убить?

Теа покачала головой.

Кида опустила правую руку во внутренний карман пальто.

Теа сидела неподвижно и лишь безучастно смотрела. Не потому, что боялась, а потому, что так было нормально. Если ей суждено умереть, значит, она умрёт. И, как сказал Кристиан, сейчас хороший момент, чтобы закруглиться.

Она услышала, как где-то снаружи церковный колокол отбивает тяжёлые удары. То есть ей показалось, что услышала, ведь она знала: между полуночью и семью утра в Осло все колокола, даже ратушный, должны молчать.

Теа резко вдохнула, когда Кида снова вынула руку из кармана пальто.

Уставилась на то, что та держала.

Это была небольшая книга.

Точнее, стопка листов формата А5, скреплённых вместе и прикрытых прозрачной пластиковой обложкой. Теа знала, что это такое: у неё самой был такой же экземпляр.

Это был сценарий фильма — shooting script.

— Это пересмотренная версия, — сказала Кида. — Та, которую Роберт написал по указаниям Антона и которую производственный офис разослал некоторым из нас в тот же вечер, когда умер Антон. Тебе её не прислали, но единственное крупное изменение в ней — ты погибаешь при бомбёжке ближе к концу первого акта.

Теа непонимающе смотрела на неё.

— П-погибаю?

— Да. Когда звучит воздушная тревога, ты находишься у Джеймса, а он не решается взять тебя с собой в бомбоубежище, потому что знает: тогда обнаружится, что он изменяет жене.

Теа медленно кивнула. Попробовала почувствовать, что хуже: умереть как Теа или как Грейс, её персонаж. И пришла к выводу, что как Теа было бы хуже. Но, значит, и эта роль не станет тем большим прорывом.

Она быстро рассудила, что ранняя смерть Грейс может объясняться одной из двух причин. Либо Антон в последнюю минуту решил, что так история станет лучше. Либо наконец сделал вывод из её ограниченного таланта и приказал Роберту как можно раньше выписать её из фильма, сохранив при этом большинство сцен, которые она уже отсняла.

Теа думала, что слёзы у неё кончились, но, очевидно, нет: они снова потекли.

— Тогда я не понимаю, почему меня ещё не вышвырнули из этого чертовски дорогого отеля, — всхлипнула она. — С такой историей мы ведь вчера сняли мой coup de grâce, и вы могли отправить меня домой.

— Возможно, — сказала Кида. — Но я до сих пор сидела и читала сценарий. Мы не можем вернуться к прежней версии: слишком много новых сцен уже снято. Но я написала вариант, где у тебя будет не меньшая, а более крупная роль. О мужской войне снято уже достаточно фильмов. Это шанс рассказать историю с женской точки зрения. О молодой незамужней женщине, которая должна бороться за своё место в мире, ввергнутом мужчинами в войну. О женщине, которую предали все, кто должен был быть ей ближе всех, но которая всё же отказывается терять веру в добро; которая, несмотря ни на что, готова подняться и бороться за нечто большее, чем она сама. Демократия, равенство, гуманизм, свобода. Прежде чем завтра я пойду с этим к нашему продюсеру, мне нужно знать, считаешь ли ты, что сможешь сыграть эту роль.

Кида достала из бокового кармана свёрнутую пачку листов и положила на журнальный столик.

— Я сказала, что это не займёт много времени, и не займёт, если ты скажешь «нет» прямо сейчас. Но если хочешь прочитать то, что я написала, прежде чем ответить, надо сделать это здесь и сейчас.

Теа посмотрела на бумаги на столе. Подняла первый лист и пробежала глазами.

— Если ты собираешься вставить всё это в сценарий, значит, что-то должно уйти.

— Да, — сказала Кида. — Там довольно много короля Хокона, а это ведь не история о нём.

Теа кивнула, взяла второй лист и стала читать быстро и сосредоточенно.

— Похоже, — сказала она после третьей страницы, — ты спрашиваешь меня, могу ли я сыграть одинокую женщину, которую бросил женатый мужчина и которая делает то, что должна, чтобы выжить, но при этом борется за то, во что верит.

Кида подалась вперёд в кресле.

— Как думаешь, можешь?

Теа вытерла последнюю слезу и почувствовала, как внутри поднимается что-то ещё. Не плач, а смех.

 

Бедный старый добрый Грип. Он сидит в кресле передо мной и выглядит таким испуганным. Разумеется, у него есть для этого причина. Сначала я рассказал ему о своём кинопроекте. О том, что он про блестящего, но никем не замеченного одинокого частнопрактикующего гинеколога, несчастно влюблённого в красивую беременную жену-модель своего сводного брата. Чтобы заглушить депрессию, гинеколог подсел на самодельный наркотик и находится на грани психоза, когда брат с женой приходят к нему на последнее УЗИ.

Гинеколог говорит, что плод в опасности, надо действовать быстро, и вводит её в наркоз. Когда она просыпается, то оказывается одна в частной клинике, закрытой на ночь. Она не понимает, что произошло, но видит, что всё ещё беременна, несмотря на швы после операции. Она добирается домой, но там никого нет. На следующий день заявляет о пропаже мужа, и полиция отправляется искать его — и брата, который тоже исчез. Она едет в государственную больницу проверить, не пострадал ли плод после вмешательства.

Пока она лежит там, полиция находит машину мужа на пустынной дороге. Вскрывают багажник и обнаруживают труп мужа с отрезанной головой и плодом в сгибе руки. В это же время его жена лежит с закрытыми глазами, и ей делают УЗИ. Она слышит, как обычно невозмутимая акушерка кричит и выбегает, зовя врача. Женщина открывает глаза и поворачивает голову к экрану. Там она видит плывущий, размытый контур чего-то, что может быть человеческой головой.

Это начало полицейской охоты на гинеколога, а также начало серии его зверских убийств бывших возлюбленных и их партнёров. Грип, конечно, выглядел потрясённым; другое меня бы разочаровало. Потом я показал ему проявленную плёнку, на которой Роберт вешается. Он боится, потому что, разумеется, понимает: я не могу просто показать ему кадры, раскрывающие, кто стоит за киноубийствами, а затем его отпустить.

Отправить